Смена

Арина не подняла головы от папки.

— Смена идёт до конца февраля.

— А потом?

— Потом закрывается.

— Сколько до февраля?

Она посчитала в уме, быстро.

— Сто пятьдесят два дня.

Гущин присвистнул.

— Ну, кто-нибудь доживёт.

Он сказал это как шутку, и кто-то засмеялся, и Кристина тоже. Аня засмеялась вместе со всеми и услышала свой смех со стороны: короткий, не в такт. Потом перестала.

После ужина в комнате зажгли лампу и не гасили её до одиннадцати. Кристина сидела на подоконнике с полотенцем на плечах и сушила волосы, расчёсывая их по пряди. Флакон она поставила рядом, открыла, понюхала и закрыла.

— Кончился, — сказала она. — Дома был целый ящик, я его матери оставила. Она всю жизнь чужие головы делает, а свои руки в краске.

Ксю штопала носок, держа его на весу, и нитка шла ровно, стежок за стежком. На коленях у неё лежали ещё три, и все были разные.

— Ты всем штопаешь? — спросила Аня.

— Пока просят. — Ксю откусила нитку. — Потом буду брать крупой.

Кристина засмеялась.

— Вот поэтому ты Мороз.

— Вот поэтому у меня носки целые, — сказала Ксю. — А у тебя к осени будут дырки, и крупой ты со мной не рассчитаешься.

За стеной, у соседей, был слышен Женин голос: она рассказывала кому-то, как на повороте с трассы автобус стоял двадцать минут и она успела сбегать за водой и пирожками, а потом всю дорогу жалела, что не взяла больше.

Аня достала из тумбочки блокнот. Он был вытертый по углам, с оторванной резинкой на молнии, и страницы в нём шли вкось, потому что она всегда писала на весу. На последней странице ещё с дома было записано расписание автобусов.

— Что ты там пишешь? — спросила Кристина.

— Ничего. Список.

— Какой?

Аня не ответила сразу. Потом сказала:

— Кто что сказал.

Кристина перестала расчёсывать волосы.

— Зачем?

— Не знаю. Привыкла.

— Это как дневник?

— Нет. — Аня подумала. — В дневнике про себя. А тут про других.

Кристина села ровнее.

— У меня тоже был дневник. — Она сказала это почти весело. — В восьмом классе. Мать нашла под матрасом и прочитала, а потом пришла в школу и спросила у классной, что это за мальчик.

— И что?

— И ничего. — Кристина улыбнулась. — Мальчик оказался из десятого, и он потом полгода со мной не здоровался. Я после этого дневники не пишу.

Ксю подняла голову, посмотрела на блокнот и ничего не сказала. Она откусила новую нитку и вернулась к носку.

— Ты его не оставляй на виду, — сказала она вдруг. — Мало ли.

Прежде чем убрать блокнот в тумбочку, к задней стенке, поближе к папке, Аня записала на новой странице: «Рубль. Мороз. Димон. Кузнечик. Староста». Ниже добавила: «Себе он имён не даёт. Он их выдаёт».

В коридоре щёлкнуло, и в конце крыла загорелась лампа над лестницей. Аня взяла кружку и вышла за водой.

У щитка никого не было. Дверца стояла приоткрытой, в проёме горел красный огонёк, а на полу лежали ведро с водой и тряпка, мокрая, сложенная вдвое.

— Соловьёва.

Голос шёл из репродуктора над щитком, того самого, что утром говорил про корпус Б. Аня остановилась с кружкой в руке.

— У вас в комнате окно не закрывается до конца. Я знаю.

— Я хотела сказать.

— Скажите сейчас.

— Окно не закрывается, — сказала Аня. — До конца.

— Хорошо.

Она набрала воды из бака и уже пошла обратно, когда репродуктор щёлкнул опять.

— Вы вчера во дворе руку поднимали.

Аня остановилась.

— Поднимала.

— На третьем этаже мой кабинет. Я смотрю оттуда, кто где ходит.

— Это вы погасили свет?

— Свет гаснет в одиннадцать. — Пауза. — Всё остальное гаснет само.

— Он погас, когда я подняла руку.

— Значит, вам показалось, что вовремя.

Аня держала кружку двумя руками.

