Лампа в пустыне

Юноша вошёл, исполненный заботливости радушного хозяина.

— О, послушайте, мне ужасно жаль, что заставил вас так долго ждать! Этот осёл-кхит куда-то исчез и оставил нас совершенно без напитков. Стелла, если мы не поторопимся, пропустим всё веселье! Давай, Монк, старина, скажи, сколько тебе налить!

Он остановился у стола.

Стелла отвернулась от окна и подошла к ним.

Лицо её было бледным, но она улыбалась.

— Капитан Монк пойдёт с нами, Томми, — сказала она.

— Что?

Томми резко поднял голову.

— В самом деле? Послушай, Монк, я очень рад! Тебе это пойдёт на пользу.

Монк тоже улыбался — слабо и мрачно.

— Не смешивай мне ничего крепкого, Томми! — сказал он. — И самому себе лучше не наливать слишком щедро. Помни, тебе ещё предстоит танцевать с леди Гарриет!

Томми скорчил гримасу над стаканами.

— Ладно, тогда тебе лаймового сока! Но ведь и тебе придётся с ней танцевать. Хоть какое-то утешение!

— Мне? — переспросил Монк.

Он взял стакан и протянул его Стелле. Та покачала головой.

Тогда он сам поднёс стакан к губам и выпил — так, словно пил за какое-то воспоминание.

— Нет, — сказал он затем. — Сегодня я станцую только один танец. И не с леди Гарриет Мэнсфилд.

— С кем же? — спросил Томми.

Ответила Стелла. В её голосе звучала странная смесь безрассудства и вызова.

— Не каждой женщине выпадает возможность танцевать на собственных похоронах, — сказала она. — Капитан Монк любезно согласился принять участие в моём погребальном празднестве.

— Стелла! — запротестовал Томми, покраснев. — Терпеть не могу, когда ты так говоришь!

Стелла тихонько рассмеялась, словно над причудами ребёнка.

— Бедный Томми! — сказала она. — Что значит быть таким молодым!

— Уж лучше быть сущим младенцем, чем циником, — прямо ответил Томми.

Глава III. Торжество

В тот вечер леди Гарриет пристально разглядывала будущую невесту в лорнет, и её тонкие, аристократические черты за всё время ни разу не смягчились. Перед ней предстала такая молодость и красота, какие редко доводилось видеть, но зрелище не доставляло ей ни малейшего удовольствия.

Леди Гарриет считала совершенно неприличным, чтобы Стелла танцевала накануне собственной свадьбы. Когда же выяснилось, что едва ли не каждый мужчина в зале успел пригласить девушку на танец, её неодобрение только усилилось.

Она вслух спрашивала то одну, то другую из своих приверженок, куда смотрит капитан Дэйкр, позволяя подобное поведение.

А когда Монк — сам Эверард Монк, который обычно избегал любых собраний в клубе и, насколько было известно, никогда не танцевал, если только находил хоть сколько-нибудь уважительный предлог отказаться, — закружил Стеллу в вальсе среди гостей, негодование леди Гарриет едва не переросло в гнев.

Весь офицерский состав, до последнего человека, оказался покорён.

— По-моему, это уже почти бесстыдство, — сказала она миссис Бёртон, супруге майора. — Она словно нарочно выставляет напоказ своё пренебрежение приличиями.

— Серьёзная ошибка, — согласилась миссис Бёртон. — После замужества мы не станем относиться к ней от этого лучше.

— Я ещё не решила, стоит ли вообще наносить ей визит, — объявила леди Гарриет. — Очень сомневаюсь, что разумно принимать в наш близкий круг особу, столь очевидно неподходящую для него. Разумеется, миссис Ролстон, — произнося это имя, она высоко подняла длинный заострённый подбородок, — вольна поступать по собственному усмотрению. Вероятно, она первой попытается приблизить к себе эту девушку. Но поступки миссис Ролстон и мои поступки — вещи совершенно разные. Она не слишком разборчива в знакомствах, и потому её мнение вполне справедливо считается ничего не стоящим.

— О, совершенно верно, — согласилась миссис Бёртон, посылая откровенно фальшивую улыбку приближавшейся к ним даме, о которой только что шла речь.

Рядом с миссис Ролстон шла миссис Эрмстед, жена полкового адъютанта, маленькая щеголеватая женщина, которую Томми давно прозвал Ящерицей.

