Смена

— Это чего?

— Генератор, — сказала Ксю.

Никто не встал. В темноте было слышно, как кто-то считает до десяти, потом до двадцати.

Свет включили через полчаса сам, и все за это время сидели в темноте и молчали. Аня держала свечу, и воск капал ей на пальцы.

Кристина сидела рядом, укрытая одеялом до носа.

— Я домой хочу, — сказала она тихо.

— Я тоже.

Аня посмотрела на неё. В свете свечи лицо у Кристины было без косметики и от этого младше.

— Всё будет нормально, — сказала Аня.

— Ты это всем говоришь.

— Я это говорю, потому что верю.

Кристина ничего не ответила, только плотнее натянула одеяло.

Ночью Аня опять не спала. Шаги пришли позже обычного, в половине второго, и на этот раз шли не к душевым. Они прошли мимо двери, стихли, потом вернулись, и она услышала, как в конце коридора открылась и закрылась дверь.

Она села на койке. В коридоре было темно, только красный глазок у лестницы.

Аня вышла босиком, держа фонарь в руке, но не включая его. Цемент был холодный. У входной двери она всё-таки нажала кнопку и посветила вниз.

На полу были следы. Мокрые, от ботинок, с рисунком протектора, и они шли от двери к лестнице, потом обратно. Земля на них ещё блестела.

Аня присела и потрогала пальцем. Холодная, мокрая, с песком.

Она выпрямилась и посветила вдоль коридора. Следы кончались у лестницы, там, где начиналось крыло, и дальше было сухо.

Она вернулась в комнату, легла и до утра слушала, как в трубах идёт вода.

Утром она пришла в столовую первой и села у окна. На улице было серо, трава лежала мокрая, и по ней шли следы, от угла корпуса к котельной.

Ксю пришла за чаем, и Аня спросила:

— Ты ночью из корпуса не выходила?

Ксю посмотрела на неё поверх кружки.

— Нет.

— А дверь у нас запирается?

— Снаружи заперта, изнутри нет. Замок накладной, изнутри крутилка. — Она налила чаю. — А что?

Аня показала на пол в коридоре.

Ксю поставила кружку и пошла с ней. Присела, посмотрела на след, потрогала землю.

— Свежий, — сказала она. — Ночью ходили.

— Кто?

— Я не знаю. — Она выпрямилась. — Только это не мои. У меня ботинки на гладкой подошве.

Она ушла, а Аня ещё постояла у двери. Из столовой шли голоса, кто-то смеялся, и этот смех был слышен даже здесь, в холодном коридоре.

Аня достала блокнот и записала: «Ночью выходили. След от ботинок, 44–45. Земля».

Потом закрыла блокнот, положила в карман и пошла в столовую.

До февраля оставалось сто сорок четыре дня.

Глава 4

Лист Арина повесила в столовой между окнами, на четыре куска скотча, и сверху приписала печатными буквами: «КТО ЧТО УМЕЕТ». Внизу был график на неделю, расчерченный по линейке, и в клетках стояли фамилии.

К девяти у листа стояли пятеро.

— Так, — сказала Арина. — Читаем и говорим, если что не так. Повар — Ксю. Вода и крупа — тоже Ксю. Стирка — по очереди, я написала кто. Обход — Зоя и Свиридов.

— Почему Свиридов? — спросил Гущин.

— Потому что он не спит, — сказала Арина, не оборачиваясь.

Кто-то засмеялся. Свиридов стоял в стороне, у трубы, и не сказал ничего.

— А я? — спросил Гущин.

— Ты в стирке.

— Я в стирке? — Он подошёл к листу и ткнул пальцем. — Арина, я тебе кто, прачка?

— Ты сильный. — Она отчеркнула клетку. — В бак налить, тазы поднять, воду из котельной принести. Всё руками, всё твоё.

— Так и напиши: силач. — Гущин обернулся к залу. — Пиши: Гущин — силач. Кто не согласен, выходи.

— Я пишу то, что нужно делать, — сказала Арина.

— А я тебе говорю, что мне надо в обход.

— Почему тебе?

— Потому что я ночью не сплю.

— Все не спят, — сказала Наташа.

— Ты спишь. Ты храпишь.

— Я не храплю.

— Ты храпишь, — сказал Гущин. — Я через стену слышу.

