Смена

— Пожарной сигнализации в здании нет. Дым вы увидите сами.

В зале кто-то хмыкнул. Гущин повернулся к Наташе и показал глазами: мол, слышала. Наташа не засмеялась.

— Пятое. Если человек умирает насильственной смертью, в течение суток после обнаружения тела собирается классный суд. Не собраться он не может: это не право, а обязанность.

Аня подняла голову.

— Насильственной? — сказала она вслух. Голос не сел.

— Насильственной. Дальше я это объясню.

— Мы что, можем умереть? — спросила Кристина из третьего ряда. Она сидела прямо, положив руки на колени, и смотрела на сцену, не мигая.

— Вы можете. — Полоса на экране пошла ниже. — Шестое. Если обстоятельства указывают на конкретного человека, виновный отчисляется по основанию своего зачисления. Если обстоятельства не указывают ни на кого, отчисляется каждый второй по списку.

— Каждый второй, — повторил Соболев.

— Каждый второй.

— По какому списку?

— По списку группы.

Соболев открыл рот, чтобы спросить ещё, и закрыл. Аня видела, как он быстро, одними пальцами, считает что-то по кромке тетради.

— Седьмое. Отчисление публичное. Оно объявляется в этом зале, и после него человек покидает здание. — Пауза была ровно на одну строку. — Восьмое. Классный суд ведётся по очереди. Выступает каждый, кто хочет, по одному разу. Голосуют все, кроме обвиняемого. Решение принимается большинством. При равенстве голосов отчисляются оба.

— Оба, — сказал Гущин уже без улыбки. — Это как?

— Это значит двое.

— Девятое. — В решётке телевизора что-то загудело. — Ректор подчиняется правилам. Если четверо участников потребуют отчёта, я обязан ответить перед всеми и подчиниться решению.

В зале стало очень тихо. Было слышно, как в коридоре за дверью капает вода в ведро.

— Десятое. Победившие пятеро получают выпуск. Выпуск не обсуждается и не отменяется.

— А остальные? — спросили из заднего ряда.

— Одиннадцатое. Правила не пересматриваются. Двенадцатое. Это не кампус и не учебный корпус. Это закрытое пространство, где вы живёте по этим правилам.

— И то, чего в листе нет, — сказал голос. — Вам открыт первый этаж. Лестницы закрыты. Следующий этаж открывается после дела.

— После какого? — спросил Гущин.

— После закрытого. Когда есть приговор.

— А если приговора не будет? — спросил Осипов.

— Тогда не будет и этажа.

В зале кто-то хмыкнул, и на этот раз никто не засмеялся.

— Вопросы.

Первым встал Осипов.

— Кто это придумал?

— Правила не пересматриваются. Этот вопрос в них не входит.

— Лист на стене старый, — сказал он. — Чернила выцвели. Внизу дата: две тысячи двадцать четвёртый год.

— Вы наблюдательный. Ещё вопросы.

— Что значит отчисление? — спросила Аня. — Не «выпуск», а отчисление. Куда человек уходит?

В зале все повернулись к ней. Она почувствовала это спиной и шеей.

Пауза была длинной.

— Отчисление означает, что человек больше не является участником смены, — сказал голос. — Он покидает здание, и его место считается закрытым.

— Куда покидает?

— Из здания.

— В промзону?

— Из здания. Я отвечу на этот вопрос, когда он станет нужным.

— А мы заявим, — сказал Гущин. — В полицию. Как только отсюда выйдем.

В телевизоре что-то щёлкнуло, и звук пошёл не из решётки, а будто из стен.

— Надо же, — сказал голос. — Какое совпадение.

Кто-то в заднем ряду переступил с ноги на ногу.

— Я сама из правительства, — сказал голос. — Вы, придурки, ещё не поняли? Вас никто не спасёт.

И засмеялся.

Смех шёл из телевизора ровно, без придыхания, как читают правила, и от этого было слышно, что ему действительно смешно. В зале никто не двинулся. Наташа вжалась в спинку кресла. Гущин открыл рот и закрыл.

Первой встала девушка в сером свитере. Стул отъехал назад, она шагнула к сцене и взялась за провод, который шёл от телевизора к плинтусу.

— Выключите это, — сказала она. — Вы не можете так с людьми.

