Смена

Эрик Бери

Смена

Глава 1

Автобус до Промзоны уходил в шесть десять и был последним, и Аня успела к нему бегом. Рюкзак бил её по спине на каждом шаге, лямка съехала на локоть, и она придерживала его рукой, уже не сбавляя хода. Водитель открыл ей дверь с таким лицом, будто делал одолжение. Она сказала «спасибо» и ответа не услышала.

В салоне ехали трое. Женщина с двумя сумками моркови держала их на коленях и всю дорогу перекладывала, чтобы не давить верхние. Парень в наушниках проехал две остановки и вышел, не оглянувшись. Мужчина в спецовке спал у окна, привалившись виском к стеклу, и не проснулся ни на повороте, ни у светофора. Аня села за водителем и прижала рюкзак коленями, чтобы не мешать проходу.

— Куда? — спросила кондукторша, не поднимая головы от сумки.

— В «Плазу».

Кондукторша оторвала билет, посмотрела на неё, потом в окно и опять на неё. Билет она держала в руке и не сразу отдала.

— На кольце, — сказала она наконец. — Дальше по дороге. — Она помолчала и добавила: — Там никто не живёт.

Аня кивнула и взяла билет.

Автобус шёл мимо гаражей. Каждый второй был с провалившейся крышей, у одних ворота настежь, у других навесной замок и трава в колеях, выросшая выше порога. Дальше пошли ангары из серого железа, потом пустырь с бурьяном в человеческий рост, потом длинный серый забор, за которым ничего не угадывалось. Фонарь горел один, далеко впереди, и к нему сходилась дорога. В окне не попалось ни одного человека, и Аня заметила это к концу дороги, когда смотреть стало уже некуда.

На кольце Аня вышла, и автобус уехал, оставив её одну. Задняя дверь стукнула, мотор удалился, стало слышно, как в проводах над дорогой гудят тополя. Она постояла, пока не погасли задние огни, и пошла по обочине туда, где горел фонарь. Один раз наступила в лужу, и мокрый кроссовок хлюпнул.

Двор оказался маленьким и заросшим. Клумба посредине выросла в бурьян, флагшток стоял без флага, и трос на нём пощёлкивал на ветру. У доски объявлений под стеклом выцвели бумаги; Аня наклонилась ближе, и за стеклом угадывались слова «приказ», «зачислен», «согласно», всё бледное, как старая квитанция. Ворота стояли распахнутыми, одна створка провисла ниже другой. В глубине двора поднимался корпус из светлого бетона, пять этажей, с двумя крыльями пониже и переходами между ними; с одной стороны к нему подступали тополя, с другой была стена котельной.

Над входом стояли стеклянные буквы. Первая осыпалась, и осталось «ЛАЗА».

Аня остановилась и перечитала. Потом перечитала ещё раз, с начала. Ничего не изменилось. Она переложила рюкзак на другое плечо, поправила лямку и пошла к крыльцу.

Ступени были широкие, камень на них вытерся до гладкости посередине, где ходят больше. На двери висел замок, снаружи, на самой ручке, и это было первое, что не сходилось: если в здании живут, замок должен быть на другой стороне. Аня потянулась и тронула дужку. Замок был холодный, запертый, и на пальцах осталась ржавчина.

Она подняла руку, чтобы постучать, и не успела. За дверью щёлкнули, замок поехал вниз, и дверь отворилась внутрь сама, медленно, до половины. Аня отступила на полшага.

За дверью никого не было.

— Заходите, — сказал голос. Он шёл из глубины здания, ровный, женский, негромкий, и в пустом атриуме было слышно, как он отходит от стен. — Анечка, да? Не стойте на пороге, на улице к вечеру сыро.

Аня вошла. Замок за её спиной щёлкнул ещё раз, и дверь заперлась сама.

Свет горел в полную силу, все длинные лампы под потолком, и после улицы от него резало глаза. Три этажа балконов, на полу ни соринки, даже у стоек вахты. Слева был гардероб с пустыми номерками, на стойке лежал журнал, раскрытый на середине. Лифт стоял с открытыми створками, внутри темно, на полу коврик. В углу висел большой лист на двух кнопках, и с него читались строки, набранные с висячим отступом, как в приказе. Пахло мытым полом и немного машинным маслом.

