Одна из них

– Что… что происходит? – её собственный голос прозвучал хрипло и чужо, затерявшись в гнетущей тишине площади. – Какая-то опасность приближается? Лоргон? Айвен?

Никто не ответил. Лоргон молча, плавно, как тень, отделился от группы. Но он двинулся не навстречу, не чтобы защитить. Он обошел её сзади, и его руки, сильные и неумолимые, как стальные тиски, сомкнулись на её плечах, пригвоздив к месту с такой силой, что кости затрещали. Эмилия попыталась вырваться, отшатнуться, но её силы, вся ловкость и мощь креста, куда-то испарились, оставив лишь слабость и ужас.

Айвен медленно, торжественно, как палач, подходящий к плахе, сделал шаг вперёд. Его оранжево-красные глаза, обычно хранившие целые миры усталой мудрости и суровой решимости, были теперь пусты. Совершенно пусты, как две прожжённые дыры в маске. В них не было ничего. Ни гнева, ни сожаления. Только пустота.

– Опасность уже здесь, – прозвучал его голос. Он был плоским, металлическим, лишённым всех привычных интонаций. – Ты и есть главная опасность. Для этого мира. Для нашего Ордена. Для всего, что мы пытались защитить.

Он поднял руку. В ней был не его верный, изящный меч, а простой, тусклый, утилитарный кинжал, будто только что вынутый из точильного камня. Остриё он направил ей прямо в бок, под самое ребро, туда, где бьётся сердце и где нет защиты костей.

– Прости, сестра, – произнёс он тем же безжизненным тоном. – Так надо.

И он вонзил клинок.

Боль была ослепительной. Не просто физической. Это было чувство абсолютного предательства, леденящего холода, разрывающейся изнутри вселенной. Она не закричала. Воздух вырвался из лёгких тихим, хриплым стоном. Она увидела, как её собственная кровь, алая и яркая на фоне пепельного мира, хлынула на пыльную землю. И последнее, что она успела заметить, прежде чем тьма поглотила зрение, – это каменные, безучастные лица её братьев, наблюдающих за её концом.

***

Эмилия вздрогнула и села на соломенном тюфяке так резко, что старые прутья кровати жалобно заскрипели. Воздух со свистом рвался в лёгкие, сердце колотилось о рёбра, как птица в клетке. Она судорожно схватилась за бок, ожидая нащупать липкую рану, торчащую рукоять. Но под грубой тканью была лишь целая кожа, холодная от пота. Сон. Только сон. Но такой яркий, такой осязаемый, что вкус пыли и металла ещё стоял на языке, а призрак боли всё ещё жил в мышцах.

Она долго сидела, сгорбившись, пока волны паники не отхлынули, оставив после себя лишь дрожь в коленях и тяжёлый, неприятный осадок на душе. Сквозь маленькое закопчённое окошко хижины пробивался первый, робкий свет настоящего утра – тёплый, золотистый, живой. Этот контраст между кошмаром и реальностью был почти болезненным. Она не могла оставаться в четырёх стенах с этими образами. Быстро, почти автоматически, она надела свою практичную зелёную тунику и штаны – привычный, хоть и потрёпанный доспех повседневности. Крестоносцы не носили тяжёлые латы в походах, предпочитая свободу движений и скорость; их истинной бронёй была их собственная плоть, закалённая и ускоренная в заживлении силой креста.

Выйдя на улицу, она замерла на пороге, слегка ослеплённая. Реальность, раскрывшаяся перед ней, была полной, разительной противоположностью сна. Деревня просыпалась под ласковым, щедрым солнцем. Воздух, прохладный и свежий, пах дымом из труб, влажной землёй после ночной росы и ароматом готовящейся где-то каши. С центральной площади доносился смех. Двое ребятишек, мальчик и девочка, с визгом носились по мелкой, прозрачной речушке, огибавшей поселение, с азартом выплёскивая друг на друга пригоршни ледяной воды. У деревянных мостков, стоя по колено в воде, несколько женщин стирали бельё, ритмично похлопывая мокрыми тканями о плоские камни. Их голоса, спокойные и переливчатые, сливались с журчанием воды в мирную, бытовую симфонию.