Вилка не выходила: она была залита в плинтус. Девушка потянула сильнее, и Ксю подошла и взяла её за руку.

— Ветрова, — сказала Ксю. — Сядь.

— Надо это выключить.

— Сядь.

Ветрова ещё постояла, глядя на экран, и лицо у неё было белое, губы дрожали. Потом она вернулась на свой стул и до конца собрания не сказала ни слова.

— Подписи. — Папка на столе закрылась сама. — По одному, к столу, начиная с первого ряда.

Очередь двигалась быстро. На столе лежал журнал в твёрдой обложке, раскрытый на последней странице, и ручка на цепочке. Голос говорил каждому одно и то же: «здесь и здесь». Гущин подписал размашисто, с завитушкой, и обернулся к залу с видом человека, поставившего подпись под чем-то важным. Кристина подписала мелко, аккуратно, как в тетради. Наташа поставила крестик и засмеялась.

— Крестик не годится, — сказал голос.

— Это моя подпись.

— Тогда напишите её словами.

Наташа написала словами.

— Следующий.

Аня оказалась в очереди между Лизой и Ситниковым, и никто из них не разговаривал.

Журнал был старый, с картонной обложкой, углы обтёрлись до серого. На странице слева был список: фамилия, дата, подпись. Даты шли сверху вниз ровными столбиками, и у большинства стояло сегодняшнее число: двадцать восьмое сентября.

Потом она нашла свою фамилию. Соловьёва стояла третьей в женском столбце, дата напротив неё была не сегодняшняя, тридцатое апреля, и подпись уже стояла. Косой короткий росчерк, как удар пера наискось, с петлёй на конце.

Она смотрела на него, пока голос не сказал:

— Здесь. И здесь.

— У меня уже есть подпись.

— В журнале ознакомления. Вы расписывались в апреле, когда подписывали бумаги.

— В апреле я подписывала бумаги в техникуме. Это другой документ.

— Это тот же журнал.

— Я его не видела.

— Вы подписали два экземпляра. Один остался у вас, второй у нас. Журнал заполняется по второму экземпляру.

Аня потянулась к верхнему углу страницы, чтобы посмотреть, что было раньше.

— Здесь, — сказал голос. — И здесь.

Она убрала руку. За спиной кто-то переступил с ноги на ногу.

Аня взяла ручку. Цепочка была длинная, холодная, и ручка оказалась тяжёлой, как будто внутри был не стержень, а что-то ещё.

Она поставила подпись рядом с первой. Получилось почти так же: косо, с петлёй, потому что она всегда так расписывалась, ещё в школе, когда подписывала дневник за мать.

— Следующий.

Девушка в сером свитере подошла к столу последней. Дождалась, пока отойдёт Ситников, взяла ручку и расписалась, не глядя в журнал, — коротким росчерком, как ставят подпись на квитанции. Потом положила ручку на место, ровно поперёк листа.

После собрания никто не пошёл спать. Народ высыпал в коридор и стоял у дверей.

— Каждый второй — это лотерея, — сказал Гущин, усаживаясь на подоконник. — А лотерея у нас Соболь.

— У меня есть голос, — сказал Соболев.

— Против кого?

Соболев не ответил. Он смотрел на Арину, которая стояла с папкой у стены и молчала. Арина отвела глаза.

— Я не собираюсь тут умирать, — сказала Кристина очень отчётливо, и её услышали все.

— Никто не собирается, — сказал Гущин. — Все доедут до февраля и уедут.

— С дипломами, — сказала Вера. — Мне мама не поверит.

Кто-то засмеялся, и смех был короткий. Свиридов стоял в стороне, у окна, руки в карманах, и смотрел наружу, где уже совсем стемнело.

— Ксю, — сказала Аня. — У тебя какая дата в журнале?

— Двадцать восьмое. — Ксю повернулась. — А что?

— У меня тридцатое апреля.

Ксю подумала и сказала:

— Ну, ты, может, раньше бумаги подписала.

— Может.

Ксю пожала плечом и отвернулась.

В комнате в тот вечер никто не спал. Кристина сидела на подоконнике и вертела в руках номерок, будто он мог что-то показать. Ксю перебирала пакеты, пересчитывала банки с крупой и записывала в блокнот, шевеля губами. Из-за стены, из соседней комнаты, доносился Женин голос: она рассказывала кому-то в потолок про антенны и про то, как садится батарейка.

