Лампа в пустыне

На этот раз в голосе Монка не было и тени иронии. Вопрос прозвучал резко и сурово.

Томми снова неуверенно взглянул на него.

— Конечно нет.

— Тогда почему ты это утверждаешь? На каком основании?

Монк спрашивал настойчиво, словно твёрдо решил добиться ответа.

И юноша ответил, хотя и несколько смущённо:

— Право, не могу объяснить, Монк. Я из тех дураков, которые многое замечают, но не умеют объяснить, откуда им это известно. Однако в том, что Стелла не испытывает к этому Дэйкру ни малейшей искры настоящей любви, я готов поклясться на смертном одре.

— Некоторые женщины вообще не придают подобным вещам особого значения, — сухо заметил Монк.

— Стелла не из таких! — горячо возразил Томми. — Ты её не знаешь. Она гораздо глубже меня.

Монк тихонько рассмеялся.

— О, ты достаточно глубок, Томми. Но при этом совершенно прозрачен. А вот твоя сестра, напротив, абсолютно непроницаема. Однако вмешиваться нам не следует. Вероятно, она прекрасно знает, что делает.

— Вот именно — знает ли? Не совершает ли она ужасный прыжок в неизвестность?

В голосе Томми звучала острая тревога.

— Ведь всё произошло с такой чудовищной быстротой! Подумать только, она здесь ещё и шести недель не прожила! Ни одна девушка не должна выходить замуж после столь короткого знакомства. Я ей так и сказал, а она... она только рассмеялась и ответила: «О, выбирать-то мне не из чего! Неужели ты думаешь, что я смогла бы наслаждаться жизнью с твоими ангелами в раю, пребывая в незамужнем блаженстве? Уж лучше остаться с тобой здесь, в аду».

И она действительно осталась бы, Монк. А это, вероятно, её погубило бы. Отчасти поэтому я и понял, что происходит.

— Женщины плохо с ней обращались?

Вопрос Монка прозвучал отрывисто, словно ему не хотелось обсуждать эту тему.

Томми посмотрел на него сквозь звёздный полумрак.

— Ты же знаешь, какие они, — прямо сказал он. — Они затравили бы кого угодно, стоит только леди Гарриет подать голос. С самого начала она решила смотреть на Стеллу косо, а все остальные, разумеется, последовали её примеру. Миссис Ролстон — единственная из всей компании, кто обращался с ней по-человечески. Но ведь она здесь никто, все ею помыкают.

А ведь Стелла ничуть не хуже самой лучшей из них — даже лучше! Какое право они имеют обращаться с ней как с изгоем только потому, что она самостоятельно приехала сюда ко мне? Это отвратительно! Это несправедливо! Что ещё ей оставалось делать?

— С мужской точки зрения её поступок кажется вполне разумным, — заметил Монк.

— Он и был разумным! Это был единственный возможный выход. А они именно за это решили отвернуться от неё, практически объявили ей бойкот. Что она им сделала? Какое право они имели так с ней поступать?

В голосе Томми кипело яростное возмущение.

— Хочешь знать почему? Я тебе скажу, — неожиданно произнёс Монк. — Таков закон стаи: растерзать чужака. А твоя сестра всегда останется для них чужой — замужем она будет или нет. Возможно, позднее они станут перед ней заискивать: Дэйкр умеет поставить себя в обществе женщин. Но в глубине души они всегда будут её ненавидеть. Видишь ли, она красива.

— Красива? — удивился Томми. — Знаешь, мне это никогда не приходило в голову!

Монк рассмеялся — холодно, с язвительной насмешкой.

— Разумеется! Тебе бы и не пришло. Зато Дэйкр это заметил. И ещё кое-кто из нас.

— Да пропади он пропадом, этот Дэйкр!

Раздражение Томми вспыхнуло с новой силой.

— Терпеть его не могу! Он ведёт себя так, словно оказывает всем величайшее одолжение. Когда он сегодня произносил свою речь, мне хотелось запустить в него бокалом.

— Но такие вещи делать нельзя, — укоризненно заметил Монк. — Ты, конечно, молод, но школьные годы уже позади. Не забывай, что Дэйкр пользуется гораздо большим успехом у женщин, чем у мужчин. Если твоя сестра в него не влюблена, то она едва ли не единственная женщина во всём гарнизоне, которая к нему равнодушна.