Миссис Ролстон, жена военного врача, когда-то была хорошенькой девушкой. И теперь ещё случались мгновения, когда прежняя красота возвращалась к ней, словно последние отблески угасающего заката.

В обществе она держалась робко, но при этом оставалась единственной женщиной гарнизона, отказывавшейся следовать примеру леди Гарриет. Как говорил Томми, она была никем. Её влияние ничего не значило. И всё же она с тихой настойчивостью шла собственной дорогой, и никто не мог заставить её свернуть с неё.

Миссис Эрмстед открыто высмеивала её, однако, как ни странно, миссис Ролстон, по-видимому, вовсе не испытывала неприязни к острой на язык супруге адъютанта.

Она не раз оказывала той немалые услуги, а самым благодарным замечанием, на какое когда-либо сподобилась миссис Эрмстед, было то, что бедняжка так любит трудиться ради других, что позволять ей это — настоящее благодеяние.

Миссис Эрмстед охотно проявляла подобную доброту к кому угодно.

Когда обе дамы приблизились, леди Гарриет удостоила каждую особой улыбки, исполненной королевского снисхождения.

— Я ожидала увидеть вас среди танцующих, миссис Эрмстед, — сказала она.

— О, слишком жарко! — заявила миссис Эрмстед. — Чтобы танцевать в такую ночь, нужно обладать темпераментом саламандры.

Произнося эти слова, она бросила язвительный взгляд в сторону Стеллы, которую Монк вёл к наименее людному уголку танцевального зала.

Нежное лицо Стеллы раскраснелось, но это был восхитительный румянец распустившейся розы. Глаза сияли, словно звёзды. Весь её облик излучал счастье человека, достигшего заветной цели.

— Какое торжество! — заметила миссис Эрмстед. — Утешает хотя бы мысль, что этот цвет лица, словно у дикой розы, не переживёт лета. Капитан Монк выглядит удивительно не в своей тарелке. Наверняка он предпочёл бы здешние базары.

— Но сегодня Стелла Денверс просто очаровательна, — тихо произнесла миссис Ролстон.

Леди Гарриет услышала эти слова, и её орлиный нос тотчас вздёрнулся ещё выше.

— Как много людей не способны видеть дальше внешней оболочки, — заметила она.

Миссис Бёртон улыбнулась узкими глазами.

— Не думаю, что капитан Монк принадлежит к их числу, — сказала она. — Совершенно очевидно, что сегодня он здесь лишь ради соблюдения приличий. Шафер обязан быть любезным с невестой...

— ...каковы бы ни были его собственные чувства.

Лицо леди Гарриет несколько прояснилось, хотя мнение миссис Бёртон она ценила не слишком высоко.

— Возможно, именно этим объясняется удивительное благодушие капитана Дэйкра, — заметила она. — Он воспринимает внимание, оказываемое его невесте, как дань уважения самому себе.

— Возможно, после свадьбы его взгляды изменятся, — рассмеялась миссис Эрмстед. — Любопытно будет посмотреть, как станут развиваться события. Все мы знаем капитана Дэйкра. Я ещё ни разу не видела, чтобы он добровольно согласился остаться на втором плане.

Миссис Бёртон присоединилась к её смеху.

— Да он и на первом плане одного и того же представления долго не задерживается, — заметила она. — Удивительно, как легко удалось заманить его в брачную петлю.

— На такое способна только настоящая авантюристка, — заявила миссис Эрмстед. — Видно, ей уже не впервые приходится набрасывать лассо.

— Дорогая, — вмешалась миссис Ролстон, — простите меня, но такие слова вас недостойны.

Миссис Эрмстед беспечно подмигнула миссис Бёртон, причём сделала это с такой непринуждённостью, что её жест почти утратил свою язвительность.

— Бедняжка миссис Ролстон такого высокого мнения обо всех людях, — сказала она, — что, должно быть, раз сто на дню испытывает разочарование.

Опущенные уголки губ леди Гарриет выражали не меньше, чем могли бы выразить слова.

Миссис Ролстон с тревогой смотрела на Стеллу своими выцветшими голубыми глазами. За себя она не обиделась, но ей было невыносимо слышать, как девушку обсуждают с такой недоброжелательностью.

Никогда прежде Стелла не казалась ей столь ослепительно прекрасной, как в этот вечер, и миссис Ролстон страстно хотелось услышать от враждебно настроенных женщин хоть одно слово восхищения. Однако она прекрасно понимала, что надеяться на это бесполезно.