На вахте стоял деревянный ящик с ячейками, как в гардеробе, и на каждой ячейке был номер.

— Телефон в ячейку, — сказал голос. — Номерок возьмите. На обучении связь не положена.

Аня достала телефон. Экран был тёмный, полоски не было с самого поворота с трассы.

— А если мне надо позвонить?

— На обучении не надо.

Она положила телефон в ячейку с номером одиннадцать. Ключа у ячейки не было, только прорезь; номерок был пластиковый, с тем же номером, и она сунула его в карман куртки.

Голос шёл из актового зала, за двойными дверями.

Аня пошла туда.

В зале горела одна лампа над сценой, и в её свете на тумбе у трибуны стоял телевизор: старый, в тёмном корпусе, с выпуклым экраном и трещиной в углу. На экране сидело что-то тёмное, голова и плечи, без лица, и по краю бежала полоса.

— Здравствуйте, — сказала Аня. — Я…

Голос сел, как всегда, и она замолчала.

— Я знаю, — сказал телевизор. — Вы последняя. Автобус был в шесть десять?

— Последний.

— Значит, никто больше не опоздает. — Пауза была ровно такой, чтобы Аня успела подумать, что разговор кончился. — Раздевайтесь, у нас прохладно, отопление включат позже. Ваша комната в корпусе Б, через переход и направо. Ужин в восемь. Остальное скажу вечером.

— А вы… — Аня посмотрела на экран, потом на сцену, потом опять на экран. — Вы где?

— Здесь. — Полоса на экране пошла быстрее и опять замедлилась. — Первый этаж открыт. Наверх не поднимайтесь, лестницы закрыты.

— А как вас зовут?

— Ректор. Так и зовите.

Аня ещё постояла. В зале было холодно, а от экрана шло слабое тепло, как от старой лампы. Потом она вышла и в коридоре обернулась: двери закрыты, свет горит, в атриуме никого.

В коридоре пахло краской и старым линолеумом. Двери стояли по обе стороны, часть с номерами, часть без, и за стеклянными вставками было темно, потому что в аудиториях свет никто не включал. Аня дошла до конца и нашла переход: короткий тёплый коридор со стеклянной стеной, за стеклом бетонный двор и тополя. В переходе лежал свёрнутый ковёр, скатанный и прислонённый к стене, и стояли две коробки, заклеенные скотчем.

В корпусе Б на стене висел репродуктор, и, когда Аня поравнялась с ним, он щёлкнул.

— Корпус Б, общежитие, — сказал тот же голос. — Живёте здесь, едите в главном, в столовой на первом этаже. Комнаты на четырёх, душевая в конце крыла, всё на этом этаже. Вода есть, горячей пока нет, греем в баке.

— А если что-то не работает? — спросила Аня в репродуктор.

Пауза была длинная.

— Скажите мне.

Дверь с номером шесть была приоткрыта. Аня вошла. Две койки были заняты, свободная осталась одна, у шкафа.

В комнате было четыре койки, шкаф, стол под окном и табурет, на котором лежала чужая кофта. У окна сидела девушка с прямыми светлыми волосами и красила губы, глядя не в окно, а в маленькое зеркальце, подпёртое зажигалкой; на койке рядом с ней стоял чемодан, на подушке лежало кольцо из фольги. Вторая, ширококостная, с толстой русой косой, перестилала свою койку, подтыкая угол простыни, и делала это в два движения, быстро.

— О, ещё одна. — Та, что у окна, докрасила верхнюю губу и только потом обернулась. — Привет. Кристина.

— Аня.

— Откуда?

— Из-под Ключей. Райцентр.

— Не знаю такого, — Кристина отвернулась к зеркальцу. — Я первая приехала, между прочим. Тут вообще никого не было. Только голос из зала — и эти в котельной гремели. Я думала, ошиблась адресом.

— Ты не ошиблась, — сказала вторая, выпрямляясь. Она разгладила простыню ладонью. — Ксения. Можно Ксю.

Она протянула руку, и рукопожатие у неё было короткое и сильное, как у человека, который здоровается на ходу.

— Вон та койка свободная, — Ксю показала на место у шкафа. — Бери. К окну не садись, от окна дует, оно не закрывается до конца.

Аня посмотрела туда, куда показали, и кивнула.

Кристина закрыла зеркальце и обернулась вместе с табуретом.