— Вот это-то и отвратительно! — кипятился Томми. — Он ухаживает за каждой встречной женщиной.

Они подошли к затенённому участку земли, тянувшемуся вдоль пыльной дороги на несколько ярдов. Лёгкий порыв ветра пробежал среди иссохших кустарников, вызвав таинственный шорох.

Окружённое ими бунгало смутно вырисовывалось в звёздном свете: деревянное строение с приподнятой верандой, к которой вела лестница. Из одной комнаты лился свет лампы под красным абажуром. Яркий багровый луч прорезал ночную темноту, словно бросая вызов великолепию звёздного неба.

Свет упал на лицо остановившегося Томми, обнажив тревогу и озабоченность.

— Можешь зайти, — предложил он. — Она наверняка уже готова. Заходи, выпьем чего-нибудь.

Монк остановился. Его смуглое лицо оставалось в тени. Казалось, он мысленно взвешивал какое-то решение.

Наконец произнёс:

— Хорошо. Только на минуту. Но послушай, Томми! Не вздумай дать сестре понять, что ты сделал меня своим доверенным лицом. Не думаю, что ей это понравится. И улыбнись, ради бога! Не ходи с таким видом, будто на твоих плечах лежат все семейные заботы! Вероятно, она вполне способна сама о себе позаботиться — как и все остальные.

Когда они вместе свернули на дорожку, ведущую к струившемуся из дома красному свету, Монк небрежно хлопнул юношу по плечу.

— Ты ведь немного женоненавистник, правда? — спросил Томми.

И Монк снова рассмеялся своим коротким, несколько горьким смехом, но ничего не ответил.

Глава II. Подсудимый

В комнате, освещённой лампой под малиновым абажуром, сидела в ожидании Стелла Денверс. Красноватое сияние мягко окутывало её, зажигая удивительные медные отблески в гладких кольцах уложенных волос. Она склонилась над длинными белыми перчатками, которые натягивала на руки. Её бледное лицо обладало необыкновенной выразительностью: тонкие, гордые черты, губы, нежные и чистые, словно лепестки цветка.

Услышав шаги под окном, она подняла глаза. Их звёздный блеск под прямыми чёрными бровями придавал ей неотразимое очарование. Несомненно, Монк был прав: она была красавицей, и молодость сияла в ней с почти ослепительной силой.

Пожалуй, не стоило особенно удивляться тому, что дамы полка встретили сестру Томми без особого восторга. Она появилась среди них совершенно неожиданно, пренебрегая условностями. Даже сам Томми ничего не подозревал о её приезде. Однажды, вернувшись с площадки для поло, он обнаружил сестру в холостяцком жилище, которое делил с тремя другими младшими офицерами. Её появление немедленно взбудоражило весь гарнизон.

Во главе с супругой полковника, леди Гарриет Мэнсфилд, полковые дамы единодушно осудили великолепную незнакомку, столь дерзко вторгшуюся в их круг и затмившую самых признанных местных красавиц. Единственным исключением оказалась миссис Ролстон, но с её мнением никто не считался.

Простое объяснение Стеллы никого не удовлетворило. Достигнув совершеннолетия и получив право на ежегодный доход в пятьдесят фунтов, она решила покинуть дом дальних родственников, которым была в тягость, и приехать к Томми — единственному своему близкому человеку.

Для местного общества этого оказалось недостаточно. Стеллу сочли чужачкой и объединились против неё.

Как заявила леди Гарриет, ни одна благовоспитанная девушка не решилась бы на столь необыкновенный поступок. Сама она вовсе не собиралась становиться покровительницей молодой особы, столь очевидно нуждавшейся в сопровождении старшей дамы. Если миссис Ролстон желает взять на себя эту обязанность — её дело. Поступок ничем не примечательной жены военного врача всё равно ничего не изменит. Леди Гарриет с удовлетворением отмечала, что остальные дамы слишком хорошо воспитаны, чтобы безоговорочно принять столь необычную девушку.

Единственным обстоятельством в пользу Стеллы было то, что она приходилась сестрой Томми. Томми считался весьма приятным молодым человеком, и ради него её нельзя было полностью исключить из полкового общества. Однако на тесные дружеские встречи её не приглашали, а в клубе ни одна из дам не проявляла к ней сердечности.

Зато офицеры держались совершенно иначе.