— Почему вы не хотите, чтобы на вас смотрели?

— Потому что в мои окна смотрят снизу, — сказал голос. — И всегда с одним и тем же лицом.

В решётке щёлкнуло, и репродуктор замолчал. Аня дошла до двери комнаты, когда он заговорил снова, тише:

— Не задерживайтесь. Я проверяю.

В комнате Кристина уже лежала, укрытая до подбородка, и номерок держала под подушкой. Ксю спала на краю, лицом к стене. Аня легла и поставила кружку на пол.

В одиннадцать свет погас, и через минуту где-то в здании смолк генератор. В темноте стало слышно, как в трубах идёт вода.

Шаги начались позже, когда Кристина уже спала. Они шли от лестницы, ровные, неспешные, и Аня лежала, считая их, как вчера: раз, два, три, четыре. У двери шаги замедлились, и она успела подумать, что сегодня ручка повернётся.

Ручка не повернулась. Шаги ушли к душевым и стихли.

Аня лежала ещё немного. В комнате было темно, только от фонаря на подоконнике лежала серая полоса. Кристина дышала глубоко и ровно. Ксю лежала на краю, лицом к стене.

Аня села. Она не знала, зачем встаёт, и в то же время знала: если сегодня не посмотреть, завтра она будет думать об этом весь день и ничего не скажет.

Она нащупала кроссовки, не стала их надевать и вышла в коридор босиком.

В коридоре было холодно. Цемент лежал под ногами шершавый, и в темноте было слышно, как где-то капает вода: редко, через долгие промежутки. У лестницы горел красный глазок, и в его свете видно было, где стена, а где воздух.

Аня пошла к повороту и остановилась.

В конце крыла была открыта дверь в душевую, и оттуда шёл свет.

Она подошла ближе, шаг за шагом, держась стены. В душевой горела лампа, одна, над кабинками, и в её свете стоял пар. Пахло мылом и горячей водой, и ещё чем-то, как от мокрой тряпки.

Внутри никого не было.

На полу стоял таз, полный воды, и рядом лежал кусок мыла, мокрый, с пеной сверху. Стены кабинок были тёмные от воды, будто их только что облили. На цементе темнели следы, мокрые, босые, и они шли от кабинок к двери и там кончались.

Аня наклонилась и опустила пальцы в таз. Вода была тёплая, как из бака, и ещё не остыла.

Она поставила рядом свою ногу. След Ани был длиннее и шире.

Над лавкой, на крючках, висели полотенца. На третьем, том, что царапал и оставлял на ткани нитки, висело серое полотенце, сложенное вдвое. Бирка на нём была пришита сбоку, и на бирке шариковой ручкой, крупно, было написано: «Ветрова».

Аня стояла и смотрела на это имя. Фамилии пятнадцати она помнила из журнала, где они стояли столбиком: Морозова, Кузнецова, Соловьёва, Голубева, Ерохина, Рубцова, Волкова, Хвостова, Круглова. Ветровой среди них не было. Но девушка с этой фамилией была: та, что спала в коридоре на раскладушке, та, которой не хватило койки и места за столом. Аня не знала, как её зовут, и ни разу не спросила.

Она потрогала полотенце. Оно было влажное, но не мокрое, и ворс на нём был мягче, чем на казённых.

Она сняла с запястья красную резинку и натянула её на крючок, поверх края полотенца, в две петли. Резинка села плотно.

Кто придёт за полотенцем, снимет его вместе с резинкой или заметит и снимет отдельно. Аня посмотрела на красное колечко и отошла на шаг.

В коридоре за её спиной скрипнуло.

Аня обернулась. Коридор был пустой, красный глазок горел у лестницы, и больше ничего не было. Она постояла, считая до десяти, потом до двадцати.

Тишина.

Она вышла, прикрыла за собой дверь душевой, но не до конца, как было, и пошла обратно, стараясь ступать там, где цемент не скрипел.

В комнате Кристина спала в той же позе, а Ксю повернулась на другой бок. Аня легла прямо в одежде и натянула на себя край одеяла. Она не спала до утра, но шагов больше не было.

Утром Ксю встала первой и ушла в душевую. Вернулась она через минуту и села на койку.

— Мыло, — сказала она. — Было восемь. Осталось семь.