И главное – никто не смотрел на неё с осуждением. Напротив, одна из женщин, та, что была ближе, подняла мокрую, покрасневшую от холода руку и дружелюбно помахала, улыбаясь. Этот простой жест разбил последние льдинки страха в груди Эмилии.

Она глубоко вдохнула, пытаясь заполнить лёгкие этим чистым, мирным воздухом, вытеснить им остатки кошмарной пыли. Подойдя к реке чуть в стороне от стиравших, она присела на корточки на плоском, отполированном водой камне. Зачерпнула ладонями воды – ледяной, почти до боли, кристально чистой. И умылась. Вода смывала пот, соль слёз и липкий налёт ужаса. Она чувствовала, как холод проникает в кожу, прочищая сознание.

– Эй, воительница! Смотри сюда!

Не успела она опомниться, как струя ледяной воды ударила ей прямо в шею сзади. Она ахнула от неожиданности и холода, вздрогнув всем телом. Обернувшись, она увидела виновника – того самого кареглазого мальчишку с площади, лет пяти, стоявшего на берегу с торжествующим видом и размахивавшего маленьким деревянным ковшиком. Его мать, та самая женщина, что помахала, тут же бросила на него строгий, но не злой взгляд.

– Корин! Немедленно извинись! Разве можно так с гостьей? Она же наша защитница!

Мальчик сразу смутился, опустил голову, ковшик замер в его руке. Но Эмилия, к собственному удивлению, почувствовала, как по её лицу расползается широкая, непроизвольная улыбка. Вместо того чтобы сердиться, она быстрым, ловким движением зачерпнула ладонью воды и, развернувшись, брызнула в ответ, метко целясь в его смешной взъерошенный вихор.

– Вот так-то!

Мальчик взвизгнул уже от восторга, замахал руками, а потом залился чистым, беззаботным, заразительным смехом. Рассмеялась и Эмилия. Этот простой, детский, почти дурашливый момент развеял последние тени кошмара как утренний туман. Он напомнил ей, что в мире всё ещё есть место простой, неотягощённой радости.

– Прости его, прости, – заговорила женщина, подходя ближе и вытирая руки о фартук. Лицо её было добрым, усталым от труда, но светлым. – Сорванец неугомонный. Никакого зла, честное слово.

– Всё в порядке, – успокоила её Эмилия, вытирая лицо и шею рукавом. Настроение её заметно улучшилось. – Честно, даже приятно. Освежает лучше утреннего кофе.

Корин, теперь пылая уже не шалостью, а жгучим любопытством, подошёл почти вплотную и уставился на её лицо.

– А это что у тебя? – он осторожно ткнул пальцем в воздух в направлении её щеки, не решаясь прикоснуться. – Нарисовано? Красиво.

– Корин, не приставай! – снова начала мать, но Эмилия мягко остановила её жестом.

– Это не просто рисунки, – сказала она спокойно, и в её голосе не было привычной боли, лишь лёгкая, светлая грусть. – Это знаки моего народа. Ксонов. Как и ты, и твоя мама. Только мой клан… он был другим. И его больше нет. Эти линии – как письмо. Письмо, которое теперь могу прочитать только я.Память.

Женщина, назвавшаяся Илвой, с сочувствием и уважением кивнула. Её взгляд скользнул по практичной, но изрядно поношенной, протёртой на плече и коленях одежде Эмилии.

– Память – это свято, – тихо сказала Илва. – Её нужно беречь. Но, знаешь… прости мою наглость, но в этой дорожной рубахе тебе, наверное, не по-домашнему. Она для ветра и долгой ходьбы, а не для тихого утра. – Она немного поколебалась. – Если хочешь… у меня есть одна рубаха. Не богатая, не праздничная, но чистая, свежая, и… свободная. Для работы по дому. Мне кажется, тебе подойдёт. Хочешь примерить?

Эмилия, сначала смущённая, а потом всё более тронутая этой простой, искренней заботой, согласилась. Илва нырнула в свой неказистый, но опрятный сруб и вынесла оттуда сложенную ткань. Это была простейшая домотканая рубаха свободного, почти мешковатого покроя, цвета тёмного мха или хвои – тёмно-зелёная, мягкая от многих стирок. Рукава были длинными, с отворачивающимися манжетами, у ворота – скромная вышивка простым геометрическим узором, изображающим бегущую воду. Она пахла солнцем, сушёной полынью, разложенной от моли, и покоем.