— У тебя стена за две комнаты.

— Вот и представь, как ты храпишь.

Ксю, которая раскладывала по столу ложки, сказала, не поднимая головы:

— Если ты такой слышащий, иди в обход. Только тогда воду носишь вечером, а не утром.

— Носишь, — согласился Гущин.

— И в стирке за тебя кто?

— Соловьёва.

Аня подняла голову.

— Я?

— Ты. — Он даже не посмотрел на неё. — Ты же всё равно там стоишь.

Аня хотела сказать, что она не стоит, а стирает, и что у неё две футболки и толстовка, и что она вчера полоскала до обеда. Сказала:

— Я не умею обход.

Арина посмотрела на неё.

— Чего не умеешь?

— Что там делать.

— Ходить и смотреть. — Арина повернулась к листу. — Двери, вода, щиток. Если дверь открыта, закрыть. Если вода идёт, сказать Ксю. Если в щитке щёлкает, сказать мне.

— А если щёлкает не в щитке?

— Тогда сказать мне, — повторила Арина, и в зале опять засмеялись, коротко и не все.

Аня стояла и смотрела на лист. В клетке «обход» стояло «Зоя, Свиридов», и клетка была маленькая, тесная, на две фамилии.

— А меня запиши, — сказала она вдруг. — Тоже. Третьей.

Арина подняла карандаш.

— Зачем?

— Ну, — сказала Аня. — Я всё равно ночью не сплю.

Это была правда, но не вся. Вся была в том, что в списке на вахте против каждой фамилии стояла комната, а здесь, на листе, против каждой фамилии стояло дело. Впервые её имя могло где-то стоять рядом с делом, а не с комнатой.

Арина смотрела на неё секунд пять.

— Ладно, — сказала она. — Но если ты проспишь, я тебя больше никуда не поставлю.

— Не просплю.

— И ходить будешь с кем-то. Одна — нет.

— С Зоей, — сказала Аня.

Зоя сидела на подоконнике и смотрела на лист, как на планировку. Когда назвали её, она сказала:

— Второй обход в двенадцать. Первый в десять, последний в два.

— Три раза? — спросила Кристина.

— Три, — сказала Зоя. — В двенадцать меняется свет, в два глохнет генератор.

Арина посмотрела на неё, потом на карандаш, и вписала в клетку сбоку, мелко: «22:00, 00:00, 02:00».

— Хорошо, — сказала она. — Зоя главная.

— Главная, — согласилась Зоя, без всякого интереса.

Гущин потянулся и хлопнул ладонью по листу, так что скотч с одного угла отлепился.

— Ну что, — сказал он. — Кто в силачи, кто в обход, а кто в стирку. Как в армии.

— Как в общежитии, — сказала Ксю.

— Это одно и то же.

Он пошёл к раздатке, задел ведро, ведро звякнуло, и он извинился перед ним вслух: «Извини, брат». Зал засмеялся уже весь, и Аня засмеялась тоже, и краем глаза увидела, что Арина улыбается, но делает вид, что поправляет скотч.

До вечера она три раза подходила к листу, будто проверяла расписание, и три раза читала свою фамилию.

В третий раз к листу подошла Ветрова. Она стояла в сером свитере, руки перед собой, и читала сверху вниз, медленно, как читают то, что им не нужно.

— А меня нет, — сказала она.

Аня обернулась.

— Где?

— Тут. — Ветрова показала пальцем, не касаясь бумаги. — Нигде нет.

В списке на листе и правда было четырнадцать фамилий. Аня пересчитала глазами: стирка — Гущин, Кристина, Лиза; вода и крупа — Ксю; обход — Зоя, Свиридов, она; столовая — Наташа, Вера; щиток и свет — Осипов; бумаги — Арина; «где нужны руки» — Соболев, Ситников, Женя.

— Тебя, наверное, забыли, — сказала Аня.

— Наверное.

Ветрова стояла ещё немного, потом отошла к своему стулу у стены и села, сложив руки на коленях.

Аня посмотрела на лист ещё раз и нашла свободный угол внизу, под графиком.

— Арина, — сказала она. — Тут Ветровой нет.

Арина подошла, посмотрела и взяла карандаш.

Арина подумала. — Ладно.

Она приписала внизу, отдельной строкой: «Ветрова — по требованию». И подчеркнула.