Они приняли Стеллу с восторгом — возможно, тем более пылким, чем холоднее относились к ней их жёны. Очень скоро все мужчины без исключения начали оказывать ей знаки внимания.

Младшие офицеры, делившие жильё с Томми, немедленно освободили для неё место. Они обращались с ней как с королевой, внезапно вступившей во владение своим законным царством. И Стелла приняла это царство с истинно королевским достоинством: с одинаковым спокойствием встречала любезности и пренебрежение, сохраняя тонкую сдержанность, которая не мешала ей быть приветливой, когда того требовали обстоятельства.

Миссис Ролстон охотно предложила бы ей приют, если бы Стелла пожелала. Но девушка была горда. Под внешним спокойствием скрывалась гордость, способная бурно восставать против унижения. Она не принимала ничьих одолжений.

Так, свободная от опеки и не связанная никакими условностями, Стелла продолжала жить среди своих недоброжелателей. Никто, даже Томми, не подозревал, насколько глубоко ранила её едва прикрытая враждебность. Она с горечью скрывала свою боль от всего света. Лишь брат и его суровый, несколько неприступный капитан смутно догадывались о её существовании.

Эверард Монк принадлежал к немногим мужчинам, которые не пали к её ногам. Постепенно Стелла уверилась, что он разделяет молчаливое неодобрение полковых дам.

И странное дело: это убеждение причиняло ей гораздо более глубокую боль, чем все оскорбления со стороны женщин. Почему — она и сама не могла понять.

Возможно, горячее восхищение Томми своим капитаном заставляло её особенно дорожить мнением Монка. А возможно, она слишком охотно читала осуждение в его серьёзных глазах.

Как бы то ни было, она многое отдала бы за то, чтобы он оказался на её стороне. Почему-то это было для неё важно — жизненно важно.

Но Монк никогда не присоединялся к толпе её поклонников. Он неизменно оставался учтивым, однако не искал встреч с ней. Быть может, у него находились более важные занятия.

Сдержанный, непроницаемый, холодный, он проходил мимо. И Стелла удивилась бы даже сильнее Томми, если бы услышала, как Монк назвал её красавицей: она была совершенно убеждена, что он не находит в ней никакого очарования.

Нелегко было прокладывать себе дорогу сквозь каменистые заросли предрассудков. Немало шипов впилось ей в ноги. Она не теряла мужества и ни разу не отступила, но бесконечная борьба неизбежно истощала её силы.

Через три недели после приезда, когда приближался ежегодный отъезд полковых дам в горы, Стелла обручилась с Ральфом Дэйкром — самым красивым и самым безответственным мужчиной в офицерском собрании.

По крайней мере, над ним её очарование имело безраздельную власть.

Он был влюблён слепо, почти до непристойной чрезмерности. Её красота с первой встречи вскружила ему голову, воспламенила кровь. Он страстно поклонялся ей и неутомимо добивался её расположения, мало заботясь о том, отвечает ли она на его чувства. Главное — в конце концов сделать её своей.

И когда Стелла наконец уступила его настойчивости, не без оттенка презрения, единственным всепоглощающим желанием Дэйкра стало поскорее скрепить их соглашение, прежде чем она успеет раскаяться.

Им владела безумная, неудержимая страсть — и далеко не впервые в жизни. Скрытая гордость Стеллы и её мягкая сдержанность делали девушку ещё желаннее в его глазах.

Он добился её руки и не стал задумываться, каким образом.

Женщины говорили, что Стелле необыкновенно повезло. Мужчины предпочитали воздерживаться от суждений.

Дэйкр дослужился до капитанского звания, однако особым уважением не пользовался. Товарищи по службе лишь пожимали плечами, когда речь заходила о нём, а командир полка, полковник Мэнсфилд, однажды назвал его «самым безумным сумасбродом из всех, кого мне доводилось встречать».

Никто, кроме Томми, не испытывал к нему открытой неприязни. Да и у Томми, как справедливо заметил Монк, не было для этого достаточных оснований.

Сам Монк, до недавнего времени живший с Дэйкром в одном бунгало, утверждал, что ничего против него не имеет. А уж он-то, несомненно, располагал всеми возможностями составить о человеке верное мнение.

Ведь Монк не был ни глупцом, ни безумцем, и от его молчаливой наблюдательности мало что ускользало.