Поэтому она испытала облегчение, когда сам капитан Дэйкр неторопливо подошёл к ним, чтобы пригласить миссис Эрмстед на танец.

Улыбчивый, щеголеватый, довольный собой, завтрашний жених в этот последний вечер находил для каждого какую-нибудь беспечную шутку. Было очевидно, что временное невнимание невесты его нисколько не тревожит. Стелла могла веселиться сколько душе угодно, и он, по-видимому, намеревался поступать точно так же.

В прежние времена у него с миссис Эрмстед случалось немало любовных заигрываний, и все знали, что именно поэтому капитан Эрмстед терпеть его не мог. Некоторые даже намекали, будто однажды дело едва не дошло до серьёзной развязки. Но Ральф Дэйкр умел выходить из затруднительных положений и благодаря немалому такту сумел избежать скандала.

Маленькая миссис Эрмстед и теперь была не прочь пофлиртовать с ним, однако в последнее время относилась к нему с едва заметным пренебрежением. Почему — никто не знал.

Возможно, в тот душный весенний индийский вечер она снизошла до танца с ним скорее ради Стеллы, чем ради собственного удовольствия.

Но Стелла, очевидно, была слишком поглощена своими заботами, чтобы обращать особое внимание на поведение жениха.

Его любовные ласки были не из тех, которые принято расточать на людях. Они последуют позднее, когда молодые люди пойдут домой под сверкающим звёздами небом и станут прощаться на затенённой веранде, пока Томми будет беспокойно расхаживать по бунгало.

Она знала, что Ральф потребует этих ласк как своего права. И раз или два во время танца, вспомнив, каким настойчивым он бывал в дни ухаживания, Стелла невольно вздрагивала.

Она охотно ушла бы пораньше, лишь бы избежать в этот вечер всякой близости с женихом. Но выхода не было. Она обещала танцевать до самого конца и ради своей гордости не собиралась отступать перед злорадными взглядами, которые так неотступно следили за ней.

Танец с Монком быстро закончился, и он оставил её, ограничившись самыми краткими словами благодарности. Больше в тот вечер она его не видела.

Остаток вечера пронёсся в вихре веселья, которое почти ничего для неё не значило. Пожалуй, в целом это было легче вынести, чем вечер, проведённый в одиночестве.

Она знала, что, когда наконец придёт время ложиться спать, усталость будет столь велика, что она не сможет долго лежать без сна.

А ночь окажется такой короткой — ах, какой короткой!

И она продолжала танцевать и смеяться вместе с самыми беззаботными весельчаками. Когда всё наконец закончилось, даже самые суровые её критики вынуждены были признать, что её торжество было полным.

Она держалась словно королева на праздничном пиру и покинула место веселья тоже по-королевски: в рикше, которую везла целая команда развесёлых младших офицеров, небрежно одаривая улыбками всех, кто стремился заслужить её внимание.

Как она и предвидела, Дэйкр сопровождал эту процессию.

Он вовсе не собирался позволить лишить себя законных прав. Именно он в конце концов разогнал шумную, безответственную компанию у ступеней веранды, с царственным видом помог Стелле подняться и увёл её прочь от сопровождавших их смеха и приветственных криков.

Прижав её руку к своему боку, он отвёл девушку в самый тёмный угол веранды, откинул мягкую накидку с её плеч и заключил в объятия.

Стелла стояла в его руках почти неподвижно и напряжённо, не отвечая на объятия, но и не пытаясь освободиться.

Однако, когда его губы коснулись её шеи, она вздрогнула.

В этом прикосновении было нечто чувственное, невольно вызывавшее у неё отвращение.

— Ральф, — произнесла она, и голос её слегка дрогнул, — думаю, нам пора попрощаться. Сегодня я очень устала. Если не отдохну, завтра ни за что не буду готова.

Он издал невнятный звук, каким-то образом выразивший именно то, что она почувствовала при прикосновении его губ.

— Любимая... завтра! — прошептал он.

И снова поцеловал её — долго, настойчиво, с упорством, которое действовало на её измученные нервы почти невыносимо.

Ей представился гурман, смакующий любимое блюдо и причмокивающий от удовольствия.

