Смена

— Сколько на улице? — спросила она.

— Восемь, — сказала Ксю. — Утром шесть было.

— А в комнате?

— А в комнате не знаю. Хочешь, померь, только градусника у меня нет.

Гущин вошёл в столовую в шапке и в куртке, с воротником, поднятым до ушей, и встал у плиты, грея руки.

— Так, — сказал он. — До вечера сидим тут.

— Столовая не для сидения, — сказала Арина, не поднимая головы от папки.

— А она сейчас для чего?

Он обвёл рукой пустой зал: столы, раздатку, два окна, за которыми ничего не двигалось. Арина подняла голову и посмотрела на него, потом на Ксю, потом опять в папку.

— Для еды, — сказала она.

— Ну вот мы и будем есть. — Гущин сел верхом на стул. — Весь день.

Он подождал, пока все доедят, и объявил, что вечером будет турнир. Наташа спросила, какой. Гущин сказал: по дураку, на вылет, с призом.

— Какой приз? — спросила Вера.

— Сахар.

— У нас сахар общий.

— Был общий, — сказал Гущин. — Теперь призовой.

Ксю посмотрела на него, но спорить не стала, только переписала что-то в тетради.

Весь день в комнатах было холодно, а в столовой тепло, и после обеда народ потянулся туда сам. К пяти за столами сидели почти все. У стены, на приставном стуле, сидела девушка в сером свитере; Гущин позвал её за стол, она покачала головой, и он не стал настаивать: «Ну, смотри». Кто-то принёс из комнаты одеяло и сидел в нём, как в пальто. Женя притащила две колонки и поставила на подоконник, но они не работали без розетки, и она сунула их обратно в рюкзак.

В шесть включили свет, и Гущин выложил на стол колоду.

— Взнос — щелбан, — сказал он. — Проиграл, получил, вышел. Кто до конца дойдёт, тот сахар.

— Щелбаны отменяются, — сказала Наташа.

— Почему?

— Потому что ты бьёшь как ворота открываешь.

— Я аккуратно.

— Ты неаккуратно.

Со стороны раздатки сказала Ксю:

— Сахар два куска в день на человека. Кто выиграл, тот берёт свои два и ещё два.

— Скучная ты, — сказал Гущин. — Слушай, Мороз, ну что тебе стоит, а?

— Два и ещё два. Всё.

Первый круг сел за стол: Гущин, Наташа, Кристина и Осипов. Осипов вытащил из кармана колпачок от ручки и положил рядом с колодой, как будто так было нужно. Женя подтащила табурет и стала комментировать вслух, будто вела репортаж: «И Гущин снова ходит с шестёрки, это ошибка, это классическая ошибка» — и все смеялись не столько над игрой, сколько над ней.

Кристина проиграла первой и получила щелбан от Гущина, короткий, в плечо, потому что по-настоящему он бить не стал.

— Всё, я в жюри, — сказала она и пересела к Жене.

Аня сидела у стены и смотрела. Ей было не смешно до тех пор, пока Осипов, у которого остались три карты, не заявился с одной и не выложил её на стол с таким лицом, будто предъявил приказ. Гущин перевернул карту, посмотрел, засмеялся и стукнул ладонью по столу. Смех у него был громкий и короткий, и весь зал на него повернулся.

За соседним столом сидел Соболев. Он не играл и не смотрел на карты: перед ним лежала тетрадь в клетку, и он вёл по ней пальцем, строчка за строчкой.

Аня подсела сбоку.

— Что ты считаешь?

— Ничего. — Он не поднял головы. — Людей.

— Сколько нас?

— Пятнадцать. — Соболев поставил точку. — Это нечётное число, и в этом всё дело.

— В чём дело?

Он наконец посмотрел на неё, и было видно, что он давно ждал, кому это сказать.

— Каждый второй по списку. Если выбывает один, следующий считается от начала. Значит, при нечётном составе каждый раз вылетает тот, кто стоит на чётном месте. — Он повёл пальцем по столбику. — Один, два, три. Второй, четвёртый, шестой. Всегда одни и те же позиции.

— И кто на них?

— Я, — сказал Соболев. — Восьмой. И Кузнецова, и Хвостова.

Аня посмотрела в тетрадь. Там были выписаны фамилии, и против трёх стояли галочки.