— У тебя телефон забрали?

— Забрали. — Аня показала номерок. — Одиннадцать.

— У меня седьмой. — Кристина достала из кармана такой же пластиковый номерок и повертела его. — Сказали, на обучении связь не положена. Как в лагере.

— А когда вернут?

— Не сказали. — Она положила номерок на подушку рядом с кольцом из фольги. — Я матери обещала звонить каждый день. Два уже пропустила, и теперь даже не знаю, что ей сказать.

Она сказала это так, будто уже искала выход и почти нашла.

Дверь в комнату так и осталась приоткрытой, и в коридоре было тихо. Ксю подождала немного и сказала негромко:

— Голос этот.

— Обыкновенный, — сказала Кристина и повела плечом. — Как на вокзале.

— Вот это и странно. На вокзале объявляют, а тут спрашивают.

Аня разложила вещи. В рюкзаке лежали свитер, две футболки, носки, стиральный порошок в пакете, зубная щётка и папка. Свитер она бросила на койку, футболки сложила стопкой на столе, порошок поставила под кровать, к ножке. Папку достала последней и положила в тумбочку, ближе к задней стенке: бланк с угловым штампом, два экземпляра договора, один пустой, второй подписанный ещё в апреле, коротким косым росчерком, который она узнала, потому что сама так расписывалась в дневнике за мать. В тумбочке уже лежал кем-то забытый вкладыш от жвачки и стояла пустая бутылка. Дверцу Аня прикрыла тихо, чтобы не хлопнула.

Ужин был в восемь. Столовая помещалась на первом этаже главного корпуса, там, где раньше было кафе: витрина с полками и раздатка, за которой стояла плита, кастрюли и половник на крючке. Длинный стол собрали из четырёх малых, стулья принесли откуда попало, часть из аудиторий, часть из холла. Народу было человек десять, и все говорили сразу. Аня взяла тарелку и села на краю, поближе к выходу.

— Кто опоздал, тот ложку не выбирает, — сказала Ксю от раздатки.

Она стояла с половником в руке, и тарелки перед ней лежали ровно, одна к одной.

В кастрюле была гречка с тушёнкой, в баке чай, на подносе лежал нарезанный хлеб, свежий, с мягкой коркой. Нарезала его девушка в белом жилете поверх свитшота, светлые волосы уложены, как перед выступлением, и пока она резала, она успевала поглядывать на стол: кто где сидит, кто с кем.

Хлеб был тёплый. Она откусила и посмотрела на поднос ещё раз: хлеб принесли, а привозить было некому, автобус ушёл последний, и у магазина на выезде, мимо которого ехали, было выбито стекло. Она прожевала, запомнила поднос и вернулась к гречке.

В одиннадцать громкая связь щёлкнула и сказала ровным женским голосом: «Отбой». Свет погас сразу во всём крыле, только у лестницы остался красный глазок лампы. Аня легла на новую койку и накрылась до подбородка; простыня пахла мылом и пылью. Кристина ворочалась у окна, Ксю дышала ровно и быстро, где-то далеко, в другом конце здания, работал генератор, а потом и он смолк.

Через час по коридору прошли шаги. Спокойные, ровные, они шли от лестницы к концу крыла, не спеша и не скрываясь, будто человек ходил здесь каждый день. У двери они замедлились, и Аня успела подумать, что сейчас повернётся ручка. Ручка не повернулась. Шаги двинулись дальше, к душевым, стихли там, и через минуту вернулись обратно к лестнице. Аня лежала с открытыми глазами и считала их, пока в коридоре не стало тихо.

Утром свет включили в семь. Лампы под потолком щёлкнули все сразу, потом загудел генератор, и в кране в конце крыла зашумела вода. Аня встала первой в комнате, умылась холодной водой, надела свитер и вышла в коридор.

Уже было слышно, что здание живёт. В другом крыле кто-то ходил и стучал по трубе, у лестницы гудел мужской голос с лёгкой хрипотцой, в столовой гремели тарелки. Аня дошла до перехода и остановилась: в стекле был виден двор, тополя, бетонная стена котельной и дымок над ней, тонкий и ровный.

В столовой на подносе опять лежал хлеб. Ксю резала его тем же ножом, тем же движением, и, увидев Аню, кивнула на кастрюлю.

— Каша. Манка. Ложки в ящике.