В её голосе прозвучало раздражение, когда она слегка отстранилась и сказала:

— Да, я хочу отдохнуть хотя бы те несколько часов, что остались. Пожалуйста, пожелай мне спокойной ночи, Ральф! Я действительно устала.

Он тихонько рассмеялся, прижавшись щекой к её щеке.

— Ах, Стелла! — сказал он. — Какой королевой ты была сегодня! Я любовался тобой вместе со всеми остальными и готов поставить немалую сумму на то, что среди них не найдётся ни одного мужчины, который мне не завидует.

Стелла глубоко вздохнула, словно пыталась избавиться от давившей на грудь тяжести.

— Приятно, когда тебе завидуют, правда? — сказала она.

Он снова поцеловал её.

— Ах, какой же ты приз! — воскликнул он. — Всё зависело от того, кто успеет первым, а я никогда не любил медлить. Я сорвал плод, пока остальные только любовались им. Стелла — моя! Стелла — моя!

Между этими словами его губы властно, по-хозяйски прижимались к её губам, и она вновь невольно вздрогнула.

В тот вечер Стелла не могла ответить на его ласки.

Наконец он ослабил объятия.

— Какая же ты холодная, моя Полярная звезда! — сказал он. — Что случилось? Неужели ты волнуешься перед завтрашним днём, после такого-то триумфа сегодня? Ты всех покоришь, не сомневайся!

Она ответила таким ровным, бесцветным голосом, что сама едва узнала его:

— О нет, я не волнуюсь. Просто сегодня я слишком устала, чтобы что-либо чувствовать.

Он взял её лицо в ладони.

— Ну что ж, завтра в это время ты уже будешь целиком моей. Ещё один поцелуй — и я тебя отпущу. Колдунья! Чаровница! Никогда бы не подумал, что ты сумеешь заманить в свои сети даже старину Монка.

Она снова глубоко вздохнула, словно сгибаясь под тяжестью непосильного груза.

— Я тоже, — сказала она и устало подарила ему поцелуй, о котором он просил.

После этого он задержался ненадолго, возможно, поняв, что в тот вечер не сумеет пробудить в ней никакого искреннего отклика.

Её отчуждённость охладила бы любого менее пылкого мужчину. Но Дэйкр уходил, преисполненный столь блаженных ожиданий, что не придал ни малейшего значения очевидному отсутствию ответной радости с её стороны.

В его глазах она уже была его собственностью, а мысль о её счастье почти не приходила ему в голову.

Она приняла его предложение и, несомненно, прекрасно понимала, насколько выгодно устроила свою судьбу. На этот счёт у него не возникало никаких сомнений.

Стелла была молодой женщиной, отлично знавшей, чего хочет. Она сумела заполучить самого завидного жениха из всех доступных ей мужчин и едва ли собиралась теперь сожалеть о заключённой сделке.

И потому он беззаботно отправился своей дорогой, с небрежной щедростью бросив пару анна нищему, который следовал за ним по дороге, жалобно выпрашивая милостыню.

В эту удивительную ночь, ставшую свидетельницей окончательного торжества женщины, избранной им в невесты, Ральф был совершенно доволен собой и всем миром.

Он ничего больше не просил у богов, кроме того, что они уже соизволили ему даровать.

Любимец Фортуны, которому должен завидовать каждый мужчина.

Глава IV. Невеста

На следующий день товарищи Томми по службе заметили, что всю робость, подобающую столь торжественному случаю, проявлял не столько сама невеста, сколько её брат.

Когда он вёл сестру под руку по церковному проходу, лицо его пылало румянцем, а сам он смотрел прямо перед собой, словно не желая встречаться с устремлёнными на них взглядами. Невеста же шла гордо и уверенно, высоко подняв голову. В изгибе её прекрасных губ угадывалась едва заметная надменность, тень вызывающей улыбки. Всем присутствующим она казалась великолепным воплощением счастливой невесты.

— Неслыханная дерзость! — прошептала леди Гарриет, разглядывая гордое молодое лицо через лорнет.

— Ах, но как же она прекрасна! — пробормотала миссис Ролстон, и её поблёкшие глаза подёрнулись мечтательной дымкой.

— «Безупречна до порока, холодна до совершенства, великолепно пуста», — насмешливо процитировала маленькая миссис Эрмстед, на щеках которой застыл слабый румянец.