Свет погас в одиннадцать. Аня лежала с открытыми глазами, и в голове у неё, вместо шагов и вместо правил, стояла та строчка: фамилия, дата, подпись. Косой росчерк с петлёй.

Она встала, нашла в темноте рюкзак, потом тумбочку, потом папку. Достала второй экземпляр договора, подписанный в апреле, и поднесла к окну, где было немного света от фонаря.

Росчерк был тот же. Тот же наклон, та же петля, и на бумаге остался след, как от нажима.

Аня долго смотрела на росчерк. Потом убрала папку на место, закрыла тумбочку и легла.

Перед этим, когда она ходила за водой, в коридоре у батареи стояла раскладушка, и на ней, укрывшись курткой, лежала девушка в сером свитере. Аня остановилась с кружкой в руке.

— Мне койки не хватило, — сказала девушка, не открывая глаз. — Ничего. Тут тепло.

В конце крыла, за душевыми, зашумела вода и через минуту смолкла.

Глава 2

Свет включили в семь, и через минуту в конце крыла зазвенел таз, потом второй, потом кто-то потащил по полу что-то тяжёлое, и оно скребло.

Ксю стояла в дверях с полотенцем на плече и листком в руке.

— Стирка. — Она постучала листком по косяку. — Кто не сдал, сдаёт сейчас. Потом до воскресенья не будет.

Аня достала из рюкзака толстовку и две футболки. Кристина подошла к своей койке и вытащила из чемодана белую кофту, ту самую, в которой приехала. Подол у неё был серый от дороги.

В душевой было холодно. Пар от бака стоял у потолка, а на полу лежал цемент, и по нему тянуло из форточки. Тазы стояли в ряд: три казённых, а четвёртый Ксю принесла из кладовки и поставила отдельно, для белого.

— Кипяток по два ковша. Больше не дам, воду грели с шести.

Кристина отмерила ковш, потом второй, попробовала ладонью и поморщилась.

— Горячо.

— Руки береги. — Ксю кивнула на её пальцы. — Ты ими лицо красишь.

Кристина засмеялась и опустила кофту в таз. Вода в нём сразу стала серой.

Ксю отмерила себе два ковша, налила в свой таз и опустила руки без осторожности.

— Дома у нас было корыто, — сказала она. — И плита. Воду грели с вечера, чтобы утром очередь не стояла. Младшие носили по два ведра, по очереди.

— И сколько раз в неделю? — спросила Аня.

— В субботу. И в среду, если бельё накопилось.

Она тёрла воротник чьей-то рубашки, придерживая его у края таза, и воротник светлел полосами.

Аня взяла свою толстовку и начала с рукавов, как учила мать: сначала манжеты, потом ворот, потом всё остальное. Мыло было хозяйственное, куском, и пахло так, как пахло в детстве на кухне, когда стирали постельное.

— Ты откуда, я забыла? — спросила Кристина, не поднимая головы.

— Из-под Ключей. Райцентр.

— Это где?

— Четыре часа на автобусе.

— У нас в городе все говорили, что сюда ехать некуда и незачем. — Кристина выкрутила угол кофты и бросила его в воду. — А я всё равно поехала. Мать сказала: хоть куда-нибудь, лишь бы не в торговый центр.

— Она тебя провожала?

— До автовокзала. — Кристина помолчала. — Дала денег на дорогу и сказала звонить каждый день. Больше ничего не сказала.

Она посмотрела на Аню и улыбнулась, будто извиняясь за мать.

— Я тут первая приехала, представляешь? В зале никого, только телевизор светится. Я спросила, где все, а он говорит: приедут. Как будто я в лагерь на смену опоздала.

— И что?

— Ничего. Автобус ушёл.

В коридоре загремело ведро, потом второе, и по цементу поехало что-то тяжёлое.

— Дорогу! Иду!

Гущин вошёл боком, потому что с двумя вёдрами в дверь не проходил, и поставил их у бака. На нём была оранжевая толстовка, рукава закатаны выше локтя, и на левом локте темнело мокрое пятно.

— Кто дежурный по воде? — спросила Ксю.