— А если обвинят кого-то одного?

— Тогда считается по-другому. — Он закрыл тетрадь. — Тогда решают голоса, а голоса — это не математика.

— А ты бы хотел, чтобы была математика?

Соболев помолчал.

— Я бы хотел, чтобы был ответ. — Он убрал тетрадь на колени. — В Москве я тоже так думал: есть задача, есть решение, кто решил быстрее, тот и прав. Там это не сработало.

— Почему?

— Потому что там никто не считал по-честному. — Он усмехнулся. — Тут, по крайней мере, правила написаны.

— Написаны, — согласилась Аня.

— И подписаны, — сказал Соболев. — Это хуже всего.

Гущин обернулся от стола:

— Соболь! Иди, у нас не хватает.

— Я не умею.

— Тут никто не умеет.

— Я не в этом смысле.

Гущин махнул рукой и повернулся обратно.

Соболев сидел ещё немного, потом сказал, ни к кому не обращаясь:

— Я могу посчитать, сколько нас останется к февралю. Уже посчитал. — Он поднял глаза на Аню. — Только это никому не нужно.

Она вернулась к столу, и Гущин, увидев её, помахал картой.

Аня засмеялась вместе со всеми и услышала свой смех. В этот раз он попал в такт.

— Соловьёва, — сказал Гущин. — Садись.

— Я не умею.

— Тут все не умеют. Садись.

Она села. Он раздал быстро, и она поняла, что карты у неё плохие, ещё до того, как взяла их в руки. Проиграла она на третьем ходу и подставила лоб.

— Держи, — сказал Гущин и щёлкнул не ей, а по своей ладони.

— Не считается.

— Считается. С тебя сахар.

Она отдала ему два куска, и он тут же отдал их Вере, которая сидела рядом и ничего не выиграла.

— Мне не надо, — сказала Вера.

— Надо, — сказал Гущин. — У меня сегодня всё равно удачный день.

К половине восьмого за столом остались он и Свиридов. Свиридов до этого не играл, сидел в стороне у трубы, и Аня не видела, чтобы он хоть раз повернул голову. Его позвали, он подошёл и сел, не сняв куртки.

Играл он молча и медленно, но к концу круга у него на руках было всё, что нужно. Гущин начал шутить, раздавать советы и заглядывать ему в карты.

— Ты чего как на допросе? — спросил он. — Скажи что-нибудь.

Свиридов посмотрел на него, положил карту и сказал:

— Ходи.

Гущин ходил. Через два хода он проиграл, и весь зал смотрел, как он подставляет лоб.

— Только не в глаз, — сказал он.

— В лоб, — сказал Свиридов, и щелбан у него вышел громкий.

Гущин откинулся на стуле, потёр лоб и засмеялся первым, и все засмеялись за ним. Свиридов отдал сахар Вере, ничего не сказал и вернулся на своё место у трубы.

Аня посмотрела на часы над раздаткой. До отбоя оставалось три часа, и это были первые три часа за неделю, которые не тянулись.

— С крыши видно дорогу, — сказала Зоя.

Она сидела на подоконнике рядом, и Аня не заметила, когда та подошла.

— И что?

— И город. И куда идёт забор. — Зоя кивнула на потолок. — Только туда люк заперт снаружи.

Аня подумала про решётку на лестнице, про фанерку с цифрой и про то, как глухо звучит железо, если стукнуть по нему костяшкой.

— Заперт снаружи?

— Снаружи. Кто-то закрыл и убрал лестницу. — Зоя посмотрела на репродуктор над раздаткой. — У него спроси.

Аня достала блокнот из заднего кармана, положила на колено и записала: «Крыша. Люк. Спросить у голоса».

Зоя посмотрела на страницу, потом на неё, но ничего не сказала.

Аня вышла в коридор и встала под репродуктором. Он висел высоко, над дверью в столовую, и его решётка была затянута пылью.

— Люк на крышу. Он правда заперт?

Репродуктор щёлкнул.

— Заперт. Снаружи. Замок накладной, дужка ржавая, но целая.

— А кто его запер?

— Я.

Аня помолчала. В коридоре было холодно, и из столовой доносился смех.

— Мне надо наверх.

— Зачем?