Ветрова сидела у стены и смотрела в сторону, будто её это не касалось.

Стирали в душевой, в крайней кабинке, где был слив и кран с холодной водой. Кран шёл туго, и его открывали газовым ключом, который Гущин носил в кармане куртки.

— Держи. — Он набрал ведро и поставил на пол. — Следующее через десять минут, вода не сразу идёт.

— Почему не сразу? — спросила Кристина.

— Потому что бак. — Он сел на лавку и вытянул ноги. — Пока наберётся, пока дойдёт. Как в общаге, только медленнее.

Кристина держала в руках свёрток и не разворачивала его.

— Ты чего? — спросил Гущин.

— Я не буду это с вашим мешать.

— Почему?

— Потому что. — Она прижала свёрток к груди. — У меня свитер светлый.

— Так стирай отдельно.

— В том и дело, что отдельно негде.

Ксю, которая раскладывала по лавке мыло, сказала, не оборачиваясь:

— В тазу можно. Только потом таз сполосни.

— И всё?

— И всё. — Ксю отрезала от куска мыла половину и положила рядом. — Мыло на двоих. Если кто-то берёт больше, я вижу по куску.

— Как ты видишь?

— По краю. — Ксю повернула мыло срезом к свету. — Если режут ровно, от моего. Если ножом отковыривают, от другого. У нас один нож, он у меня.

Гущин засмеялся.

— Мороз, ты бы в бухгалтерии работала.

— Я и работаю, — сказала Ксю. — Только тут.

Лиза уже стирала. Она стояла у слива по колено в пару, закатав рукава до локтя, и тёрла чужую футболку о ребро лавки. Руки у неё были красные, и на левом запястье белела полоска от резинки.

Аня села рядом и взяла свою толстовку.

— Дай я, — сказала Лиза.

— Что?

— Давай сюда. — Она уже протянула руку. — Ты трёшь как будто боишься.

Аня отдала. Лиза сложила толстовку вдвое, намылила ворот и стала тереть коротко, сильно, как будто делала это каждый день много лет.

— Ты дома стирала? — спросила Аня.

— Угу.

— Много?

Лиза посмотрела на неё, потом на свои руки.

— Двое младших, — сказала она. — Мать на работе. Ну, когда на работе.

Больше она ничего не сказала, и Аня не стала спрашивать.

В дверь кабинки постучали, и вошла Ветрова с ворохом серых полотенец.

— Я принесла, — сказала она. — По одному на человека. Двадцать штук на смену, если кто-то испортит, останется без.

— А кому? — спросил Гущин.

— По списку. — Ветрова положила стопку на лавку. — Я записываю.

Она стала выдавать. Гущин взял своё, не глядя, и бросил на плечо. Кристина выбрала то, что посветлее. Лиза взяла последнее из стопки, не выбирая. Аня взяла своё и посмотрела на бирку: на ней шариковой ручкой было написано «Соловьёва», и буквы расплылись от стирки.

— Моё уже стирали, — сказала она.

— Все стираные, — сказала Ветрова. — Они не новые.

— Тут моя фамилия.

Ветрова посмотрела на бирку.

— Ну да, — сказала она. — Я подписала на прошлой неделе.

Аня взяла полотенце и отошла. У стопки на лавке осталось одно, лишнее, серое, с биркой на боку, и на бирке крупно, шариковой ручкой, было написано «Ветрова».

— А это чьё? — спросила она.

Ветрова обернулась.

— Моё.

— А почему оно здесь?

— Потому что моё тоже надо стирать. — Она взяла его и положила в таз. — Я в коридоре живу. Мне некуда класть.

В кабинке было жарко. Пар стоял до потолка, и на стене за лавкой осел конденсат. Гущин поднял второе ведро и понёс к крану.

— Слушайте, — сказал он. — А давайте так. Кто в стирке, тот не в обход.

— Ты уже договорился с Ариной? — спросила Ксю.

— Я договорюсь.

— Тогда договорись и приходи. — Ксю вылила воду в слив. — А пока неси третье.

В коридоре хлопнула дверь, и по цементу протащили что-то тяжёлое.

Аня выкрутила толстовку, и с неё на пол потекла серая вода.