За столом сидели почти все, и никто не смотрел на дверь. Аня взяла тарелку, села на край, поближе к выходу, и стала есть молча, разглядывая стол по частям: берцы под стулом, форменная куртка с потёртым логотипом завода, белый жилет, чёрная водолазка с застёгнутым воротом.

— Соловьёва, — сказал парень в оранжевой толстовке, усаживаясь напротив верхом на стул и ставя локоть на стол. — Я список на вахте читал. Аня, да?

— Аня.

— Максим. Гущин. — Он подал руку через стол, коротко пожал и тут же забрал, чтобы показать ложкой на кастрюлю. — Ешь давай, а то Мороз добавку не даст.

— Не дам, — сказала Ксю от раздатки.

Гущин засмеялся и постучал пальцами по столу. Сидел он боком, чтобы видеть всю столовую, и с Аней разговаривал тоже боком, поглядывая на дверь.

— Ты как вообще доехала?

— Нормально.

— Нормально, — повторил он. — Ага. Я тоже нормально доехал, только автобус два часа стоял в поле. — Он допил чай и поднялся. — Ладно, я пошёл, у меня обход.

Он ушёл, оставив на столе недопитую чашку.

Следом подошла девушка в белом жилете, с папкой под мышкой; на папке был приклеен лист с таблицей, расчерченной от руки.

— Соловьёва? — Она взяла ручку на шнурке. — Арина. Староста. Тебе дежурство в среду, столовая, после завтрака. Вот тут подпиши, что график прочитала.

— Я его не видела.

— Повешу вечером в зале, до сбора. — Арина уже смотрела в свою таблицу. — Если хочешь поменяться, скажи до вечера. Потом я переписывать не буду.

— Хорошо.

— Хорошо, — Арина отчеркнула в таблице строку. — Ты последняя. Все на месте.

Она закрыла папку.

За соседним столом, отдельно, сидел парень в чёрной водолазке и очках. Перед ним лежал лист бумаги, где даты были выписаны столбиком и обведены в рамку, и он смотрел в него, не поднимая головы.

— У тебя письмо когда пришло? — спросил он, не поднимая головы.

— В июне.

— Число.

— Двенадцатое.

— Двенадцатое. — Он поставил галочку и повёл ручкой ниже. — У меня одиннадцатое. У Кузнецовой девятнадцатое, у Морозовой двадцать первое. — Рука остановилась. — Бланк один. Подписи разные.

— И что?

— Ничего. Пока. — Он закрыл папку, но с колен не убрал. — Рассылка — это когда всё одинаковое. А тут не одинаковое.

— Осипов, ты опять за своё, — сказали от раздатки. — Ешь давай.

— У тебя на воротнике кровь, — сказала Аня.

Он посмотрел вниз, потом на неё, и в лице у него ничего не изменилось.

— Это ручка. — Он потёр воротник пальцем и потёр ещё раз. — Она течёт.

С другого конца стола поднялся парень с жестяной коробкой от чая. Перед Аней он поставил её на стол и открыл: бинт, ножницы, два пузырька.

— На что аллергия?

— Ни на что.

— Значит, не знаешь. — Он придвинул ей пузырёк. — Это от горла. И не пей из общей кружки, тут половина с ангиной.

— Ситников, бинт остался? — спросили из-за стола.

— Остался. После обеда заходи.

Он пошёл дальше, и Аня так и не узнала, как его зовут, только фамилию.

За щитком в углу никого не было. Дверца щитка была заперта на маленький замок, а к ней на скотче приклеена бумажка от руки: «Свет: 7.00–9.00, 18.00–23.00».

— Свет по часам, — сказал кто-то из-за стола. — Утром два часа, вечером до одиннадцати. Больше не будет, не просите.

— А кто его включает? — спросила Аня.

За столом переглянулись, и никто не ответил.

— А если попросим? — спросили из-за дальнего стола.

— Тогда погаснет, — сказал тот же голос, и все засмеялись, потому что это было похоже на правду.

После завтрака все разошлись. Аня пошла за девушкой в берцах, потому что та шла не как все: смотрела вверх, на потолок, на переходы, на стыки лестниц. У выхода та обернулась.

— Зоя. Меня зовут Зоя. Ты идёшь или стоишь?

— Иду.