Она не стала говорить про мать. Сказала коротко:

— Посмотреть, где мы.

— Отсюда видно.

— Мне надо самой.

Пауза.

— Ключ от люка, от котельной и от щитка один. Я его не даю никому.

— Почему?

— Потому что вы не одни. Открою вам, и завтра наверху будут все. И кто-нибудь упадёт.

— Я никому не скажу.

— Скажете, Анечка. — Голос сказал это мягко, и от мягкости стало хуже. — Вы сейчас за себя просите. Через неделю придёте просить за кого-то ещё.

Аня достала номерок и повертела его в пальцах. Одиннадцать. Телефон лежал в ящике на вахте, и до февраля до него было не добраться.

— Мне надо позвонить матери, — сказала она. — Это всё. Я не буду ничего ломать.

— Позвонить нельзя.

— Я знаю. — Аня убрала номерок в карман. — Мне надо, чтобы она знала, что я тут.

Пауза была длинная.

— Хорошо, — сказал голос. — Я подумаю.

— Когда?

— Когда будет нужно. — В решётке щёлкнуло. — Идите, Соловьёва. У вас дежурство в среду.

Аня постояла ещё, глядя на пыль в решётке, и вернулась в зал. В столовой играли во второй круг, кто-то спорил из-за карты, Гущин хохотал, и его слышно было через весь зал.

В зале что-то щёлкнуло.

Телевизор на тумбе у сцены включился сам, и по экрану пошла полоса. Тишина встала сразу, как будто кто-то выключил звук: карты легли на стол, Гущин перестал стучать пальцами.

— Не вставайте, — сказал голос.

Он был тот же, что в коридоре, только в зале звучал ближе и суше.

— Десять дней. Я вас слушаю.

В зале молчали.

— У кого-нибудь что-нибудь случилось? — спросил голос мягко. — Может быть, кто-то заболел? Кто-то нарушил график? Кто-то не спал ночью?

Аня посмотрела на Свиридова. Он сидел у трубы, руки в карманах, и смотрел на экран ровно, не отводя глаз.

— Нет, — сказала Арина. — Всё по графику.

— Я знаю, что по графику. Я вижу график.

Полоса на экране пошла медленнее.

— Сколько дней вы здесь? Десять. За десять дней не произошло ничего. Ни одного дела.

Слово «дело» голос сказал так, как говорят «заседание».

— А должно? — спросил Гущин.

— Должно, Максимка. — Пауза. — Смена не стоит на месте.

— Мы не убиваем друг друга, — сказал он. — Извините.

— Правила не про убийство, — сказал голос очень медленно и очень вежливо. — Правила про то, что будет после. Это разные вещи.

— У вас, я вижу, весело. Это хорошо. Веселье полезно.

— А почему мы не учимся? — спросил Соболев.

Он сидел в конце стола, и очки у него блестели от лампы.

— Простите?

— Мы приехали учиться, — сказал Соболев. Он снял очки и стал протирать их водолазкой. — Где предметы? Где пары? Мы десять дней в карты играем.

В зале стало очень тихо, и Аня услышала, как в трубе за стеной идёт вода.

— Учебная жизнь идёт, — сказал голос. — С первого числа. Предмет один, зачёт один. — Полоса дёрнулась. — Вас пятнадцать. Останется пятеро. Кто останется, тот сдал.

— Это не зачёт, — сказал Осипов. — Это выживание.

— Ну да. — Пауза. — А вы думали, диплом за что дают?

Соболев надел очки.

— А кто принимает?

— Вы. — Полоса пошла по кругу. — Голосованием. Как на защите.

— Это не учёба, — сказал Соболев.

— Нет, — согласился голос. — Это смена.

— В прошлый раз в этом зале сидели шестнадцать. Я не буду говорить, сколько вышло. — Экран мигнул. — До февраля доживают не все. Это не угроза, это расписание.

Телевизор выключился сам, и в зале стало слышно, как гудит лампа над сценой.

Гущин первый засмеялся, коротко и не в голос.

— Ну, — сказал он. — Сказал.

Никто не подхватил.

Первым делом кто-то собрал карты, аккуратно, в колоду, и убрал в коробку. Сахар остался лежать на столе, два куска, никому не нужные.

— Он сказал «дело», — проговорила Кристина. — Как будто у нас тут отдел.