Переодевшись за большим дубом у реки, Эмилия почувствовала нечто неожиданное. Ткань была грубоватой, но приятной, а свободный крой не сковывал движений, но и не болтался безобразно. Она чувствовала себя в ней… уместно. Не чужим воином в функциональной броне, а просто женщиной. Пусть со шрамами на душе, странными знаками на лице и скрытым под челкой крестом на лбу – но частью этого простого, земного утра.

Однако тень сна, хоть и отодвинутая, не хотела отпускать совсем. Пока она аккуратно складывала свою походную тунику, мысли невольно возвращались к пустым глазам Айвена, к леденящему прикосновению Лоргона, к пронзающей боли предательства. Она стояла, глядя на бегущую воду, заворожённая её вечным движением, и не услышала почти бесшумных шагов.

Лёгкое прикосновение к плечу заставило её вздрогнуть. Она обернулась. Перед ней стоял Оннун. Он постучал костяшками пальцев по своему собственному предплечью, привлекая внимание, а затем поднял бровь, выразительно глядя на её перебинтованное запястье.

– Рука? – спросил он безмолвно, сложив пальцы в подобие щипцов и слегка покачав ими – жест, обозначающий «держит?», «как?».

Эмилия улыбнулась, с усилием возвращаясь в реальность.

– Лучше. Гораздо лучше. Сила креста работает, как всегда. Но если сильно крутить или давить – побаливает. Как напоминание.

Оннун кивнул, его серьёзное лицо выразило понимание. Потом он указал на её клинки, висевшие на поясе поверх новой рубахи, затем на себя, и сделал два коротких, чётких рубящих движения навстречу друг другу. После этого он коснулся пальцами своих губ, а затем указал большим пальцем через плечо в сторону деревни, где уже вился дымок от общего котла.

– Спарринг? – перевела Эмилия. – Перед завтраком?

Он утвердительно кивнул. В его обычно спокойных голубых глазах светился не вызов, а скорее предложение. Предложение отвлечься, проверить себя, вернуться в знакомое, контролируемое пространство боя, где всё просто и понятно. Она согласилась. Они отошли на свободную, утоптанную лужайку за последними домами, где земля была мягкой от травы. Эмилия дралась одной рукой, правой, стараясь компенсировать недостаток левой работой ног, подвижностью корпуса, уходами и обманными движениями. Она избегала прямых блоков, используя клинки больше для отведения ударов его тренировочных топоров. Издали, прислонившись к шершавому стволу старой ивы, за ними наблюдал Лоргон. Его взгляд был привычно аналитическим, оценивающим её технику, её устойчивость, но в нём не было и тени той ледяной, статуйной отстранённости из кошмара.

Спарринг был недолгим, но насыщенным. Оннун, используя её ограниченную мобильность, искусно провёл серию ложных атак, вынудил её сделать широкий шаг, и в момент неустойчивости аккуратно, почти нежно, провёл подсечку. Потеряв равновесие, она полетела назад, но он успел поймать её за плечо и плавно, контролируя падение, уложил на спину на упругую, пахучую траву. Лежать там, глядя в бесконечно синее, чистое небо, чувствуя под собой твёрдую землю и бешеный стук сердца в ушах, было почти блаженством. Это было поражение, но поражение честное, учебное, без последствий. Оннун протянул ей руку, его ладонь была шершавой и тёплой. Помог подняться. И затем показал знакомый, уже почти родной жест: поднёс ко рту воображаемую ложку, сделал вид, что жуёт, и уверенно указал в сторону площади. «Завтрак. Идём».