— Тогда не отставай, тут двери тяжёлые.

Во дворе Зоя остановилась, приложила ладонь к стене котельной и подержала.

— Тёплая.

— Она же не работает.

— Работает, — Зоя вытерла ладонь о штаны. — Внутри что-то греется. — Она посмотрела вдоль стены, на низкую пристройку в конце. — Там люк. Пойдём.

— Куда?

— Посмотреть.

Она уже шла. Люк оказался заперт, навесной замок, ржавый; Зоя подёргала дужку, отпустила и выпрямилась.

— Ничего. В другой раз.

Аня осталась во дворе. Фонарь на столбе стоял потухший, на бетоне под ним темнело пятно от ржавой воды. За забором, там, где шла дорога на кольцо, не было ни мусора, ни одной бумажки. Только у дальнего угла, за котельной, на земле лежали две доски, и трава под ними была примята, будто по ней ездили.

Аня подняла голову. На третьем этаже главного корпуса в одном окне горел свет, в остальных было темно. У стекла кто-то стоял и смотрел вниз; разобрать можно было только силуэт.

Она подняла руку. Через секунду свет погас, и стало как у всех.

Громкая связь щёлкнула, и тот же ровный женский голос сказал на весь двор:

— Общий сбор в актовом зале сегодня в девятнадцать ноль-ноль. Присутствие всех обязательно. Форма одежды свободная.

Аня посмотрела на часы над вахтой. Восемь минут двенадцатого. Телефон лежал в ячейке, и она уже дважды думала попросить его обратно.

Аня вошла в главный корпус и остановилась в атриуме. Свет горел ровно, без теней, и в нём было видно, что на балконах никого.

Лестница на второй этаж была перекрыта. В проёме стояла сварная решётка до самого потолка, покрашенная той же серой краской, что и перила, и на ней висел замок; к прутьям на скотче была приклеена фанерка, а на фанерке чёрным маркером написано «2». Дужка замка блестела от смазки.

Аня взялась за прутья и потрясла. Решётка не шевельнулась. За ней горела лампа, и ступени были чистые, будто по ним ходили каждый день.

Она постучала по прутьям костяшкой. Звук вышел глухой, как по ведру. Наверху никто не шевельнулся, и дверь не открылась.

Она постояла ещё, глядя сквозь прутья вверх, и пошла в столовую. За раздаткой уже мыли посуду. Девушка в длинной юбке и платке, повязанном назад, стояла по локоть в пене.

— Давай я, — сказала Аня.

— Не надо. — Девушка обернулась. — Ты гостья. Вера.

— Аня.

— Знаю. Ты последняя приехала, тебя все обсуждали. — Она стряхнула воду с тарелки. — Говорили, что тихая. Ничего, тут все громкие.

— Ты в церковь ходишь? — спросила она, помолчав.

— Нет.

— Я тоже. Тут некуда.

В дверь боком вошла девушка в спортивной олимпийке, с полотенцем на плече, и, не глядя, взяла с сушилки тарелку.

— Наташа, — сказала Вера. — Кто так вытирает.

— Как умею. — Наташа поставила тарелку в шкаф и посмотрела на Аню. — Новенькая? Ты бегаешь?

— Немного.

— Немного это сколько?

— По физкультуре.

Наташа засмеялась, коротко и без злобы, и хлопнула полотенцем по стойке.

— Ладно. Будешь бегать, догоняй. Только не в переходе, там дует.

В переходе, где, по словам Наташи, дуло, у стеклянной стены стоял парень в дешёвом свитере, руки в карманах, и смотрел во двор. Аня остановилась рядом: стекло было тёплым от солнца.

Он молчал долго, так долго, что она уже хотела уйти.

— Дмитрий, — сказал он наконец. — Свиридов.

— Аня.

— Аня, — повторил он и кивнул. — Там дальше дверь не открывается. Я пробовал. Не то чтобы сильно, но пробовал.

— Зачем?

— Посмотреть, что за ней. — Он вытащил руку из кармана, показал пустую ладонь и убрал обратно. — Дверь холодная. — Он помолчал. — Значит, окно открыто. Значит, кто-то его открыл.

Аня отошла к стеклу и посмотрела во двор. За забором, где шла дорога на кольцо, не было ни мусора, ни бумажки, и на столбе не было провода.

— Обещали, что звонить можно, — сказала Женя.