На завтрашней церемонии Монку предстояло быть шафером. Эту обязанность почти навязал ему Дэйкр, который, как ни странно, разделял восхищение Томми своим чрезвычайно замкнутым сослуживцем.

Особой дружбы между Монком и Дэйкром не было. Каждый привык жить по-своему, совершенно независимо от другого. Они оставались не более чем случайными знакомыми, и обоих это вполне устраивало. Однако Дэйкр, несомненно, испытывал к Монку известное уважение и в его присутствии проявлял осторожность, о которой не считал нужным вспоминать при общении с другими мужчинами. С Монком он всегда держался осмотрительно, никогда не чувствуя себя вполне уверенно.

Подобную неуверенность испытывали рядом с Монком и другие. Никто, кроме Томми, не мог с уверенностью сказать, что он за человек. Один только Томми безоговорочно принимал его таким, какой он есть, и восхищался им от всего сердца.

По настойчивому желанию юноши они договорились, что после предстоящей свадьбы, когда каждый из них лишится соседа по дому, Монк поселится вместе с ним. Томми был в восторге от этой мысли и с удовольствием подозревал, что сам Монк тоже не прочь осуществить задуманное.

С появлением Стеллы Зелёное бунгало стало гораздо уютнее, и Томми намеревался сохранить этот уют. Он был уверен, что их вкусы с Монком вполне совпадут.

И вот теперь, накануне свадьбы сестры, мысль о будущем совместном житье оставалась для него единственной светлой стороной всего происходящего. Когда они подошли к ступеням веранды, Томми уже собирался с присущей ему непосредственностью сказать об этом.

Но слова так и не сорвались с его губ.

Красноватый свет лампы упал на обращённое вверх лицо Монка, и что-то — что-то в выражении этого лица — заставило Томми на мгновение умолкнуть.

Монк смотрел прямо на освещённое окно, где виднелась прекрасная женщина, глядевшая в ночную темноту.

И глаза его больше не были холодными и безучастными. Они горели — страстно, пылко, с необыкновенной силой.

Томми забыл, что собирался сказать, и только смотрел на него.

Мгновение прошло — едва ли оно длилось даже целое мгновение. Монк двинулся дальше своей обычной спокойной, уверенной походкой.

— Твоя сестра уже готова и ждёт, — произнёс он.

Они вместе поднялись по ступеням. Девушка, сидевшая у открытого окна, величественным движением поднялась и шагнула им навстречу.

— Привет, Стелла! — начал Томми. — Надеюсь, я не слишком опоздал. Сегодня в собрании они потратили чертову уйму времени на тосты. Один был за тебя, и мне пришлось отвечать. А я понятия не имел, что говорить. Капитан Монк считает, что я ужасно всё испортил, хотя из деликатности и не признаётся.

— Напротив, я одобрительно восклицал «Правильно!» при каждом твоём запинании, — сказал Монк, слегка поклонившись и пожимая протянутую Стеллой руку.

— Вы были на редкость великодушны, — сказала Стелла с лёгкой улыбкой.

В её словах слышалась едва уловимая насмешка, но она говорила спокойно и с безупречной учтивостью.

— Надеюсь, капитан Монк, обязанности шафера не окажутся для вас слишком обременительными. Ведь вам придётся заботиться о том, чтобы все участники церемонии остались довольны, не так ли?

Её сдержанная ирония, как и улыбка, словно заранее пресекала всякую попытку проникнуть в её мысли. В ответной улыбке Монка было нечто похожее. Сдержанность встретилась со сдержанностью.

— Надеюсь, в этом отношении мои обязанности не будут слишком тяжёлыми, — ответил он. — Впрочем, я пришёл сюда не в качестве шафера.

— Я рада, — сказала Стелла. — Не хотите ли войти и присесть?

Она пригласила его в комнату царственным жестом, но в её приглашении совершенно не чувствовалось теплоты. Зато Томми поспешил вперёд с обычным радушием.

— Да, заходи, выпьем чего-нибудь! Ночь душная. Становится чертовски жарко. Стелла, тебе повезло, что ты уезжаешь отсюда.

— О, мне необыкновенно повезло, — ответила Стелла.

Они вошли в освещённую комнату, и Томми отправился за напитками.

— Присядьте, пожалуйста, — повторила Стелла.

Её голос был глубоким и чистым, и заключённая в нём музыка заставила Монка задуматься, не поёт ли она.