— Я сегодня везде дежурный. — Он выпрямился и вытер руки о штаны. — Тут у вас пар, как в бане. Хорошо.

— Не хорошо, — сказала Ксю. — У нас мыло кончается.

— Так я принесу. — Гущин подмигнул Кристине. — Скажи, что надо, я принесу.

— Мыло, — сказала Кристина.

— Мыло. — Он кивнул и не двинулся с места. — Слушай, а ты же с конкурсов, да? Я тебя видел. Ты в доме культуры вела, весной, с микрофоном.

Кристина подняла голову.

— Ты был там?

— У нас весь посёлок туда ездил. — Гущин подтянул лямку рюкзака на плече. — Ты хорошо вела. Я потом у ребят спрашивал, кто это. Никто не знал.

— Теперь знаешь.

— Теперь знаю. — Он посмотрел на Аню и тут же обратно на Кристину. — За тот концерт мне двойку по геометрии исправили, учительница сама предложила.

— И ты взял? — спросила Кристина.

— А что, я зря его вёл?

— Мы, между прочим, почти соседи. Я в посёлке при станции, три остановки от её райцентра.

Кристина обернулась к Ане.

— Правда?

— Три остановки, — сказала Аня.

— Вот. — Гущин хлопнул ладонью по краю бака. — Так что я тут местный. Ладно, я пошёл, у меня ещё уголь.

Он вышел, и в душевой стало тише. Ксю взяла его ведро и перелила воду в бак, не пролив ни капли.

— Он всегда так? — спросила Аня.

— Пока всегда. — Ксю поставила ведро на пол. — Он мне вчера сказал, что отец у него на путях и что он может сигарет достать.

— И что?

— И то, что сигареты тут никому не нужны. — Она взяла свой листок и что-то в нём отметила. — Полоскать будешь в этом тазу. Вода после первого раза идёт на пол.

— А если правда может? — спросила Аня.

Ксю посмотрела на неё, как смотрят на человека, который сказал глупость, и не стала смеяться.

— Автобус два раза в день, и то до кольца не доходит. — Она повесила полотенце на крючок. — Тут не бывает ничего. Что привезли, то и есть.

Аня промолчала. Про хлеб она не сказала: на подносе хлеб лежал тёплый, а автобус ушёл вчера в шесть десять, и больше не приходил.

Она полоскала долго, меняя воду. Кристина выжимала кофту, и Аня держала другой конец, потому что одной было не справиться. Вода из кофты шла серая, и подол всё равно остался серым, сколько его ни тёрли.

— Белая была, — сказала Кристина. — Я её в марте купила, на первую зарплату.

— Отстирается.

— Ага. — Кристина повесила кофту на трубу у потолка. — Тут всё отстирается. Тут даже мыло не пахнет.

Она сняла с пальца кольцо из фольги и положила его на лавку, рядом с тазом. Кольцо было смятое с одного бока и блестело, как настоящее.

— Не потеряй, — сказала Аня.

— Я его в душевой не ношу. — Кристина подышала на руки. — Оно от бутылки. У нас в торговом центре таких на кассе целая коробка.

— А почему не снимешь?

— Потому что тогда все решат, что у меня денег нет. — Она улыбнулась. — А у меня их и нет.

В девять свет мигнул и погас, и Ксю сказала выходить. У Ани занемели пальцы. Она вышла в коридор с тазом и услышала голоса за поворотом. Гущин стоял у окна с Кристиной, руки в карманах, и говорил негромко, но в коридоре было гулко, и слышно было каждое слово.

— У нас зимой пути заносит, — говорил он. — Отец в обход идёт, а я ему фонарь ношу.

Кристина смеялась.

Аня постояла с тазом, потом прошла мимо них, и Гущин сказал ей «Соловьёва» и поднял руку. Она кивнула и вернулась в душевую, и там долго мыла таз под краном, хотя таз был чистый.

К обеду в столовой пахло так, что Аня почувствовала голод раньше, чем дошла до двери. Пахло луком и тушёнкой, и ещё чем-то кислым, как от капусты.

Ксю стояла за раздаткой с половником, и перед ней лежали тарелки, одна к одной, ровным рядом.

— Садись, — сказала она. — Я потом.

— Я могу помочь.