Да, Стелла была великолепна. Даже самые непримиримые её противницы вынуждены были это признать. В день своей окончательной победы она превзошла саму себя. Она сияла, словно королева, с величественной уверенностью в себе, совершенно непринуждённая и безмятежно равнодушная ко всякой критике.

У ступеней алтаря она одарила ожидавшего её жениха короткой приветственной улыбкой. На одно мгновение её спокойный взгляд остановился на смуглом лице шафера, но в глазах не мелькнуло ни искры узнавания.

Затем началось венчание, и Стелла исполнила свою роль с безупречным спокойствием.

Когда церемония закончилась, Томми нерешительно пригласил леди Гарриет и своего командира последовать за молодожёнами в ризницу. Они согласились. Полковник Мэнсфилд держался с особой шутливой важностью, которую нарочно напустил на себя по случаю торжества. Его жена шла рядом — прямая, с плотно сжатыми тонкими губами, суровая, всем своим видом выражавшая молчаливое неодобрение.

Невеста, откинув с прекрасного лица фату, стояла и смеялась вместе с мужем. На её нежных округлых щеках играл живой румянец. Даже леди Гарриет заметила, что он совершенно естественный, хотя прежде никогда не видела лицо девушки столь оживлённым.

Она чопорно приблизилась, и Ральф Дэйкр с изящной улыбкой взял жену под руку и подвёл к ней.

— Как любезно с вашей стороны, леди Гарриет! — воскликнул он. — Я очень надеялся на вашу поддержку. Позвольте представить вам мою жену!

В каждом слоге звучала гордость обладателя драгоценного сокровища. В ответ леди Гарриет снизошла до того, чтобы подставить невесте холодную щёку для поцелуя.

Стелла тотчас наклонилась и поцеловала её с такой непосредственной сердечностью, что тронула бы любого человека менее сурового. Но, по мнению леди Гарриет, именно эта порывистость всё и испортила. Она не любила порывистых людей.

Поэтому с ледяной сдержанностью приняла единственный дружеский шаг, который Стелле когда-либо предстояло сделать ей навстречу.

Но если леди Гарриет осталась невосприимчива к естественному обаянию девушки, то с её мужем дело обстояло совершенно иначе.

Стелла без малейшего усилия разрушила его напускную важность, протянув ему обе руки с простотой, которая сразу тронула его сердце. Он крепко сжал их по-отечески.

— Да благословит вас Бог, дорогая моя! — сказал он. — От всего сердца желаю вам обоим счастья.

Несколько секунд спустя она отвернулась от него с чуть дрогнувшим смехом и протянула руку шаферу. Но её пальцы не задержались в его ладони, а на короткие поздравления Монка она не ответила ни единым словом.

Десять минут спустя, когда Стелла выходила из ризницы вместе с мужем, миссис Ролстон неожиданно выступила вперёд и остановила её на глазах у всего собрания.

— Дорогая моя, — смиренно произнесла она, — милая, я знаю, вы мне позволите... Мне только хотелось сказать вам, как вы сегодня прекрасны и как горячо я молюсь о вашем счастье.

Это был смелый поступок, потребовавший немалого мужества.

Леди Гарриет, стоявшая поодаль, окаменела от неудовольствия. Она была ближе к настоящему гневу, чем когда-либо позволяла себе в присутствии столь ничтожной, по её мнению, особы, как жена полкового врача.

Даже сам майор Ролстон, человек на редкость невозмутимый, на мгновение растерялся от поступка жены.

Но Стелла... Стелла остановилась как вкопанная. В её глазах вспыхнул новый свет. В следующее мгновение она выпустила руку мужа и обеими руками обняла эту мягкую, увядшую женщину, которая осмелилась столь открыто встать на её сторону.

— Дорогая миссис Ролстон, — произнесла она не вполне твёрдым голосом, — как же это бесконечно добро с вашей стороны!

Когда Стелла поцеловала жену врача, в её глазах действительно стояли слёзы.

Этот непосредственный порыв сочувствия проник сквозь броню её сдержанности прямо к сердцу.

Когда она продолжила путь по церковному проходу рядом с мужем, лицо её удивительно смягчилось. Даже миссис Эрмстед не нашла ни одной язвительной насмешки, которую могла бы бросить ей вслед.

В улыбке, дрожавшей на губах Стеллы, было столько невольной печали, что она обезоруживала всякую критику.