Кристина ещё спала, укрытая с головой.

Аня сидела на койке и смотрела на свои руки. Потом сказала:

— Ксю. Я ночью ходила в душевую.

Ксю обернулась. Полотенце с плеча она так и не сняла.

— Зачем?

— Шаги. Я услышала шаги и пошла.

— Какие шаги?

— Ночью по коридору кто-то ходит. Каждую ночь. — Аня говорила тихо, чтобы не разбудить Кристину. — Я вышла, в душевой горел свет.

Ксю села на свою койку, напротив.

— И что там?

— Таз с водой. Вода тёплая. Стены мокрые, как будто мыли.

— И всё?

— И полотенце на крючке. Серое, с биркой. На бирке написано «Ветрова».

Ксю молчала долго. Потом сказала:

— Это та, в коридоре?

— Наверное.

— У неё и полотенца нет. — Ксю посмотрела на крючки. — И спать ей негде.

— Я Арине скажу.

Ксю встала.

— Пойдём.

В душевой было холодно и пусто, как всегда по утрам. Пар ещё не поднялся, потому что бак только начинали греть. Таз стоял у стены, пустой и сухой. На крючках висели полотенца: три казённых, серых, с синими полосами по краю, и одно Кристинино, белое, с кружевом.

Третьего крючка Аня коснулась рукой. Он царапал. Полотенца с биркой на нём не было, и резинки тоже.

— Вот здесь оно висело, — сказала она. — И я оставила на крючке резинку. Красную, с запястья.

Ксю потрогала крючок, потом посмотрела на пол. Пол был вымыт, ровный, серый.

— Покажи руку.

Аня подняла левую. На запястье осталась светлая полоска, узкая, как от браслета.

Ксю смотрела на неё дольше, чем нужно.

— Значит, сняли и полотенце, и резинку, — сказала она. — И пол вымыли.

Ксю подошла к стене и потрогала трубу. Потом посмотрела на бак, на таз, на крючки и сказала:

— Скажи Арине.

— Скажу.

— Не «скажу», а скажи. Она староста, с неё спрос, а не с нас.

За завтраком Аня подошла к Арине. Та стояла у стены с папкой и карандашом, и на листе у неё был расчерчен график, ровный, как в школьной тетради.

— Арина.

— Дежурство в среду, — сказала Арина, не поднимая головы. — Я тебе вчера говорила.

— Не про это. Ночью в душевой кто-то был. Свет горел. И полотенце висело, с биркой. «Ветрова». — Аня сбилась и начала снова: — Я резинку на крючок повесила, красную. Утром ни резинки, ни полотенца.

Арина подняла голову и посмотрела на неё так, будто ей принесли справку не из того кабинета.

— Ветровой в списке нет.

— Она в коридоре спит.

— В списке нет, — повторила Арина. — Значит, и полотенца у неё нет. Кто-то привёз своё. — Она снова посмотрела в лист. — Резинок у меня в папке десяток. У всех по два полотенца, у меня три. Что ты хочешь, чтобы я сделала?

— Ничего. Я думала, ты знаешь, кто это.

— Я знаю, кто где дежурит. — Арина подчеркнула строку. — Больше я ничего не знаю.

— Думаешь, я от скуки листы вешаю? — Арина посмотрела на неё. — У меня мать завуч. У нас дома расписание на холодильнике висело, я его с шести лет переписывала.

— И?

— И без листа они через неделю еду делить начнут. По справедливости.

Она отошла к раздатке и начала говорить с Ксю про крупу. Аня постояла и вернулась к своему месту.

Кристина сидела, положив подбородок на руку, и смотрела на неё.

— Что ты ей сказала?

— Про полотенце.

— И?

— Она сказала, у всех по два.

Кристина засмеялась.

— У меня одно.

— У меня тоже.

— Ну вот, — сказала Кристина. — Значит, у кого-то три.

После завтрака Аня пошла к котельной. В корпусе никого не нашла, в столовой тоже, и Ситников, который чистил зубы у крана, сказал: «А кто его знает. Там всё время кто-то есть».

Двор днём выглядел больше, чем ночью. Клумба с бурьяном, флагшток без флага, качели без сиденья. Котельная стояла у стены главного корпуса, низкая, в один этаж, и стена у неё была тёплая.