Ксю посмотрела на неё, потом на кастрюлю.

— Держи половник. Наливай по одному, не по два. Кто захочет добавку, придёт после всех.

Аня встала рядом. Первым подошёл Гущин, поставил тарелку и сказал: «Побольше, я сегодня работал». Ксю налила ему столько же, сколько всем.

— Это не побольше.

— Это ровно. — Она подвинула тарелку. — Побольше будет после всех, если останется.

Гущин засмеялся и понёс тарелку, а за ним подошли остальные: Вера, Наташа, Ситников с коробкой в другой руке, Осипов, который ел и не отрывался от своего листа. Кристина взяла свою порцию, села к окну и съела половину.

Наташа вернулась первой, когда за столом ещё сидели.

— Добавку.

— После всех, — сказала Ксю.

— Там ещё полкастрюли.

— И что?

Наташа постояла, потом поставила тарелку на раздатку, громко, и ушла. Ксю налила ей добавку, когда ушли последние, и Наташа пришла за ней молча.

— У нас в ДЮСШ по часам кормили, — сказала она, садясь напротив. — Кто опоздал, тот ждал. Вот я и привыкла сразу.

— Тут не ДЮСШ, — сказала Ксю.

— Я заметила.

Аня наливала и считала: пятнадцать порций. На шестнадцатую тарелку каши не хватило, и девушка в сером свитере сказала: «Мне и так нормально», и ушла с половиной. Потом пошла добавка, и на пятой Аня сбилась. Ксю проверяла за ней взглядом, но ничего не говорила, а в середине сказала:

— Ты считаешь.

— Считаю.

— Хорошо, — сказала Ксю. — Все едят, а считать некому.

Когда все разошлись, Ксю села на табурет и открыла тетрадь. Страницы были расчерчены от руки: дата, что взяли, сколько осталось. Половина строк была заполнена аккуратным почерком, и цифры стояли ровным столбиком.

— Сколько у нас крупы? — спросила Аня.

— Гречки четыре пакета, риса три, макарон восемь. — Ксю писала, не поднимая головы. — Муки мешок, но она в кладовке, за замком. Крупа у меня.

— А зачем считать?

Ксю подняла на неё глаза.

— Затем, что спросят. — Она закрыла тетрадь. — Ты не из села?

— Из райцентра.

— А я из села. Девяносто километров. — Она убрала тетрадь под раздатку. — У меня четверо младших. Я дома с десяти лет всё считала: хлеб, молоко, дрова.

— Четверо?

Ксю вытерла стол.

— Пятеро нас. Я старшая. Мать на почте, отец на тракторе.

— И как ты их оставила?

— А что делать. — Ксю пожала плечом. — Я им тетрадку оставила: кто когда что делает, кто за кем смотрит. Младшему семь, он читает плохо, но расписание выучил.

Аня подумала про своего брата, про то, как он утром ищет носки и не находит, и ничего не сказала.

— А ты? — спросила Ксю.

— Брат. Ему двенадцать.

— Мать одна?

— С отчимом.

Ксю кивнула и не стала уточнять.

— Тут то же самое. Только народу меньше. — Она поправила тетрадь. — Крупу выдаю, воду наливаю, пока генератор работает. Возьмёт кто без меня — остаток не сойдётся, я увижу.

— И сходится?

Ксю подумала.

— Пока сходится. Но мыло кончается быстрее, чем должно. Я его вчера пересчитала, было девять кусков. Сегодня восемь, а стирали только трое.

Аня посмотрела на её руки, на трещины у костяшек.

— Может, кто-то взял.

— Может.

Ксю встала.

— Только мыло не то, что берут тайком. Мыло лежит на виду.

В коридоре Аню ждала Кристина, с пластиковым номерком в руке и с лицом человека, который что-то придумал.

— Пойдём, — сказала она. — Я нашла, где они лежат.

Она повела Аню в главный корпус, к вахте, и остановилась перед деревянным ящиком с ячейками. В ячейках, за стеклом, лежали телефоны, ряд за рядом, и на каждом был наклеен номер.

— Видишь? — Кристина приложила ладонь к стеклу. — Все тут. И мой, и твой.

— Заперто?

— Заперто. — Она подёргала дверцу. — Я просила. Он сказал: ключ у меня, отдам в конце смены.