За церковными дверями сияло ослепительное солнце. Его лучи с беспощадной силой пробивались сквозь навес.

Вокруг экипажа собралась любопытная толпа, желавшая посмотреть на свадебное шествие.

В ослеплённых глазах Стеллы она превратилась в колышущееся море незнакомых лиц.

Но одно лицо выделялось среди остальных — спокойное лицо великолепного слуги-сикха Ральфа Дэйкра, облачённого в белоснежные одежды. Он стоял у дверцы экипажа и почтительно поклонился, протянув руку, чтобы защитить платье невесты от колеса.

— Это Пётр Великий, — небрежно пояснил Дэйкр. — Человек исключительной честности, Стелла, и превосходный телохранитель.

— Здравствуйте, — сказала Стелла и протянула руку.

Она сделала это совершенно естественно.

За четыре недели пребывания в Индии она ещё не научилась относиться к местным слугам с презрением, а величественная осанка этого человека вызывала у неё почти такое чувство, словно перед ней стоял князь.

При виде её протянутой руки он быстро выпрямился, и Стелла заметила, как его серьёзное лицо внезапно озарилось сияющей улыбкой.

Затем он принял её руку и низко склонился над ней, так что на мгновение его лоб, покрытый тюрбаном, коснулся её пальцев.

— Да светит вам солнце всегда, моя мемсахиб! — произнёс он.

Позднее Стелла поняла, что и в этом жесте, и в этих словах заключалось молчаливое признание её своей госпожой — признание, которому предстояло превратиться в верность на всю жизнь.

Она села в экипаж, чувствуя в сердце тепло, совершенно не похожее на ледяные тиски, сжимавшие его всего полчаса назад, когда она приехала в церковь вместе с Томми.

Муж обнял её за плечи, когда экипаж тронулся, и крепко прижал к себе.

— О, звезда моего сердца, как ты великолепна! — сказал он. — Мне кажется, я женился на королеве. И ты даже не волновалась.

Она опустила голову, не глядя на него.

— Бедный Томми волновался, — сказала она.

Дэйкр снисходительно улыбнулся.

— Томми ещё совсем мальчишка.

Она тоже улыбнулась.

— Он ровно на год младше меня.

Дэйкр притянул её ближе, пожирая глазами.

— Ты, Стелла! — воскликнул он. — Ты неподвластна времени, как звёзды.

Она тихонько рассмеялась, не поддаваясь его объятию, но и не сопротивляясь открыто.

— Это всего лишь красивый способ сказать, что я гораздо старше, чем кажусь, — заметила она. — И ты совершенно прав. Так оно и есть.

Его рука властно притянула её.

— Ты — это ты, — сказал он. — И ты так божественно молода и прекрасна, что тебя невозможно мерить обычной меркой. Все они это знают. Вот почему тебя не приняли в своё общество с распростёртыми объятиями. Ты бесконечно выше их всех.

При этом намёке она слегка вздрогнула.

— Надеюсь, я не настолько необыкновенная, — сказала она.

Его объятие стало настойчивее.

— Ты единственная в своём роде, — сказал он. — Ты великолепна.

В его объятии чувствовалась едва сдерживаемая страсть, и Стеллу внезапно пробрала дрожь.

— О, Ральф, — сказала она, — не надо... не боготвори меня так сильно!

В её умоляющем голосе слышалась дрожь, но заключённая в нём печаль каким-то образом прошла мимо его сознания.

Он видел только её красоту, и от этого кровь бурлила в каждой жилке его тела.

Почти яростно он прижал её к себе.

И даже не заметил, что губы Стеллы слишком жалобно дрожат, чтобы ответить на его поцелуй, а её покорность объятию говорит скорее о безмолвном терпении, чем о радостной самоотдаче.

Он стоял, словно завоеватель на пороге только что приобретённого царства, и восторгался великолепием его сокровищ, потому что отныне все они принадлежали ему одному.

Ему даже не пришло в голову усомниться, что счастье Стеллы вполне равно его собственному.

Стелла была женщиной, к тому же сдержанной, но счастлива она была, несомненно счастлива.

С самодовольством он размышлял о том, что, если каждый мужчина в офицерском собрании завидует ему, то, вероятно, каждая женщина в гарнизоне охотно поменялась бы местами со Стеллой.

Разве он не любимец Фортуны?

Какой более счастливой судьбы могла бы пожелать любая женщина, чем стать его женой?