Дверь была заперта. Аня подёргала ручку, потом постучала. Внутри гудело ровно, низко, и от этого гудения дверь чуть дрожала под ладонью. Никто не вышел и не отозвался.

— Там всегда так, — сказала Зоя.

Она стояла у стены котельной, приложив к ней ладонь, и смотрела не на Аню, а на кладку.

— Тепло идёт сверху, от трубы. Значит, топят не здесь, а наверху, и дверь тут ни при чём.

— А кто топит?

Зоя убрала руку.

— Ключ один. От котельной, от щитка и от люка. Я смотрела все гвозди в корпусе, второго нет.

— У кого он?

— У того, кто говорит. — Зоя кивнула на репродуктор над дверью. — Спроси у него.

Аня посмотрела на репродуктор. Он молчал, и в решётке лежала пыль.

— Я уже спрашивала, — сказала она. — Он отвечает не на то, что спрашиваешь.

— Ну да, — сказала Зоя и пошла к корпусу.

Аня ещё постояла. У стены котельной лежали две доски, и трава под ними была примята. Она наклонилась: под досками была земля, след от колеса и след от ноги, глубокий, свежий.

Она выпрямилась и вернулась в корпус.

В столовой было пусто, только Осипов сидел за отдельным столом у окна, разложив свои листы. Перед ним стояла чашка, и чай в ней давно остыл.

Аня подошла и положила на стол папку.

— Посмотри.

Осипов поднял голову.

— Что это?

— Договор. Второй экземпляр.

Он вытер руки о салфетку и открыл папку. Достал бланк, потом договор, разложил их рядом и начал читать, водя пальцем по строкам.

— Так, — сказал он. — Номер приказа видишь?

— Вижу.

— У тебя сто четырнадцать. — Он подтянул свой лист. — У Морозовой сто девять, у меня сто двадцать один, у Гущина сто восемнадцать.

— И что?

— По номерам ты раньше меня на неделю. — Осипов постучал пальцем по дате. — А по дате позже.

Аня села напротив.

— Это ошибка?

— Ошибок не бывает. — Он постучал пальцем по строке. — Приказ регистрируют, когда подписывают, число и номер идут вместе. У тебя сто четырнадцать и тридцатое апреля. У меня сто двадцать первый и одиннадцатое.

Аня посмотрела на числа, потом на него.

— Значит, мой номер раньше, а дата позже.

— Значит. — Осипов положил ладонь на папку. — Я в двенадцать сам тянул спицы в ногах, а с четырнадцати собирал свои бумаги. Печать от кружка я отличу.

— Может, даты вписывали потом?

— Может. — Осипов посмотрел на неё. — Только кто бы стал? И зачем?

Он перевернул договор и посмотрел на подпись.

— Здесь подпись настоящая. Ты сама подписывала?

— В апреле. На профориентационном.

— И я подписывал. — Он сложил листы и вернул ей папку. — Все подписывали. Я у десяти человек спрашивал.

— И что они говорят?

— Что это ерунда. — Осипов взял чашку и посмотрел в неё. — Что все так подписывают и ничего не случается.

— А ты так не думаешь?

— Я думаю, что бумаги готовили заранее. — Он поставил чашку. — И готовили не на нас. На кого-то, кто должен был приехать раньше.

Аня держала папку на коленях.

— Ты кому-нибудь говорил?

— Арине. — Осипов усмехнулся одними губами. — Арина сказала, чтобы я не сеял панику.

— А Ректор?

— А Ректор сказал, что вопросы по документам решаются через приёмную комиссию. — Он посмотрел на неё. — Она на втором этаже. За решёткой.

Аня убрала папку в рюкзак.

— Спасибо, — сказала она.

Осипов кивнул и вернулся к своим листам, и Аня поняла, что он ждал этого разговора давно и она пришла первой.

После обеда Арина вывесила лист на стену в столовой и сказала, что сегодня уборка. Кристина и Аня мыли душевую, Вера и Наташа — коридор, Осипов и Соболев — столовую.

В душевой Кристина надела резиновые перчатки, выпрошенные у Ситникова.

— И это всё руками, — сказала она. — Я после этого неделю спать не буду.