Большой общий стол под навесом из старых парусинов уже ломился от простой, но сытной еды. Там собрались почти все. Эннон с громким чавканьем и шутками уплетал густую, дымную кашу из полбы с кусочками вяленого мяса и луком. Жельф, сидя на обрубке бревна, методично, с концентрацией машины, опустошал свою огромную миску, а у его ног Потапыч с громким удовольствием хрустел какой-то крупной костью. Рунбора и Ваир сидели рядом на скамье, о чём-то тихо переговариваясь, и Эмилия с удивлением заметила, что Ваир что-то говорит, а Рунбора слушает, кивая. Айвен, заняв место во главе импровизированного стола на чурбаке, обсуждал с Лоргоном что-то, связанное с картой или маршрутом; его лицо было сосредоточенным, живым, губы что-то вычерчивали в воздухе. Увидев Эмилию в новой, зелёной рубахе, он на секунду прервался, его взгляд скользнул по ней, и он коротко, почти незаметно кивнул – жест одобрения, принятия. Никакой пустоты в глазах. Никакого ледяного кинжала. Затем он снова погрузился в разговор с Лоргоном.

Это был редкий, тёплый, почти семейный момент, какой выпадал им раз в сто лет. Эннон отпустил шутку по поводу аппетита Жельфа, тот в ответ лишь флегматично хмыкнул, и все за столом улыбнулись. Рунбора спросил о руке, и Эмилия, демонстрируя подвижность запястья, рассказала про заботу Брани. Даже Ваир, встретив её взгляд, не отвёл глаза, а слегка наклонил голову. Она ела простую, вкусную еду, чувствуя, как это простое человеческое тепло, запах дыма и пищи медленно, но верно лечат что-то глубоко внутри, затягивая трещины, оставленные кошмаром.

После завтрака Браня, сидевший чуть в стороне и наблюдавший за всеми с тихим, немного рассеянным удовлетворением, жестом подозвал её к себе. В его хижине-лазарете, под его внимательным, всё видящим взглядом, он снял старую повязку. Запястье выглядело почти что здоровым – лишь лёгкая желтизна по краям и едва заметная остаточная припухлость. Для обычного человека на такое заживление ушла бы не одна неделя. Но они были крестоносцами. Их тела, подпитываемые частицей силы Высшего, восстанавливались с неестественной, пугающей порой скоростью. Шрамы оставались лишь от ран, нанесённых оружием, тоже отмеченным этой силой, или как сознательный выбор памяти, как у Айвена и Лоргона.

– Крест хорошо потрудился, – констатировал Браня, накладывая свежую, более лёгкую и эластичную повязку. Его движения были точными и бережными. – И твоя мазь тоже помогла. Хороший рецепт запомнила. Но помни, сестра… плоть заживает быстро. Душа – медленнее. Не гони её. Дай ей время. Она знает свой путь.

Когда она вышла от него, уже почти опьянённая этим чувством покоя и принятия, на пороге её ждала неожиданная встреча. У самой хижины, опираясь на причудливо изогнутый посох из чёрного, отполированного временем дерева, стояла очень, очень старая ксонка. Эмилия не видела её раньше. Лицо старухи было похоже на высохшее, сморщенное осеннее яблоко, испещрённое глубокими трещинами-морщинами. Но больше всего поражали глаза – молочно-мутные, почти белые от старческой катаракты, они, казалось, смотрели не на Эмилию, не на дерево за её спиной, а сквозь всё это, в самую ткань реальности, в те потоки, что простым смертным не дано видеть.

– Дитя двух печатей, – проскрипела старуха. Её голос был похож на шелест сухих листьев под ногами в безветренный день. – Ты пришла к месту, где вопросы спят каменным сном. Скоро они начнут просыпаться. И требовать ответов.

Эмилия почтительно склонила голову, чувствуя внезапный холодок уважения и предчувствия.

– Мудрая мать. Ты… ты из тех, кто видит. Ты говорила старосте о Тени.

– Я говорила о конце, который является началом, и о начале, что таит в себе конец, – поправила её старуха, и в её мутных глазах будто мелькнула искра. – Тень голодна. Она не ест плоть, она не пьёт кровь. Она жаждет света. Того света, что горит у тебя здесь. – Дрожащий, костлявый палец указал на её лоб, туда, где под челкой скрывался крест. – И того света, что тлеет здесь. – Палец медленно переместился к её груди, к сердцу. – Она хочет их потушить. Чтобы мир стал плоским и тихим, как поверхность мёртвого озера. Ты должна её остановить.

Эмилия почувствовала, как холодок по спине сменяется тяжестью, но на этот раз это был не страх, а осознание гигантской, почти неподъёмной ответственности.