Аня посмотрела на ячейку с номером одиннадцать. Её телефон лежал экраном вверх, и на экране было то же время, что утром.

— В конце смены — это когда?

— В феврале, — сказала Кристина. — Так и сказали: в феврале.

Она отошла от ящика и села на стойку вахты, свесив ноги.

— Может, наверху попросить?

— Я на лестницу ходила. — Кристина поправила волосы. — Там решётка и замок. Я её дёргала, она даже не шевельнулась.

Аня вспомнила фанерку с цифрой «2» и то, как глухо звучит железо, если стукнуть по нему костяшкой.

— Я тоже дёргала.

Кристина посмотрела на неё и вдруг засмеялась.

— Значит, мы обе дуры. — Она достала зеркальце и провела по губам. — Слушай, а что ты матери сказала?

— Ничего. Не успела.

— А я успела. — Кристина закрыла зеркальце. — Сказала, что тут будет как в лагере. Она выдохнула, лагерь она понимает. — Она помолчала. — Только в лагере хоть письма. А тут ни позвонить, ни написать.

— Может, вернут раньше?

— Может. — Кристина посмотрела на ящик. — Моя мать работает в парикмахерской до восьми. Если я не звоню до шести, она уже думает всякое.

— Какое всякое?

— Не знаю. Что меня нет. — Кристина пожала плечом. — Она у меня из тех, кто ставит кюветку и на всякий случай едет в морг.

Аня села рядом. В атриуме было тихо, и от ящика пахло тёплым пластиком.

— Я в Москву ездила, на кастинг, — сказала Кристина, глядя на стекло. — Восемь часов в автобусе, ночевала у знакомой в Люберцах. Мне сказали «мы вам перезвоним».

— И?

— И не перезвонили. — Она пожала плечом. — Зато тут позвонили. И телефон забрали.

На стойке под стеклом лежал список. Аня наклонилась: пятнадцать фамилий столбиком, напротив каждой — комната.

— Это что?

— Список. — Кристина даже не обернулась. — Его на вахте держат, чтобы знать, кто где.

Аня прошла глазами по строчкам. Морозова, Кузнецова, Соловьёва, Голубева, Ерохина, Рубцова, Волкова, Хвостова, Круглова, Гущин, Соболев, Осипов, Ситников, Свиридов. Последняя была Пахомов, и напротив стояло: «корпус Б, котельная».

— Кто такой Пахомов?

— Не знаю.

— Как не знаешь?

— А так. — Кристина спрыгнула со стойки. — Я его не видела ни разу.

— Он тут живёт?

— В списке живёт.

В столовой к вечеру стало шумно. Гущин сидел верхом на стуле и раздавал прозвища.

Кристине за её белые кроссовки досталось «Рубль». Ксю он назвал Морозом, потому что она не улыбалась. Свиридову сказал «Свиря» и тут же поправился: «Нет, Свиря — это как свинья. Ты будешь Димон». Вере досталось «Кузнечик», хотя, пока он сидел, она была выше его на полголовы.

— Меня зовут Вера, — сказала она.

— Кузнечик.

— Вера.

— Ладно, — согласился Гущин. — Кузнечик Вера.

Дошла очередь до Арины. Она стояла у стены с папкой, и Гущин посмотрел на неё снизу.

— Староста.

— У меня есть имя.

— Есть, — согласился он. — Староста.

Кто-то прыснул. Арина не засмеялась, а раскрыла папку и сказала:

— Дежурства на стене. Кто не посмотрел, посмотрит. Со среды меняются: столовая, вода, обход.

— Обход, — повторил Гущин. — Это что, ходить и смотреть?

— Это ходить и смотреть, — сказала Арина. — Если не смотрел, значит, не было.

Ксю на «Мороза» не обиделась, только сказала: «Хоть горшком назови, в печь не ставь».

Аня сидела с краю и ела. Смеяться было легко, и она смеялась. Свиридов за всё это время не сказал ничего. Гущин подождал, потом перегнулся через стол и постучал пальцем по его тарелке.

— Ты немой?

Свиридов посмотрел на него.

— Услышал.

Гущин засмеялся, будто ему ответили шуткой, и оставил его в покое.

— Арина, — спросил он через стол. — А каникулы будут?