— Тут только вода и мыло.

— Тут чужие волосы.

Она мыла кабинки, а Аня тёрла пол и слив. Вода уходила медленно, и в решётке остались волосы, тёмные и светлые, и Аня вынимала их пальцами через тряпку.

— Слушай, — сказала Кристина из кабинки. — А ты правда видела то полотенце?

— Правда.

— И имя запомнила?

— «Ветрова».

Кристина вышла из кабинки и сняла перчатки.

— Это та, на раскладушке. — Она подумала. — Поля, кажется. Или Полина.

— Шестнадцатая.

— Ага. — Кристина села на лавку. — Только полотенца у неё всё равно нет. Я видела, она руки о рукав вытирает.

Аня посмотрела на крючок, который царапал. На нём висело казённое полотенце с синей полосой.

— А откуда у неё полотенце, если ей ничего не выдали?

— Вот и я думаю. — Кристина натянула перчатки обратно. — Может, привезла. Или дали. Только кто?

Она вернулась в кабинку, и было слышно, как она трёт стену.

Окно в комнате починили, пока их не было. Петли были смазаны, ручка стояла на месте, и рама закрылась с первого раза, плотно.

— Вот, — сказала Кристина, открывая его. — Работает.

— Кто починил?

— А я знаю. — Кристина пожала плечом. — Я не просила.

Вечером в коридоре было людно. Свет горел до одиннадцати, и все, кому было нечего делать в комнате, вышли и стояли у стен.

Наташа делала приседания у батареи, ровно, считая про себя: вниз, вверх, вниз. На полу под ней темнело пятно от подошв.

— Двадцать, — сказала она и выпрямилась. — Двадцать один.

— Тебе колено не даст, — сказал Ситников. Он шёл мимо с аптечкой и остановился.

— Двадцать два.

— Я серьёзно.

— А я нет. — Наташа присела ещё раз и поморщилась на середине, но встала.

Ситников поставил коробку на подоконник и присел рядом на корточки.

— Дай.

— Чего дай?

— Ногу.

— Иди лечи кого-нибудь.

Он не ушёл. Сидел и смотрел на её колено, как смотрят на чужую работу.

— Ты его в гипсе держала? — спросил он наконец.

— Полгода.

— И после гипса сразу в зал?

— Через месяц.

Ситников выпрямился.

— Тогда ты знаешь, что оно тебе скажет. — Он взял коробку. — Я не буду уговаривать. Просто когда оно скажет, не ори.

— Не буду, — сказала Наташа и присела ещё раз, уже медленнее.

Вера вышла из душевой с тазом воды и стала мыть коридор от стены, хотя пол мыли утром.

— Твоя очередь? — спросила Аня.

— Нет. — Вера выжала тряпку. — Просто тут ходят и натаскивают.

— Кто?

— Все.

Она мыла молча, и вода в тазу становилась серой. У стены, где стояла Лиза, Вера обошла таз и провела тряпкой ещё раз, под ногами.

— Встань, — сказала она. — Дай пройти.

Лиза отступила на полшага, не отрываясь от окна.

— Спасибо, — сказала Вера.

Лиза кивнула.

Аня стояла с кружкой и смотрела на репродуктор над дверью. Он был старый, с решёткой, затянутой пылью, и в нём что-то тихо щёлкало.

— Он не от генератора, — сказала Женя.

Она сидела на подоконнике, свесив ноги, с фонариком в руке, и светила в щель над решёткой.

— Что?

— Репродуктор. — Женя посветила ещё. — Генератор в подвале, вот тут кабель идёт вниз, а этот провод — от щитка. Значит, он на своём таймере. — Она постучала пальцем по коробке. — Он включается и выключается сам, даже когда света нет.

— И что это значит?

— Что расписание кто-то поставил заранее. — Женя соскочила с подоконника. — В брошенном здании не бывает будильников.

— Ты уверена?

— Я такие коробки разбирала. — Она сунула фонарик в карман. — Ну, не такие. Похожие.

— А можно посмотреть?

— Тут всё на винтах, а у меня нет отвёртки. — Женя посмотрела на решётку. — И потом, если я её сниму, мне скажут, что я её сломала.

— Скажут, — согласилась Аня.