— Он сказал «десять дней», — сказал Осипов. — Я считал. Десять.

— И что?

— Ничего. Просто он считает тоже.

Он вынул из кармана колпачок от ручки, посмотрел на него и убрал обратно.

Соболев сидел, положив локти на стол, и смотрел в столешницу, как в лист.

— Пятеро из пятнадцати, — сказал он. — Значит, десять.

— Чего десять? — спросила Наташа.

— Десять человек. — Он поднял голову. — Если смена закроется, когда останется пятеро, то до февраля должно уйти десять. Иначе она не закроется.

— И что тогда?

— Тогда мы досидим до конца февраля и выйдем. — Он помолчал. — Или не выйдем.

— Ты не знаешь.

— Я не знаю, — согласился Соболев. — Я вообще не знаю, что тут считать.

Вера сидела, сложив руки на коленях, и смотрела на свои пальцы.

— Не надо так, — сказала она.

— Как?

— Как будто мы уже посчитаны.

Гущин встал, прошёлся до раздатки и обратно, постучал пальцами по столу.

— Ладно, — сказал он. — Ну, сказал он. Ну, напугал. Это его работа, пугать. Он же здесь за главного.

— Он не пугал, — сказала Лиза.

Она сказала это тихо, из угла, и все повернулись. Лиза сидела, поджав ноги на стуле, в куртке, и держала кружку обеими руками.

— А что он делал? — спросил Гущин.

— Считал.

В зале стало тихо.

— Я ночью слышала шаги, — сказала она ещё тише. — В коридоре. Вчера и позавчера.

Аня почувствовала, как у неё холодеет затылок. Она знала про шаги больше всех и молчала об этом уже неделю.

— У нас все ходят ночью, — сказала Наташа. — В туалет.

— Это не в туалет, — сказала Лиза. — Это туда и обратно.

— Кто? — спросил Осипов.

Никто не ответил. Аня смотрела в стол и чувствовала, что если сейчас поднимет глаза, то встретится с кем-нибудь взглядом, и этот кто-нибудь решит, что она знает.

Краем глаза она видела Свиридова. Он сидел у трубы и не двигался.

— Так, — сказала Кристина. — Давайте не начинать. Кто-то ходит, кто-то храпит, кто-то в трубе стучит. Мы тут неделю живём, тут всё стучит.

— Вот именно, — сказал Гущин. — Крыша едет у всех. У меня вон тоже: я вчера в темноте на стул налетел.

Кто-то засмеялся, один, и смех вышел короткий, будто кашлянул.

Аня положила руки на стол.

— Никто никого не убьёт, — сказала она.

Она не собиралась говорить это вслух. Слова вышли сами, негромко, но в тишине их услышали.

Гущин обернулся.

— Чего?

— Никто никого не убьёт, — повторила Аня, и голос у неё не сел. — Мы доживём до февраля. Все.

— Все, — сказал Гущин. — Все пятнадцать?

— Все.

Он посмотрел на неё, и в лице у него что-то поменялось, будто он прикидывал, шутит она или нет. Потом он сказал:

— Ну да. Конечно.

И отвернулся.

Никто её не поддержал. Кристина смотрела в окно. Вера на свои пальцы. Осипов крутил колпачок. Аня сидела и думала, что лучше бы она этого не говорила, и в то же время знала, что скажет ещё раз, если придётся.

В коридоре за дверью кто-то прошёл, и все обернулись на звук.

Это была Арина. Она вошла с папкой, остановилась у раздатки и посмотрела на зал.

— Я хочу сказать, — сказала она.

— Скажи, — сказал Гущин.

Арина раскрыла папку, посмотрела в неё, потом закрыла.

— Я без бумажки, — сказала она. — Так, значит. — Она откашлялась. — Мы все приехали сюда не просто так. У каждого была причина, и каждый её знает. И мы не для того сюда ехали, чтобы через десять дней начать друг друга подозревать.

Она говорила громко и правильно, как на линейке, и в конце каждой фразы делала паузу, будто ждала, что кто-то хлопнет.

— У нас есть график, — сказала она. — У нас есть порядок. Пока есть порядок, мы справимся. Я всех прошу: если что-то видите, говорите мне. Я запишу, я решу. Не надо молчать и не надо решать самим. — Она посмотрела по рядам. — Давайте по-честному. Кто со мной?