Она стояла в дверях комнаты, руки в карманах, и смотрела не во двор, а на ящик у вахты.

— Кто обещал?

— В письме так было. — Женя пожала плечом. — Я матери прочитала: тут всё как в лагере, связь есть, звони когда хочешь. Она и отпустила.

— А теперь?

— А теперь у меня номерок. — Она достала его из кармана и убрала обратно. — Она ждёт звонка к семи. Каждый день к семи.

Аня посмотрела на её карман.

— Может, вернут.

— Может, — сказала Женя и пошла к себе.

Кристина у окна фыркнула, но ничего не сказала.

К семи Аня переоделась в чистое и пришла в главный корпус. Актовый зал был на первом этаже, за двойными дверями: сцена с трибуной, ряды кресел с откидными сиденьями, на сцене длинный стол и два микрофона, один на стойке, второй у стола. Лампы горели все. В зале было холодно.

Аня села в третьем ряду, у прохода. Народ подходил по двое, по трое, рассаживался не сразу, переговаривался. В углу, у колонки, уже сидела девушка в сером, которая была на завтраке и которую Аня не смогла описать, когда вспоминала стол.

— Лиза, — сказала она, заметив взгляд. — Ты меня не помнишь. Я не удивляюсь.

— Удивляешься.

— Ну, — Лиза согласилась. — Немного.

Через ряд, наискосок, обернулся парень в чёрной водолазке, тот, что утром считал даты.

— Соловьёва? — спросил он. — Соболев. Артём.

— Аня.

— Я знаю. — Он поправил очки. — Тут всем восемнадцать или девятнадцать. Я спрашивал.

— И что?

— Ничего. — Он помолчал. — Так же не бывает. Чтобы все одного возраста, все в один год. — Он отвернулся к сцене. — Это же не детский сад.

В зале было на одного человека больше, чем мест. У стены, отдельно от всех, стоял приставной стул, и на нём сидела девушка в сером свитере, которую Аня не видела ни в комнате, ни за ужином. Руки она держала на коленях и смотрела на сцену.

В девятнадцать ноль-ноль телевизор на тумбе включился сам.

Экран засветился серым, по нему пошла полоса, и силуэт, голова и плечи, стал виден отчётливее. В зале стало тихо не сразу: кто-то в заднем ряду ещё смеялся, Гущин перегнулся через спинку кресла и что-то сказал Наташе; Арина встала и, сложив руки, посмотрела на задние ряды, и смех прекратился сам.

— Здравствуйте, — сказал голос. В зале он был другой: ниже, чище. — Меня зовут Ректор. Я веду смену, я же отвечаю за всё, что здесь происходит.

На столе перед сценой лежала папка, раскрытая, и два листа в ней были склеены по краю скотчем.

— У нас есть правила. Их двенадцать. Я прочитаю все, потом вы подпишете один документ, что ознакомлены. Читать буду медленно, чтобы было понятно. Если что-то непонятно, спрашивайте по ходу, а не потом.

Гущин поднял руку.

— А если потом?

— Потом будет поздно, — сказал голос без нажима. — Первое. Смена открыта с первого дня и считается идущей непрерывно. Слово «смена» означает и время, и состав. Второе. Смена идёт с конца сентября до конца февраля и не дольше. Она закрывается, когда в списке остаётся пять человек. Оставшиеся выпускаются с дипломами и покидают здание.

— В смысле, пятеро из пятнадцати? — спросил кто-то из середины.

— Пятеро из пятнадцати.

— А нас шестнадцать, — сказал Осипов.

В зале стало тихо.

— Пятнадцать в списке, — сказал голос. — Ещё вопросы по правилам?

Осипов открыл рот и закрыл.

— Третье. Все участники живут в корпусе Б, питаются в столовой, дежурят по графику, встают и ложатся по времени, которое объявляет громкая связь. Оставаться в корпусах после отбоя нельзя.

Аня посмотрела на свои руки. Слова были обыкновенные, каждое по отдельности понятное, и вместе не складывались ни во что.

— Четвёртое. Покидать территорию нельзя. Главный вход закрыт, запасные выходы заварены, крыша заперта. Попытка выйти считается нарушением и карается отчислением без суда.

— А если пожар? — спросил Осипов.

В телевизоре что-то щёлкнуло.