— Вот. — Женя пошла к своей комнате и на ходу сказала: — Если что-нибудь ещё защёлкает, скажи, я послушаю.

В коридоре стало тише. Вера вылила воду, вытерла таз о полотенце и ушла, унеся его на плече. Наташа считала уже до сорока, и счёт шёл ровно, как метроном.

Лиза всё ещё стояла у окна. Аня подошла и встала рядом, не зная, что сказать.

— Тут с той стороны фонарь, — сказала Лиза. — Если считать до ста, он мигает.

— Проверяла?

— Два раза.

— И сколько?

— Не досчитала. — Лиза отошла от окна. — Кто-то выключает.

Она пошла к себе, ступая по краю коридора, где цемент не скрипел.

Вечером в столовой Арина искала Гущина. Она стояла у раздатки с листом и говорила громко, чтобы слышно было всем:

— Гущин. У тебя обход, с шести до восьми. Ты не был.

Гущин сидел за столом и резал хлеб.

— Был я.

— Где был?

— В котельной.

— В котельной никого не было. — Арина смотрела в лист. — Дверь заперта, и подписи за шесть нет.

— Значит, мы разминулись. — Гущин положил нож. — Я заходил, посмотрел и вышел. Мне что, отметить надо было?

— Надо было быть.

Аня сидела через два места от него и видела всё: как он сидел здесь с шести, как играл с Наташей в дурака на щелбаны, как дважды ходил за чаем. Она помнила даже, что в первый раз он налил себе не до края, а во второй — до края, и обжёгся.

Она не сказала ничего.

Ксю, которая сидела рядом, наклонилась к ней.

— Ты чего?

— Ничего.

— У тебя лицо.

— Правда ничего.

Ксю посмотрела на Гущина, потом на неё, но спрашивать не стала.

Перед отбоем Аня сидела на койке с блокнотом. Кристина спала, отвернувшись к стене, и её номерок лежал под подушкой.

Аня открыла чистую страницу и написала:

«Ветрова. Полотенце на третьем крючке. Таз с тёплой водой. След меньше моего».

Подумала и добавила:

«Гущин был в столовой с шести до восьми».

Она посмотрела на эти две строчки. Они стояли рядом, не связанные ничем, и от этого было хуже, чем если бы связи не было вовсе.

В соседней комнате половицы скрипели размеренно, туда и обратно.

Ночью шаги пришли опять. Они шли от лестницы, ровные и неспешные, и у двери замедлились, и Аня лежала, глядя в потолок и считая: раз, два, три, четыре.

Она не встала. Вчера она встала и увидела таз, полотенце и след, и от этого стало только хуже: теперь она знала, что кто-то ходит, и не знала, что с этим делать.

Шаги ушли к душевым и стихли. Потом в конце крыла щёлкнула дверь, тихо, как придерживают рукой.

Аня повернулась на бок и натянула одеяло до уха.

Утром она проснулась оттого, что Кристина открывала окно. Оно теперь закрывалось плотно, и Кристине пришлось нажать на раму ладонью, а потом ещё раз, посильнее.

— Вот, — сказала она. — Работает.

За окном был двор, серый от росы, и дым над котельной, ровный, как черта.

Глава 3

Свет включили в семь, но в переходе между корпусами было холодно, и изо рта шёл пар. Аня шла по цементу, не касаясь рукой перил: железо жгло ладонь. В столовой дверь была открыта, оттуда тянуло тёплым и жареным.

У плиты стояла Ксю с бумажкой и считала по ней, шевеля губами.

— Тринадцать, — сказала она. — Вчера четырнадцать было.

— Чего тринадцать? — спросила Аня.

— Бочек. — Ксю не подняла головы. — Полных.

— А кто считает, сколько их должно быть?

— Я. — Она сложила бумажку вдвое. — А кто привозит, не знаю.

Аня посмотрела в угол, где стояли бочки: три из них были пустые, с открытыми крышками.

— Днём посмотрю ещё раз, — сказала Ксю. — Только в комнатах всё равно как на улице.

Аня взяла тарелку. Каша была горячая, и она держала тарелку двумя руками, пока не дошли до стола. За окном двор стоял серый, трава лежала, прибитая дождём, и над котельной дым шёл низко, стелился по стене.