– Только я? – выдохнула она, и её голос прозвучал тише, чем она хотела. – Но… мои братья. Они сильнее. Мудрее. Они видели больше битв. Айвен, Лоргон…

Старая шаманка медленно, с трудом, покачала головой.

– Тень не интересуется их силой. Их яростью. Их чистотой веры. Она обоняет другое. Твою двойственность. Твою боль, которая стала твоей силой. Твою связь с тем, что она хочет поглотить. Ты для неё – и ключ, и замок. – Она сделала паузу, переводя дух. – Они… – старуха кивнула в сторону площади, где у костра, чистя оружие и переговариваясь, сидели крестоносцы, – они твой щит. Твой меч, заточенный о волю. Они направят тебя на ту тропу, по которой тебе нужно ступить. Но ступать… ступать придётся тебе одной. Потому что битва будет не здесь. – Она с силой ткнула посохом в землю у своих ног. – А здесь. – И коснулась дрожащим пальцем своего собственного виска. – И здесь. – Палец переместился к её груди, а затем медленно, неотвратимо, указал на сердце Эмилии.

Сказав это, старуха развернулась и, не прощаясь, медленно, сгорбившись, поплелась прочь, растворяясь между срубами, будто её и не было. Эмилия осталась стоять одна, оцепенев от услышанного. Ей предстояло победить Тень. В одиночку. Но не в одиночестве. Её братья будут рядом. Чтобы направлять. Чтобы защищать своей сталью и своей волей. Чтобы, если та самая тьма внутри неё вырвется на волю… остановить.

Она посмотрела на них – на этих сильных, странных, чудесных людей, ставших её семьёй. На Айвена, чья рука учила её держать клинок, а теперь могла её остановить. На Лоргона, чья холодная, неумолимая логика была опорой в хаосе. На Рунбору, который понимал её раздираемую душу как никто другой. Даже на молчаливого Оннуна с его безмолвной поддеркой, на вечно суетливого Эннона, на замкнутого Ваира, с которым они только начали строить хрупкий мост. Они были её щитом. И, возможно, единственным якорем, который удержит её от падения в ту самую пропасть, на краю которой ей предстояло сразиться.

Путь был ясен. Он вёл не просто к Белым Скалам. Он вёл прямо в сердце тьмы. И в её собственное сердце, где спал ещё один, более страшный противник. Но сейчас, в этом солнечном, мирном утре, с запахом дыма и речной воды, в мягкой рубахе, пахнущей полынью, она знала – она не одна. И в этом знании была тихая, непоколебимая сила.

Глава 7

,,Обнаружение и осознание,,

Утро, начавшееся с леденящего кошмара и сменившееся почти идиллическим покоем, вновь сдвинулось в сторону тревоги. После разговора с древней ведуньей в голове Эмилии гудело, будто в неё вложили улей. Слова «ключ и замок», «битва не здесь, а здесь» – они требовали осмысления, пространства, воздуха. Ей нужно было ненадолго уйти от звуков деревни, запахов пищи и даже от взглядов братьев, пусть и полных принятия. Недалеко, просто в опушку леса, окаймляющую долину.

Она молча поднялась и, не привлекая внимания, миновала крайние срубы, шагнув под сень дубов. Тишина здесь была иной – не мертвой, как в кошмаре, а насыщенной, живой. Шелест листьев, далёкое карканье вороны, журчание невидимого родника. Она села на замшелый валун, спиной к деревне, и попыталась унять бег мыслей.

Тень хочет света… моего света? – её пальцы невольно коснулись лба под челкой, где прятался крест, а затем груди, где билось сердце. Ведунья говорила о двойной печати. Печать креста – ясна. Но вторая? Боль? Травма? Или что-то ещё, что связывало её с ксонами, с этим миром? Она была мостом между двумя берегами – жестоким миром людей, породившим её страдания и давшим ей убежище в Ордене, и древним миром её народа, от которого остались лишь пепел да татуировки на лице. Была ли эта её раздвоенность тем самым «ключом» для Тени? И если да, то как из замка превратиться в оружие?

Она так глубоко погрузилась в свои мысли, что почти не заметила, как солнце поднялось выше, а тени укоротились. В деревне, тем временем, назревало иное обсуждение.