Он сел напротив неё. Стелла с видом полной поглощённости снова занялась застёжками перчаток.

Через минуту она заговорила, не поднимая глаз:

— Значит, завтра вы собираетесь поселиться здесь?

— Таков план, — ответил Монк.

— Надеюсь, вам с Томми будет вполне удобно. Несомненно, с вами он будет гораздо счастливее, чем был со мной в последние недели.

— Не понимаю, почему, — сказал Монк.

— Правда?

Она слегка нахмурилась, продолжая возиться с перчаткой.

— Видите ли, моё пребывание здесь нельзя назвать особенно удачным. Думаю, бедный Томми очень тяжело это переживал. Он любит, когда вокруг царит дружелюбная атмосфера.

— В моём обществе ему вряд ли удастся её найти, — заметил Монк.

Она на мгновение улыбнулась.

— Возможно. Но, думаю, он будет рад избавиться от семейных забот. Они легли на него довольно тяжёлым бременем.

— Он будет сожалеть о вашем отъезде, — сказал Монк.

— О, разумеется, в какой-то степени. Но скоро оправится.

Она неожиданно подняла на него глаза.

— Вы все, должно быть, вздохнёте с облегчением, когда я наконец благополучно выйду замуж, капитан Монк.

На секунду или две воцарилось молчание.

Монк смотрел ей прямо в глаза, но в его взгляде не было ни теплоты, ни даже особого интереса.

— Право, не понимаю, почему вы так говорите, мисс Денверс, — наконец произнёс он сухо.

Руки Стеллы в белых перчатках сжались. Дыхание её несколько участилось, но держалась она по-прежнему царственно, даже высокомерно.

— Лишь потому, что прекрасно понимаю, каким источником беспокойства стала для всей добропорядочной части нашего общества, — небрежно ответила она. — Надеюсь, я не ошибаюсь, причисляя вас к этой категории?

Он уловил вызов в её голосе, хотя она и преподнесла его весьма изящно. Что-то неукротимое, яростное всколыхнулось в нём, готовое принять этот вызов.

Но он подавил порыв. Выражение его лица осталось совершенно непроницаемым.

— Не думаю, что могу претендовать на принадлежность к какой-либо иной категории, — ответил он. — Но это ещё не делает меня частью общества. Я предпочитаю держаться особняком.

Её голубые глаза слегка сверкнули.

— Как ни странно, у меня те же предпочтения, — сказала она. — Мне никогда не хотелось быть частью толпы. Я люблю независимость, что бы там ни говорили окружающие. Хотя прекрасно понимаю, что для женщины подобные склонности считаются опасными. Женщина должна всегда подчиняться установленным правилам.

— Я никогда не изучал этот вопрос, — ответил Монк.

Он говорил отрывисто. Признания Томми пробудили в нём чувства, которым невозможно было дать выражение. Всё его существо с почти гневным отвращением противилось обсуждению этой темы со Стеллой. Теперь, когда события зашли так далеко, никакие разговоры уже ничего не могли изменить.

Он снова заметил, как она слегка нахмурилась.

Затем Стелла откинулась на спинку кресла и подняла руки, словно утомившись разговором.

— Другими словами, вы избегаете всего, что связано с женщинами, — сказала она. — Как благоразумно с вашей стороны!

В комнату неожиданно влетела большая белая ночная бабочка и принялась биться о ламповый абажур.

Монк следил за ней с мрачной сосредоточенностью.

Глаза Стеллы были полуприкрыты. Казалось, она совершенно забыла о присутствии гостя, сочтя его несущественной подробностью обстановки.

Молчание между ними становилось всё глубже.

Внезапно что-то произошло.

Трепещущее создание добралось до пламени и, оглушённое, упало на стол.

Почти в то же мгновение Монк быстро и бесшумно наклонился вперёд и раздавил бабочку сжатым кулаком.

Стелла резко вдохнула. Её глаза широко раскрылись. Она выпрямилась.

— Зачем вы это сделали?

Он снова посмотрел на неё. В его глазах тлел какой-то скрытый огонь.

— Она шла навстречу гибели, — ответил он.

— И вы решили ей помочь!

Он кивнул.

— Да. Долгая агония меня не привлекает.

Стелла тихонько рассмеялась, но в её смехе слышалась насмешка.

— Ах, значит, это был акт милосердия? А по вашему виду этого никак не скажешь. Более того, милосердие — едва ли не последнее качество, которое я могла бы вам приписать.

— Не думаю, — очень тихо произнёс Монк, — что вы вправе судить обо мне.

Она подалась вперёд. Он увидел, как тяжело вздымается её грудь.

— Разве это не ваша привилегия? — спросила она. — Ведь я... я всего лишь подсудимая, стоящая перед судом. И, подобно этой бабочке, уже осуждена — без всякого милосердия.

Он резко поднял брови.

На мгновение его лицо приняло выражение человека, которому неожиданно нанесли удар в спину.

Затем быстрым усилием воли он овладел собой.

В ту же секунду Стелла поднялась.

Она улыбалась, и на её щеках выступил румянец. Она взяла со стола веер.

— А теперь, — сказала она, — я собираюсь танцевать. Всю ночь напролёт. Каждый офицер нашего собрания, кроме одного, уже пригласил меня на танец.

Он мгновенно вскочил.

Один порыв он сумел подавить, но даже его выдержке существовал предел.

Он заговорил, словно доведённый до крайности:

— Вы подарите мне один танец?

Она посмотрела ему прямо в глаза.

— Нет, капитан Монк.

Его смуглое лицо внезапно приобрело упрямое выражение.

— Я танцую редко, — сказал он. — И сегодня вовсе не собирался танцевать. Но один танец с вами я должен получить. Непременно.

— Почему?

Её вопрос прозвучал звонко и отчётливо, словно удар хрусталя. В глазах тоже появилась холодная, хрустальная твёрдость.

Но Монк не отступил.

— Потому что вы были ко мне несправедливы. И теперь должны возместить причинённую обиду.

— Я... была несправедлива... к вам!

Она произнесла эти слова медленно, не отводя взгляда.

Он сделал резкое движение, словно удерживая рвавшуюся наружу силу.

— Я не принадлежу к числу ваших гонителей, — сказал он. — Никогда в жизни я не позволял себе судить вас, а тем более осуждать.

Его голос дрожал, словно какое-то могучее чувство отчаянно боролось за власть над ним.

Они стояли друг против друга, и их встреча могла бы показаться открытым столкновением, если бы не глубокая дрожь в голосе мужчины.

Прошло несколько секунд.

Наконец Стелла заговорила. Теперь дрожала и она.

— Тогда почему... почему вы позволяли мне так думать? Почему всегда держались в стороне?

Её голос тоже дрожал, но глаза сияли — наполовину надеждой, наполовину тревогой, как у человека, ищущего давно погребённое сокровище.

Ответ Монка прозвучал совсем тихо, словно слова вырвались из глубины его души:

— Такова моя натура — держаться особняком. Я ждал.

— Ждали?

Обеими руками она вдруг крепко сжала веер, но её сияющие глаза по-прежнему не отрывались от его лица. Сердце трепетало, а она всё искала ответ.

Почти шёпотом он произнёс:

— Я ждал... когда придёт моя очередь.

— Ах!

Веер переломился в её руках. Она отбросила его почти яростным движением.

Монк резко отступил.

С мрачной, циничной улыбкой он вновь скрыл свою душу от постороннего взгляда.

— Разумеется, я был глупцом и прекрасно понимаю, что моя глупость для вас ничего не значит. Но теперь, по крайней мере, вы знаете, как мало у вас оснований ненавидеть меня.

Она отвернулась и подошла к открытому окну.

Стояла, слегка подавшись вперёд, словно пыталась в последний раз увидеть нечто, уже исчезнувшее из виду.

Монк оставался неподвижен и смотрел на неё.

Из соседней комнаты доносились беспечное напевание Томми и весёлый хлопок вытащенной пробки.

Наконец Стелла заговорила шёпотом. Когда она произносила слова, напряжение покинуло её тело, и она бессильно прислонилась к оконной раме.

— Да... но теперь я знаю это слишком поздно.

Он услышал её слова, хотя едва ли они предназначались ему.

Он позволил им раствориться в тишине. Время для разговоров прошло.

Секунды медленно отсчитывали время.

Стелла больше не двигалась и не говорила.

Наконец Монк отвернулся от неё. Он поднял сломанный веер и с каким-то странным благоговением спрятал его среди книг на столе.

Затем застыл, неподвижный, как гранит, и стал ждать.

Послышались шаги Томми, и через мгновение дверь распахнулась.