К шести в столовой пахло не кашей, а чем-то с луком. Ксю варила из того, что было: крупа, картошка, банка тушёнки, которую она достала из-под раздатки и держала в руках так, будто решала, резать её или ещё подождать.

— Режь, — сказала Наташа.

— Половину.

— Ксю.

— Половину, — сказала Ксю. — Вторая на воскресенье.

Она резала банку ножом, а потом выскребла её ложкой над кастрюлей, аккуратно, до самого дна, и отдала банку Осипову. Он посмотрел внутрь, посветил телефоном — нет, телефон был в ячейке на вахте, — посветил фонариком и вернул.

— Чисто, — сказал он.

— Я знаю, что чисто.

— Я проверил.

— Я знаю, что ты проверил. — Ксю помешала. — Ты мне не доверяешь или ей?

Осипов не ответил. Он сел на своё место и стал считать ложки: ему нравилось, когда их ровно пятнадцать.

Ложек было четырнадцать и одна с трещиной.

— А Ветрова? — спросила Аня.

Ксю подняла голову.

— Что Ветрова?

— Ей есть?

— Есть. — Ксю кивнула на стол у стены. — Там стоит.

На столе у стены стояла тарелка и в ней была та же каша, только налита раньше, и пар над ней уже не шёл.

Ветрова подошла последней, когда все сели. Она взяла тарелку, ложку, сказала «спасибо» и села к стене, боком, чтобы никому не загораживать проход.

Гущин подцепил ложкой картошку и сказал:

— Слушайте. У меня дома так не едят.

— Как? — спросила Вера.

— Из одной кастрюли. — Он показал ложкой. — У нас отец приходит в восемь, мать в это время уже на вокзале. Она оставляет в кастрюле, он ест и уходит в обход. Я один ем. Ну, то есть один за столом.

— У нас тоже, — сказала Ксю. — Только у нас пять.

— Пять?

— Четверо младших. — Она ела быстро, как будто это тоже было дело. — Мать на почте, отец на тракторе, весной и осенью его вообще нет. Я с десяти всё считаю: крупу, свет, кому в школу сколько.

— И как? — спросил Гущин.

— Нормально. — Она пожала плечом. — Я им тетрадку оставила. Там расписание на месяц, что варить, когда стирать, у кого какие деньги. Старшая читает.

— Сколько ей?

— Тринадцать.

Гущин постучал пальцами по столу.

— У меня сестра в тринадцать только в телефон смотрела, — сказал он. — И то чужой.

— У всех по-разному, — сказала Ксю.

Кристина сидела, подперев голову рукой, и не ела.

— Ты чего? — спросила Аня.

— Ничего. — Кристина отодвинула тарелку. — Просто мать сейчас с работы идёт. Она в парикмахерской до восьми, потом моет полы, потому что клиентов нет. И она каждый день у двери смотрит, не пришло ли письмо.

— Какое письмо?

— От меня. — Кристина усмехнулась. — Я ей сказала, что напишу. Тут же нельзя звонить, а писать можно. Только я не знаю, куда кидать.

— На вахте есть ящик, — сказала Вера.

— Ящик есть. Адрес я не знаю.

— Адрес есть в правилах, — сказала Вера. — В первом пункте. Там написано: «Почта принимается на вахте, выдача раз в неделю».

Кристина посмотрела на неё.

— Ты правила выучила?

— Я их перечитала, — сказала Вера. — Я их два раза перечитала, если честно.

Гущин засмеялся, и на этот раз с ним засмеялись.

— Ну, Вера, — сказал он. — Ты у нас юрист.

— Я не юрист.

— Ты лучше.

Вера улыбнулась и опустила глаза в тарелку.

— А я бы в Москву поехала, — сказала Кристина. — Мне в апреле написали из одного места. Кастинг. Не в кино, в рекламу, там деньги нормальные. Мать сказала: «Куда ты, дура». — Она помолчала. — А я поехала бы.

— Почему не поехала? — спросила Аня.

— Потому что не сказала ей, что уже записалась. — Кристина вертела ложку. — Я записалась и не сказала. Думала, съезжу и покажу результат. А потом пришло это письмо.

— И ты обрадовалась?

— Я матери обрадовалась, — сказала Кристина. — Она впервые за год сказала при соседке, что я молодец.

В столовой стало тихо. Слышно было, как в трубе шуршит вода.