***

В сумрачной прохладе длинного дома Горда пахло дымом, старым деревом и серьёзностью. Айвен и Лоргон сидели напротив старосты, дожидаясь его вердикта. Шаман Торвин, высокий и сухопарый, с глазами, выцветшими от постоянного всматривания в иные миры, только что закончил своё ночное бдение у Камня Памяти.

– На камне проступили новые трещины, – голос шамана был беззвучным шёпотом, будто он боялся спугнуть тишину. – Они складываются не в руны предков, а в узор, похожий на паутину. В центре – знак, которого я не знаю. Он похож на закрытый глаз или… на поглощающую воронку. И тень от этого знака на камне падает не от солнца. Она падает с севера. И она движется. Быстрее, чем идёт пеший воин.

Горд медленно выпустил струйку дыма из трубки.– Значит, ведунья не ошиблась. Эта штука не просто бродит. Она целенаправленно идёт. И, судя по вашим словам, ведёт её запах вашей сестры.

Айвен сжал кулаки на коленях, его лицо стало каменным.– Сколько у нас есть?

– Если она не остановится и не свернёт, – Торвин взглянул куда-то в пустоту, будто измеряя невидимую дистанцию, – то до этих мест она доберётся через три, может, четыре дня. Но она хитра. Она может замедлиться, чтобы набрать силу, или ускориться, почуяв близость цели.

Лоргон, до сих пор молчавший, поднял голову. Его синие глаза были холодны, как лезвие.– Значит, это не просто стычка. Это охота. И мы – не охотники. Мы – приманка и цель одновременно. Здесь нам оставаться нельзя. Мы навлечем беду на ваше селение.

Горд тяжело кивнул.– Мысль верная, хотя и горькая. Мы дадим вам провизии, что сможем. И одно знание, которое, возможно, пригодится. В песнях говорится, что первая Тень боялась не стали и огня, а чистого, незамутнённого звука – зова живой души, не отравленной ненавистью или страхом. И… отражения собственной пустоты. Но как это обратить против неё, не ведает ни одна песня.

Айвен встал.– Мы благодарны за кров, пищу и мудрость. Нам пора собираться и предупредить своих. Нам нужно уйти до того, как эта тень нащупает точное место.

***

На площади уже собрались почти все крестоносцы. Рунбора чистил клинки, Оннун проверял упряжь Потапыча, Эннон и Жельф свертывали лагерное снаряжение. Даже Ваир, обычно держащийся в стороне, стоял рядом, его взгляд бегло скользил по лицам. Когда Айвен и Лоргон вышли из дома старосты, все подняли головы, почуяв перемену в атмосфере.

– Слушайте все, – голос Айвена прозвучал резко, без предисловий. – Разведка и местные знаки сходятся. Тень, что идёт за Эмилией, не блуждает. Она движется сюда. Целенаправленно и быстро. У нас мало времени.

По рядам пробежал холодок. Лица стали серьёзными, но без паники – они привыкли к дурным вестям.

– Мы уходим завтра утром, – продолжил Лоргон. – До рассвета. Цель – Белые Скалы. Там, возможно, будет легче обороняться или найти больше ответов. Собирайте всё. Проверяйте оружие. Мы двинемся налегке, но готовыми к бою в любой момент.

Ваир, стоявший чуть позади всех, внезапно выступил вперёд. Его голос, редко звучавший на общих сборах, был напряжённым.– Где Эмилия? Её кто-нибудь видел?

Неловкая пауза. Все переглянулись. Рунбора нахмурился. Оннун покачал головой. Эннон беспомощно развёл руками. Её не было среди них.

Айвен и Лоргон мгновенно обменялись взглядом, полным внезапной, острой тревоги. Мысли о возможном похищении, о том, что Тень могла подобраться ближе, чем они думали, мелькнули в их глазах.

– Когда видели в последний раз? – спросил Айвен, и в его голосе зазвучала сталь.

– После завтрака, она ушла… кажется, в сторону ручья, – неуверенно сказал Эннон. – Потом я её не видел.

Лоргон не стал тратить время на выяснения. Его лицо стало ледяной маской командира.– Все! Немедленно на поиски! Деревня и ближайший лес в радиусе полуверсты! Разбиться на пары! Ваир, Рунбора – проверьте опушку к северу. Оннун, Эннон – на юг, вдоль реки. