Лампа в пустыне

Но абсолютное, бескомпромиссное молчание, встретившее его непринуждённое предложение, тревожило. Дэйкр поспешил нарушить его, догадываясь, что чем дольше оно продлится, тем меньше шансов на благоприятный исход.

— Ну послушай! — дружелюбно настаивал он. — Неужели ты откажешь в такой малости товарищу, попавшему в беду? Я сделал бы для тебя то же самое и даже больше. И помни: на весах не только моё счастье! Мы должны подумать о… Стелле!

При этом имени Монк резко, почти яростно шевельнулся. Но когда заговорил, его голос оставался размеренным, каждое слово звучало отчётливо и остро.

— Да. И её честь, по-видимому, стоит для тебя примерно столько же, сколько собственная! Я думаю о ней — и только о ней. И, насколько я вижу, выход один.

— Вот как! — Полушутливая убедительность Дэйкра мгновенно сменилась наглостью. — И осуществить его должен я? Покорный слуга к вашим услугам!

Монк вытянул жилистую руку и медленно сжал кулак перед его глазами.

— Да, осуществишь именно ты, — сказал он. — Я держу тебя вот так.

Дэйкр невольно вздрогнул.

— Что ты хочешь сказать? Ты ведь не станешь такой… такой подлой собакой, чтобы выдать меня?

Монк издал звук, слишком полный горечи, чтобы назвать его смехом.

— Ты такая несусветная сволочь, что мне совершенно безразлично, отправишься ли ты к дьяволу. Меня заботит только одно: как защитить честь женщины, которой ты посмел рискнуть, как спасти её от публичного позора. Это будет нелегко, но возможно. И это будет сделано. А теперь слушай!

Голос его внезапно зазвенел жёстко, почти металлически.

— Если мы хотим скрыть от неё правду — а мы обязаны её скрыть, и скроем, — ты должен исчезнуть. Пропасть бесследно. Для неё ты должен умереть этой ночью.

— Я? — Дэйкр уставился на него с потрясённым недоверием. — Ты сошёл с ума?

— Нет.

Ответ прозвучал остро, как обнажённая сталь. Невозмутимость Монка исчезла. Лицо его потемнело от страсти; весь его облик выражал беспощадную решимость добиться своего.

— Но если ты воображаешь, что её безопасность можно обеспечить без жертвы, ты ошибаешься. Думаешь, я стану спокойно смотреть, как невинную женщину тащат вниз, до твоего скотского уровня? Как, по-твоему, она сама отнеслась бы к такому положению? Что сделала бы, если бы узнала? Я уверен, она покончила бы с собой.

— Но ей незачем узнавать! Она никогда не узнает! — В голосе Дэйкра прозвучало отчаяние. — Нужно только замять дело, и всё само собой забудется. Эта дьяволица не потрудится ехать за мной сюда. Зачем ей? Она отлично знает, что не имеет на меня никаких прав. Стелла — единственная женщина, у которой теперь есть на меня права.

— Ты прав, — мрачно подхватил Монк. — И её право — право порядочной женщины на порядочное обращение. Насколько это зависит от тебя и меня, она его получит. Вот почему ты сделаешь то, что я сказал: исчезнешь этой ночью, навсегда уйдёшь из её жизни и позволишь ей считать тебя мёртвым. Тогда я ручаюсь, что правда до неё никогда не дойдёт. Она будет в безопасности. Но промежуточного решения нет. Я не допущу, чтобы ей грозила проклятая опасность оказаться брошенной и опозоренной.

Он умолк. В лунном свете их взгляды встретились, как взгляды людей, сцепившихся в смертельной схватке.

Молчание между ними было страшнее слов. В нём таилось нечто невыразимое.

Наконец Дэйкр заговорил низким, хриплым голосом:

— Я не могу. Слишком многое поставлено на карту. И к тому же это ничем не поможет. Она всё равно неизбежно узнает.

— Она никогда не узнает, — неумолимо прозвучал ответ. — Что касается способов, я обо всём позаботился. В этой глуши скрыть твои следы нетрудно. Когда разнесётся весть о твоей смерти, никто не станет тебя искать.

Дэйкра передёрнула сильная дрожь. Он сжал кулаки. Он был словно человек перед своим палачом. Парализующие чары снова сковали его, стягивая шею подобно верёвке. Но жертвенность была чужда его натуре. С отчаянием в сердце он предпринял последнюю попытку вырваться.

— Всё это чудовищно! — сказал он. — Об этом не может быть и речи. Я отказываюсь. Дело зашло слишком далеко. По существу Стелла — моя жена, и будь я проклят, если позволю кому-нибудь встать между нами. Делай что хочешь! Я отказываюсь.

Неповиновение было его единственным оружием, и он бросил его в бой изо всех сил. Но едва произнёс эти слова, как понял безнадёжность попытки. Монк сделал одно стремительное движение, и лунный свет блеснул на отполированном дуле армейского револьвера. Он заговорил коротко, с ледяной твёрдостью:

— Выбор за тобой. Только если ты откажешься предоставить ей убежище вдовства — это сделаю я. В конце концов, для всех заинтересованных это был бы самый безопасный способ.

Дэйкр отступил на шаг.

— Собираешься меня убить, а?

Зубы Монка блеснули в страшной улыбке.

— Можешь и не отказываться, — сказал он.

— Верно! — Дэйкр смотрел ему прямо в глаза, скорее с любопытством, чем со страхом. — И, как ты предусмотрел, при таких обстоятельствах я не откажусь. Ты сэкономил бы время, если бы сразу изложил дело в таком свете.

— Сэкономил бы. Но я надеялся, что у тебя хватит порядочности поступить как следует без… убеждения.

Монк говорил сквозь зубы, но револьвер уже снова исчез в складках его одежды.

— Ты уйдёшь сегодня ночью. Сейчас же. И больше с ней не увидишься. Это понятно?

Борьба закончилась. Дэйкр не пытался сопротивляться. Он был не из тех, кто тратит силы на дело, заведомо обречённое на провал. К тому же в Монке сейчас ощущалась сила, которая сдерживала его и невольно внушала уважение. Дэйкр ненавидел этого человека за одержанную над ним победу, но не мог его презирать. Он понимал: Монк действовал из непреклонного чувства чести и того рыцарства, которое всегда сопутствует чести, — рыцарства, в котором ни одна женщина не заподозрила бы его.

Дэйкр твёрдо верил, что Монк относится к любой женщине исключительно бескорыстно, и, вероятно, именно эта уверенность ещё больше укрепляла власть Монка над ним. То, что он так сражался ради одного лишь принципа, было для Дэйкра непостижимо, но производило несравненно большее впечатление, чем защита, продиктованная личными чувствами. Монк был единственным среди его знакомых мужчиной, никогда не проявлявшим ни малейшего желания соперничать за женскую благосклонность и вообще не обнаруживавшим интереса к женским чарам. Поэтому его внезапно проявленная власть казалась неоспоримой. Уступая превосходящей силе, Дэйкр подчинялся скорее нравственному авторитету, чем физическому принуждению. И хотя его вынудили к этому против воли, он уважал силу, заставившую его уступить. Безмолвный жест согласия выразил это, когда он отвернулся, прекращая борьбу.

Он упорно сражался и потерпел поражение. Это было горько, но, в конце концов, своё он уже получил. Первый горячий восторг начал проходить. Любовь в дикой глуши не могла длиться вечно. Она была слишком пылкой, чтобы оказаться долговечной. И, вполне в своём духе, он подумал, что холодная красота Стеллы всё равно недолго удерживала бы его. Ему нравилось нечто более страстное, более живое. К тому же его натура требовала известной доли поклонения со стороны предмета желания, а здесь этого явно недоставало. Стелла, по-видимому, умела скорее принимать, чем отдавать, и временами это слегка раздражало его. Ему казалось, что она в самой своей основе неспособна на глубокое чувство. Хотя пока это не сказывалось на их отношениях, он смутно сознавал, что именно поэтому она не удержит его навсегда. Так что, когда первое потрясение пройдёт, он найдёт утешение. Конечно, он не станет разбивать себе сердце из-за неё или какой-либо другой женщины, да и не льстил себя надеждой, будто она разобьёт своё сердце из-за него.

А пока он приготовился философски пожать плечами перед неизбежностью. Всё могло сложиться гораздо хуже. И, возможно, в общем и целом безопаснее было повиноваться приказу Монка и уйти. Открытый скандал оказался бы для него куда хуже, чем для Стеллы, которой почти нечего терять; и кто знает, что могло произойти, если бы он рискнул остаться. Он решительно не желал когда-нибудь в будущем лично выяснять отношения с той дьяволицей, что была проклятием всей его жизни. Такой исход казался маловероятным, но возможность несомненно существовала, а он терпеть не мог неприятностей любого рода. Поэтому он философски решил примириться с этим бременем. В его крови жила жилка авантюриста, и он безмерно верил в свою неизменную удачу. Фортуна могла на время нахмуриться, но он знал, что всё равно остаётся её любимцем. И очень скоро она снова улыбнётся.

Но к Монку он испытывал только горькую ненависть побеждённого. Он бросил на него злобный взгляд странно прищуренных глаз — оценивающий, пытливый взгляд человека, который измерил силу противника, признал её непогрешимость и возненавидел за это.

— Интересно, что стало со змеем, — сказал он, — когда мужчину и женщину изгнали из сада?

Монк уже поправил свой маскарадный наряд. Он посмотрел в ответ непостижимыми, загадочными глазами; его смуглое лицо было непроницаемо, словно маска. Но не произнёс ни слова. Он уже сказал всё, что хотел. Теперь снова укутался в свою сдержанность, как в плащ, словно человек, возобновляющий одинокое странствие по пустыне, которую всю жизнь проходил в одиночестве.

Глава VIII. Запретный рай

Позднее, вспоминая ту роковую ночь, Стелла думала, что действительно проспала её сном человека, вкусившего лотоса: ни одно дурное предчувствие не проникло сквозь оцепенение, державшее её в тихие ночные часы. Она лежала словно в трансе, совершенно не сознавая, что осталась одна, и слышала лишь непрерывный шум потока, который стремительно нёсся и обрушивался на камни внизу. Казалось, этот звук действовал на её сознание как наркотик.

Когда она наконец проснулась, вокруг уже стоял ясный день, а над грохотом воды поднимался гул голосов, похожий на жужжание пчелиного роя. Некоторое время она лежала, прислушиваясь и лениво удивляясь, почему носильщики решили завтракать гораздо ближе к палатке, чем обычно. И вдруг раздался крик — такой страшный, что, казалось, пронзил её насквозь, мгновенно пробудив от тяжёлой дремоты.

Секунду-другую она лежала окаменев, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой, напрягая слух до боли. Кто издал этот ужасный вопль? Что он означал? Потом силы вернулись к ней; она приподнялась и поняла, что одна. Походная кровать рядом пустовала. К ней даже не прикасались. Безымянный ледяной страх охватил Стеллу. Ей показалось, что само сердце застыло.

Дрожа, она схватила накидку и прокралась ко входу в палатку. Полог оставался незастёгнутым — именно так, как оставил его муж накануне вечером. Трясущимися пальцами она отодвинула ткань и выглянула наружу.

Громкий говор стих до испуганного шёпота. На открытом месте перед палаткой сбились в кучку носильщики, похожие на стаю обезьян, собравшихся обсудить какое-то чрезвычайно важное дело.

Чуть поодаль, скорчившись и нелепо вывернув конечности, сидел чернобородый нищий, чья настойчивость накануне вечером увела Ральфа от неё. Его глубоко запавшие глаза с красными ободками смотрели прямо на восходящее солнце — неподвижно, словно глаза мертвеца. В них не было ни проблеска выражения, и Стелла решила, что он, должно быть, слеп. В его отрешённости было что-то роковое и страшное. Казалось, его окружает невидимый круг, переступить который никто не смеет.

А совсем рядом — так близко, что Стелла могла бы коснуться его головы в тюрбане, не сходя с места, — на мягкой зелёной земле сидел огромный сикх, её слуга Пётр. Он сжался в комок и раскачивался взад-вперёд, точно ребёнок, с которым случилась беда. С первого взгляда она поняла: тот мучительный вопль издал именно он.

К нему она и обратилась — единственному человеку, которому могла довериться среди этой странной картины.

— Пётр, — сказала она, — что случилось? Что произошло? Где… где капитан-сахиб?

Услышав её голос над собой, он резко вздрогнул, затем одним быстрым бесшумным движением поднялся и склонился перед ней.

— Пусть мем-сахиб простит своего слугу, — произнёс он. Стелла увидела, что его смуглое лицо искажено горем. — Но сегодня для неё дурные вести. Капитан-сахиб ушёл.

— Ушёл! — повторила Стелла, не понимая смысла слова, словно оно было произнесено на незнакомом языке.

Пётр опустил глаза перед её широко раскрытым, вопрошающим взглядом.

— Мем-сахиб, это случилось в ночной тишине, — почти шёпотом ответил он. — Капитан-сахиб уснул на горе, и во сне упал… а поток унёс его.

— Унёс! — снова бездумно повторила она. Внезапно её охватили слабость и тошнота.

Пётр протянул руку в сторону непостижимого незнакомца.

— Этот человек, мем-сахиб, — благоговейно сказал он, — святой. Когда он молился на вершине горы, то увидел, как сахиб, погружённый в глубокий сон, упал с камня вперёд, словно кто-то коснулся его рукой. Святой спустился и стал искать его, мем-сахиб, но тот исчез. Снега тают, и вода теперь быстрая и глубокая.

— Ах! — Это был скорее судорожный вздох, чем восклицание. Стелла слепо пошатнулась к растяжке палатки, пытаясь нащупать опору.

Огромный сикх подхватил её прежде, чем она упала. Его собственное горе в одно мгновение отступило перед необходимостью помочь ей.

— Обопритесь на меня, мем-сахиб! — сказал он, и в голосе его смешались почтительность и преданность.

Она машинально приняла помощь, едва сознавая свои действия. Очень бережно, с женской нежностью, Пётр отвёл её обратно в палатку.

— Моей мем-сахиб нужно отдохнуть, — сказал он. — А я найду женщину, которая будет ей прислуживать.

Она подняла на него глаза, испытывая странное головокружительное удивление. Прежде Петру всегда удавалось достать всё, чего она желала. И даже теперь, в такую минуту, в её сознании мелькнул нелепый вопрос: где посреди этой глуши он собирается раздобыть женщину, о которой говорит с такой уверенностью?

Но боль вернулась, и Стелла остановила его, когда он собрался уходить.

— Нет, нет, Пётр, — сказала она, с трудом заставляя голос повиноваться. — Не нужно. Со мной всё в порядке. Но… но расскажи ещё! Как это случилось? Почему он спал на горе?

— Откуда слуге мем-сахиб знать? — мягко и почтительно спросил Пётр, словно терпеливо рассуждал с ребёнком. — Быть может, опиум в его сигаре оказался крепче обычного. Но как мне знать?

— Опиум! Он никогда не курил опиум! — Стелла в новом изумлении уставилась на него. — Не может быть… конечно, не может! — произнесла она, словно стараясь убедить саму себя.

— Мем-сахиб, откуда мне знать? — успокаивающе пробормотал индиец.

Вдруг она поняла, что больше не в силах бездействовать. Ей необходимо самой увидеть всё. Необходимо узнать всю ужасную правду. Хотя она дрожала с головы до ног, голос её прозвучал решительно:

— Пётр, выйди и подожди меня! И задержи того старого нищего! Не отпускай его! Как только я оденусь, мы пойдём туда… на то место… и будем его искать.

На последних словах голос её запнулся, но она мужественно договорила. Пётр выпрямился, услышав приказ. Низко поклонившись, он вышел и чинно опустил за собой полог палатки.

Тогда Стелла принялась одеваться с лихорадочной поспешностью. Руки её двигались молниеносно, хотя всё тело казалось странно тяжёлым и чужим. В мозгу мелькнула фантастическая мысль: будто она готовится к собственным похоронам.

Снаружи не доносилось ни звука, кроме однообразного бесконечного грохота потока, разбивавшегося о валуны. Ей уже начинало казаться, что в этом шуме звучит какое-то проклятие.

Наконец она была готова. Несколько секунд Стелла стояла, собираясь с силами. Её по-прежнему мутило и кружилась голова, словно привычный мир внезапно провалился из-под ног, оставив её беспомощно барахтаться в непостижимой пустоте, точно пловца на глубокой воде. Но она справилась со слабостью, снова отодвинула полог и вышла наружу.

Утреннее солнце ударило ей прямо в лицо. Казалось, вся земля устремилась навстречу, ликуя и торжествуя. Но Стелла словно находилась вне этого мира, по ту сторону его радости. Солнечное сияние не могло до неё добраться.

С острым отвращением она увидела рядом скорчившегося уродца: его голова, закутанная в шаль, покоилась на коленях. При её появлении он не пошевелился, хотя Стелла была убеждена, что он знает о ней — и, вероятно, обо всём, что происходит в значительном радиусе вокруг его жалкой фигуры. Его тёмное, грязное, изборождённое морщинами лицо наполовину скрывали клочья чёрных волос, спускавшиеся на впалую грудь длинной тонкой прядью, словно козлиная бородка. Он всё так же смотрел на восток, словно бросал вызов солнцу, стремительно пересекавшему небеса, точно с пылающим мечом в руке. Сравнение возникло у неё невольно. Где она окажется — что с ней случится — к тому времени, когда этот меч будет вложен в ножны?

Она подавила отвращение и приблизилась к незнакомцу. В тот же миг Пётр бесшумно возник рядом, как верный сторожевой пёс, и занял место по правую руку от неё. Именно такое место ему предстояло занимать и в грядущие дни.

В одном-двух шагах от сгорбленной фигуры Стелла остановилась. Человек не двигался. Казалось, он так глубоко погрузился в размышления, что её присутствие значило для него не больше, чем присутствие насекомого, ползущего по тропе. Его глаза, обведённые красным и поразительно яркие, по-прежнему вызывающе встречали наступающий день. Всё выражение его лица было таким мрачно-отрешённым, таким сурово-бесчувственным, что она не решилась его потревожить.

Пётр почтительно пришёл ей на помощь.

— Позволено ли мне заговорить с ним, мем-сахиб? — спросил он.

Она с благодарностью повернулась к нему.

— Да, скажи ему, чего я хочу!

Пётр встал перед незнакомцем.

— Благородная госпожа желает твоей помощи, — сказал он. — Её милостивое превосходительство ожидает.

По скорченной фигуре пробежала дрожь. Казалось, человек проснулся и его мысли вернулись откуда-то из бесконечной дали. Он повернул голову, и Стелла увидела, что он не слеп. Его глаза остановились на ней, на мгновение внимательно оценивая. Затем неуклюжими, черепашьими движениями он поднялся.

— Я слуга её превосходительства, — произнёс он глухим, дрожащим голосом. — Я готов жить или умереть по её милостивейшему повелению.

Слова звучали униженно, но от его голоса Стеллу передёрнуло. Всё её существо восставало против необходимости разговаривать с этим человеком. И всё же она заставила себя продолжить. Только это чудовищное, полузвериное создание могло рассказать ей подробности ужасного происшествия минувшей ночью. Если Ральф действительно умер, именно этот человек видел его последним живым.

С огромным усилием она подавила неприязнь и обратилась к нему:

— Я хочу, чтобы вы отвели меня туда, откуда, по вашим словам, он упал. Я должна увидеть всё сама.

Незнакомец согнулся перед ней почти до земли.

— Пусть милостивая госпожа следует за своим слугой! — сказал он, затем выпрямился и, прихрамывая, двинулся прочь.

Она последовала за ним в полном молчании; Пётр шёл по правую руку. По крутой козьей тропе, по которой Дэйкр накануне так высокомерно поднимался вслед за хромым проводником, они медленно двигались молчаливой процессией. Стелла шла словно во власти страшного сна. К ней вернулось то одурманенное состояние, ощущение колдовских чар, и теперь она знала: чары эти были злыми. Раз или два сознание слегка прояснялось, когда Пётр молча предлагал помощь; она благодарила его и опиралась на него, почти не понимая, что делает. Но большую часть пути оставалась в ужасном оцепенении — безвольной, словно вокруг неё всё туже затягивались сети безжалостной Судьбы. Спасения не было. Она знала, что спасения быть не может. Её застали в запретном раю, куда она проникла без права, и теперь должны были безжалостно изгнать.

Высоко на уступе голой скалы их проводник остановился и стал ждать — оборванная, нелепая фигура на фоне чистоты нового дня. Раннее солнце едва поднялось над высочайшими горами, но между двумя могучими вершинами зиял широкий просвет, открывавший его лучи. Стелла сделала ещё несколько шагов и внезапно оказалась посреди великолепия утра.

Это подействовало на неё странно. Ей показалось, что именно так должен был чувствовать себя Моисей, когда ему открылась Слава Божья. Сияние было невыносимым. Оно словно пронзало её насквозь. Она не могла на него смотреть.

— Ваше превосходительство, — сказал незнакомец, — это было здесь.

Она подошла и встала рядом с ним. Дрожа, голосом, который сама едва узнавала, произнесла:

— Вы были с ним. Вы привели его сюда.

Незнакомец сделал жест, словно отвергая всякую ответственность.

— Я, ваше превосходительство, слуга Святых, — сказал он. — У меня было для него послание. Я знал, что Святые разгневаны. Было предначертано, что белый сахиб не должен ступать на священную землю. Я предупредил его, ваше превосходительство, а затем ушёл. И вот Святые исполнили над ним свою волю — и он исчез.

Стелла заворожённо смотрела на него. Уверенность, с которой он говорил, почему-то не оставляла места сомнениям.

— Он сумасшедший, — пробормотала она, обращаясь наполовину к себе, наполовину к Петру. — Конечно, сумасшедший.

Затем, словно невидимая рука коснулась и её, Стелла шагнула к краю обрыва и посмотрела вниз.

Грохот потока вздымался к ней, словно шум множества голосов, которые звали её, звали без конца. Пропасть под ногами разверзлась широкой бездной, готовой её поглотить. С мучительным ужасом она представила себе то страшное стремительное падение: из тёплой, трепещущей жизни на заколдованной высоте — к мгновенной, чудовищной гибели среди зелёных, скользких валунов, через которые далеко внизу непрерывно неслась с рёвом вода. Здесь сидел её надменный возлюбленный, и от сонного наслаждения соскользнул в эту ужасную пропасть. У самых её ног лежало неопровержимое подтверждение услышанного рассказа — обугленный обломок сигары, которая, несомненно, была у него во рту, когда он погрузился в роковой сон. В памяти вспыхнули слова Петра. Он курил опиум. Она подумала, знал ли Пётр это наверняка. Но какая теперь польза в догадках? Ральф исчез, и только этот безумный туземный бродяга видел его исчезновение.

И тут новая мысль, острая как кинжал, пронзила её, разрывая живую ткань души. То, как появился этот человек, ужас, который он внушал, окружавшая его тайна — всё соединилось и вонзило подозрение прямо в сердце. А что, если чья-то рука действительно коснулась Ральфа? Что, если предательский удар сбросил его с этого страшного края?

Она обернулась, чтобы снова взглянуть на незнакомца, но тот уже отошёл. Рядом оставался лишь индийский слуга, внимательно следивший за каждым её движением тёмными глазами, полными тревожной заботы.

Встретив её отчаянный взгляд, он придвинулся ближе, словно верный пёс, готовый защищать свою хозяйку.

— Уйдёмте отсюда, моя мем-сахиб! — настойчиво взмолился он. — Это Врата Смерти.

Эти слова ранили её вновь. Одиночество и отчаяние обрушились на неё сокрушительной волной. С громким криком она повернулась, широко раскинула руки навстречу взошедшему солнцу и, слепо пошатываясь, двинулась к пустоте, разверзшейся под ногами. И сквозь собственный крик слышала рёв потока, низвергавшегося через мрачные валуны к великой реке, по которой они вдвоём когда-то плыли в зачарованном сне — бесконечно, бесконечно давно…

Она ничего не знала о сильных жилистых руках, удержавших её от смерти, хотя яростно и отчаянно с ними боролась. Не слышала жалобных мольб измученного Петра, который оттаскивал её назад, всё дальше и дальше от страшной глубины. Она ощущала лишь великое смятение, казавшееся бесконечным, — ужасную борьбу с непрерывно возраставшей силой. А затем на неё обрушилась кружащаяся, бездонная тьма, словно подхваченное ветром покрывало, окутала её и уничтожила всё вокруг…

И издали за ними следили английские глаза — зоркие, серые, суровые. Они молча смотрели, как индиец уносит прочь свою потерявшую сознание мем-сахиб.

Часть II

Глава I. Ангел-хранитель

— И что же мне теперь делать? — капризно потребовала ответа миссис Эрмстед.

Она развалилась в самом удобном кресле гостиной миссис Ролстон, держа между пальцами сигарету. Её тонкие брови были решительно нахмурены.

— Понятия не имела, что вы способны на такое непостоянство, — добавила она.

— Дорогая моя, я буду рада видеть вас здесь точно так же, как всегда, — заверила её миссис Ролстон, не отрывая глаз от муслинового платьица, над которым усердно работала иглой.

Миссис Эрмстед надула губы.

— Возможно. Но когда здесь поселится она, я стану бывать у вас гораздо реже. Терпеть не могу вдов. Они либо так печальны, что нагоняют тоску, либо так важничают, что хочется дать им пощёчину. Вы ведь знаете, эта девушка мне никогда не нравилась. Слишком уж высокомерна, слишком много о себе воображает.

— Вы ведь совсем её не знаете, дорогая, — сказала миссис Ролстон.