В зале молчали.

— Я, — сказала Вера.

— Хорошо. — Арина кивнула. — Вера. Кто ещё?

Гущин поднял руку и опустил.

— Да все, — сказал он. — Все с тобой.

— Тогда почему молчите?

— Потому что ты как будто речь на выпускной читаешь, — сказал он. — Мы тут не на выпускном.

Кто-то прыснул. Арина посмотрела в папку, потом на него.

— Ладно, — сказала она. — Ладно. Я его не для себя читала.

Она закрыла папку и вышла. Дверь за ней стукнула громче, чем нужно.

— Ну вот, — сказала Кристина. — Теперь ещё и она.

Аня встала и пошла за Ариной. В коридоре было темно, горел только красный глазок у лестницы, и Арина стояла у стены, держа папку обеими руками, будто её можно было положить куда-то ещё.

— Я не то говорю, — сказала она, не оборачиваясь. — Вот и всё, Соловьёва. Я всю жизнь знала, что сказать. В школе, на линейке, где хочешь. А тут встала и как будто язык отрезало.

— Ты нормально сказала.

— Не нормально. — Она повернулась. — Ты слышала, как он меня. «На выпускной». — Она выдохнула. — Приходи утром, я график перепишу. Я всегда так делаю, когда не выходит.

Она ушла в темноту, и её шаги долго были слышны, потому что она не старалась идти тише.

Свет погас в одиннадцать. В комнате было холодно, и Аня легла в толстовке, натянув одеяло до подбородка. Кристина дышала ровно, Ксю лежала на краю, как всегда, лицом к стене.

Шаги она услышала, когда не спала уже давно. Они шли от лестницы, ровные, и у двери не замедлились. Прошли мимо.

Аня лежала и считала. Четыре. Пять. Шесть. Потом шаги стихли, и через минуту в конце коридора хлопнула дверь, тихо, но в пустом крыле слышно.

Она встала, подошла к окну и прижалась лбом к стеклу.

Во дворе горел фонарь, и под ним лежало пятно света с мокрой травой. Сначала она никого не увидела. Потом из-за угла корпуса вышел человек в чёрном и пошёл к котельной, вдоль стены, не по дорожке.

Он шёл тяжело, чуть вперёд, как будто против ветра, и Аня узнала его по этой походке раньше, чем по одежде. Свиридов.

Он дошёл до двери котельной, постоял, посмотрел куда-то в сторону ворот и вернулся. В руках у него ничего не было.

Аня смотрела, как он идёт обратно, и не понимала, что он сделал: не открыл дверь, не постучал, просто постоял и пошёл. У стены он наклонился, поправил что-то у земли и выпрямился.

Потом он ушёл за угол, и дверь корпуса хлопнула второй раз.

Аня легла. Сердце у неё стучало так, что она слышала его в ушах. Рядом заворочалась Кристина, вздохнула и опять затихла.

Она пролежала до утра, глядя в потолок, и всё думала про то, что человек, который выходит ночью из корпуса, по правилам отчисляется без суда.

Утром свет включили в семь, и в столовой пахло кашей. Свиридов сидел у окна, перед ним стояла тарелка, и он ел медленно, глядя в неё.

Аня налила чаю и села напротив.

— Ты ночью выходил.

Он поднял глаза.

— Спал.

— Я видела. — Она держала кружку двумя руками, чтобы не дрожали. — Из окна. Ты был у котельной.

Свиридов положил ложку.

— Ночью темно, — сказал он. — Мало ли кто ходит.

— Я тебя узнала.

— Ну. — Он пододвинул тарелку. — Узнала и узнала. Я спал.

Он сказал это тихо, без злобы, и от этого стало хуже.

Он встал и ушёл, забрав кружку с собой, чтобы не оставлять на столе.

Аня сидела и смотрела на его тарелку. Каша в ней ещё не остыла.

Кристина подошла и села рядом, с чаем и с номерком в руке.

— Ты чего?

— Ничего.

— Ты с ним ругалась?

— Нет.

Кристина посмотрела на неё, потом на дверь, в которую вышел Свиридов.

— Он странный, — сказала она. — Я его один раз спросила, откуда он. Он сказал: «Оттуда». И всё.