Аня посмотрела на свою тарелку и сказала, ни к кому не обращаясь:

— У меня брат. Ему двенадцать.

— Младший? — спросила Ксю.

— Младший. — Аня подвинула тарелку. — Он в этом году в пятый. Мать на работе, отчим тоже. Я его в садик водила, когда мне было одиннадцать, и меня отпускали с последнего урока, потому что он один не дойдёт.

— И что ты ему говорила, когда уезжала?

— Ничего, — сказала Аня. — Он на рыбалку ушёл.

Гущин хмыкнул.

— Мужик.

— Он не знает, что я уехала. — Аня посмотрела на него. — Мать сказала, что скажет.

— Скажет, — согласился Гущин. — Матери всегда говорят.

Он встал, собрал тарелки, свои и соседские, и понёс к раздатке, и на ходу сказал:

— Ладно. Я в стирку, вы в обход. Кто не занят, тот в стирку. Всё, как в армии.

— Это не армия, — сказала Ксю.

— Это хуже, — сказал Гущин. — В армии хотя бы кормят.

В комнате в восемь было холодно, и Кристина сушила волосы полотенцем, стоя у окна.

— Ты их мыла? — спросила Аня.

— Голову. — Кристина тёрла сильно, и волосы торчали в стороны. — Если не мыть, они к утру как солома. У меня мать так говорит.

— У тебя и так нормальные.

— Нормальные, — согласилась Кристина. — Только тут вода из бака, и она пахнет.

Ксю сидела на койке, поджав ноги, и разбирала фонарь: открутила головку, вытряхнула батарейки, протёрла контакты о свитер.

— Он у тебя работает? — спросила Аня.

— Работает. Просто плохо. — Ксю вставила батарейки обратно. — Если ночью свет погаснет, без него никак.

— А ты его откуда взяла?

— Привезла.

Аня не стала спрашивать зачем. Ксю сама сказала:

— У нас в селе, когда свет гасят, всё равно кто-то ходит. Мать с фонарём в сарай. Брат с фонарём в гараж. Я привыкла, что он должен быть.

Она щёлкнула, и фонарь загорелся, слабо, но ровно.

— Ты матери написала? — спросила Кристина.

— Что писать? — Ксю пожала плечом. — «Жива, кормят»? Она прочитает и будет думать, что я не хочу рассказывать.

— А ты не хочешь?

— Не хочу, — сказала Ксю. — Потому что рассказывать нечего. Я тут считаю крупу.

Кристина села на койку и стала расчёсывать волосы пальцами.

— Я тоже не напишу, — сказала она. — Я не знаю, что писать.

Аня достала блокнот, но не открыла его. В коридоре за стеной что-то стукнуло, потом ещё раз, ровно, как стучат по полу ножкой.

— Это Ветрова, — сказала Ксю. — Она каждый вечер.

Аня вышла в коридор.

У батареи, за шкафом, стояла раскладушка. Ветрова сидела на ней в куртке и стелила одеяло: сначала подстелила, потом разгладила ладонью, потом положила сверху второе, тонкое.

— Тут дует, — сказала Аня.

Ветрова подняла голову.

— Из-под двери.

— Мне нормально. — Она подоткнула одеяло с одного края. — Рядом батарея, она горячая до двенадцати. Я к двенадцати уже сплю.

— А потом?

— Потом холодно. — Ветрова села ровно, руки на коленях. — Я встаю в шесть. Пока все спят, можно умыться и воды набрать, потом уже очередь.

Аня постояла. На раскладушке лежала сумка вместо подушки, а рядом стояли кроссовки, поставленные носками к стене, ровно.

— Почему тебя не в комнату? — спросила она.

— Коек пятнадцать, — сказала Ветрова. — Людей шестнадцать. Кому-то не хватило.

— Арина вписала тебя в лист.

— Вписала, — согласилась Ветрова. — «По требованию». — Она улыбнулась, коротко и без обиды. — Это честно. Меня и правда нет в списке.

— Ты в списке.

— В том, что на вахте, — сказала Ветрова. — Там есть. В том, что на стене, — не было. Это разные списки, Анечка.

Она легла, накрылась до подбородка и отвернулась к батарее.

В коридоре у лестницы краснел глазок.

Перед обходом Аня зашла в столовую за фонарём и увидела, что там горит лампа и сидит Арина. Перед ней лежал новый лист, и на нём было написано: «НОЧЬ».

Гущин стоял у стола, спиной к двери, и говорил тихо, не так, как днём.

— Я не про Свиридова.

— А про что?

— Про то, что ты одна всё решаешь.

Арина положила карандаш.

— А кто ещё?

— Я, — сказал Гущин. — Я могу.

— Ты вчера на него смотрел.

— И что?

— И то. — Она подняла на него глаза. — Ты его ударишь.

Гущин помолчал.

— Не ударю.

— Ты ударишь, — сказала Арина. — Не сейчас, потом. Когда он тебе скажет «ходи» и не объяснит.

Гущин отошёл к окну, постоял, глядя в чёрное стекло.

— Ладно, — сказал он. — Тогда поставь меня в обход с ним. Не с тобой. С ним.

Арина подумала.

— Хорошо, — сказала она. — С ним.

— Спасибо, — сказал Гущин и вышел, не заметив Аню в дверях.

Арина осталась сидеть, глядя на лист. Потом взяла карандаш, перечеркнула клетку и написала заново.

В десять Аня натянула куртку поверх толстовки и вышла в коридор. Зоя уже стояла у двери, с фонарём в руке, и второй фонарь держала под мышкой.

— Держи. — Она отдала его Ане. — Свети вниз, не в лицо.

— Кому?

— Мне.

Пошли от входной двери. В коридоре горела одна лампа из трёх, у лестницы краснел глазок, и от этого коридор был не тёмный, а какой-то половинчатый.

— Первое, — сказала Зоя. — Дверь. — Она посветила на замок. — Накладной, изнутри крутилка. Днём она открыта, потому что все ходят курить за угол. Ночью должна быть закрыта.

— Она закрыта?

— Сейчас да.

Зоя толкнула дверь ладонью, та не поддалась, и в железной коробке что-то коротко звякнуло.

— Второе, вода. — Она повела фонарём по потолку. — Труба идёт над коридором, от котельной. Если в ней шум, значит, где-то открыли кран. Если тихо, значит, либо все спят, либо воду перекрыли.

Аня прислушалась. В трубе шуршало, ровно, как дождь за стеной.

— Шумит.

— Это нормально. Это бак набирается. — Зоя пошла дальше. — Ненормально, когда льёт и не перестаёт. Тогда бежишь в столовую, там раздатка и мойка, и всё оттуда.

— Ты откуда это знаешь?

— Смотрела.

Они дошли до щитка. Он был в нише, за фанерной дверцей, и оттуда пахло горячим. Зоя приоткрыла дверцу, посветила внутрь и ничего не сказала.

— Что там? — спросила Аня.

— Счётчик. — Зоя показала пальцем на диск. — Он крутится. Всё время, даже ночью.

— И что?

— Мы в брошенном здании. — Она закрыла дверцу. — Свет по часам, вода по часам, а счётчик крутится всегда. Значит, он не наш.

Аня достала блокнот, но писать было нечем — карандаш остался в комнате. Зоя посмотрела на неё и молча достала из кармана огрызок.

— Ты всегда его носишь?

— Восемь карманов, — сказала Зоя. — Что-нибудь да найдётся.

Пошли дальше. У душевых Зоя остановилась, посветила на пол и присела.

— Тут всегда мокро, — сказала она. — Это не значит, что кто-то мылся. Это слив.

— А как понять, что кто-то мылся?

— По горячей воде. — Зоя выпрямилась. — Если ночью в баке горячая, значит, кто-то открывал на полную. Бак на два часа.

Аня записала: «Бак. Горячая. Два часа». Потом посмотрела на свою запись и переписала её понятнее: «Если ночью горячая вода — кто-то был. Бак остывает за 2 ч».

— Кто тебе это всё рассказал? — спросила она.

— Никто. — Зоя шла впереди, луч фонаря скакал по стене. — Я в таких зданиях была. Здесь всё старое, но живое. Трубы живые, счётчик живой. Мёртвое здание так не выглядит.

— А как оно выглядит?

— Как всё в паутине и без воды.

Они вернулись к двери. Зоя проверила замок ещё раз, и Аня увидела, как она провела пальцем по прутьям решётки у лестницы.

— Тут открывали, — сказала Зоя.