Аня ничего не ответила.

К девяти в столовой опять собрались почти все, хотя дел ни у кого не было. Кто-то принёс настольную лампу из комнаты и включил в розетку у раздатки, и она горела, пока шёл свет.

Гущин сидел на столе, свесив ноги, и жевал сухарь.

— Слушайте, — сказал он. — Мне вот что интересно. Свиря где?

— В комнате, — сказала Вера.

— Он всегда в комнате. — Гущин посмотрел на зал. — Он с нами не ест. Он в карты не играет. Он ночью не спит.

— Он играл вчера, — сказала Аня.

— Играл, — согласился Гущин. — Выиграл. И ушёл.

Женя отложила колоду.

— Так, — сказала она. — У нас первый подозреваемый. Это как в любом детективе, я такое видела.

— Никто его не подозревает, — сказала Вера.

— А чего вы тогда все молчите? — Гущин обвёл рукой зал. — Все же думают. Я вон думаю. Она думает. — Он показал на Кристину. — Ты думаешь?

— Я думаю, что он мне ничего не сделал.

— Вот. А я думаю, что он ночью ходит.

Соболев поднял голову от тетради.

— Это не доказательство.

— Я и не говорю, что доказательство. Я говорю, что он ходит.

— И что? — спросила Наташа. — Я тоже хожу. В туалет.

— Ты в туалет и обратно.

Аня смотрела в свою чашку. Она знала, что он не просто ходит. Она видела его во дворе, у котельной, в час ночи. И если она это скажет, то по правилам его отчислят без суда, и никто не будет разбираться, зачем он туда ходил.

— Соловьёва, — сказал Гущин. — Ты вчера с ним разговаривала.

Она подняла глаза.

— Разговаривала.

— О чём?

— О каше.

Кто-то засмеялся. Гущин посмотрел на неё внимательно, но не стал настаивать.

— Ладно, — сказал он. — Я не обвиняю. Я просто говорю, что если кто-то ночью ходит, то пусть скажет, куда.

Он сказал это громко, чтобы слышно было в коридоре, и Аня поняла, что он говорит для всех, кто сейчас за дверью.

Вера встала.

— Перестаньте, — сказала она. — Он такой же, как мы. Мы все здесь первый раз и все боимся.

— Я не боюсь, — сказала Наташа.

— Боишься.

Наташа посмотрела на неё и ничего не ответила.

Кристина отставила чашку и вышла. За ней поднялась Лиза, потом Женя. Через минуту за столом остались Гущин, Соболев и Аня.

— Ну вот, — сказал Гущин. — Теперь я виноват.

— Ты не виноват, — сказал Соболев. — Ты сказал вслух то, что все думают. Это не одно и то же, но почти.

Аня встала и пошла к двери.

— Ты куда? — спросил Гущин.

— К себе.

После этого она пошла к лестнице. Решётка стояла на месте, замок висел, и наверху, за прутьями, слышались шаги: кто-то ходил по второму этажу, ровно, туда и обратно.

Аня взялась за железо и стукнула по прутьям костяшкой.

Шаги остановились. В коридоре щёлкнул репродуктор у лестницы.

— Соловьёва.

— Я стучала, — сказала Аня. — Вы говорили, что подумаете.

Пауза.

— Подумал, — сказал голос. — Нельзя.

— Почему?

— Потому что вы не одна. — В решётке щёлкнуло. — Идите спать.

Аня посмотрела на замок. Дужка блестела от смазки, а на прутьях у самой скважины краска стёрлась до металла: решётку открывали и закрывали много раз.

Наверху опять пошли шаги, и дверь закрылась.

Аня ещё постояла, держась за холодное железо.

Она достала блокнот и записала: «Свиридов. Ночью был у котельной. Сказал: спал».

Ниже, отдельной строкой: «Крыша. Сказали: подумают».

Она посмотрела на эти две записи и поняла, что ни одна из них ей не нравится.

К вечеру стало холоднее. В столовой собрались почти все, кто-то принёс второе одеяло и укрыл им ноги. Ксю выдала по одной свече на комнату и сказала, что больше не даст.

В двадцать сорок свет мигнул и погас. Не в одиннадцать, как всегда, а раньше.

В темноте кто-то сказал: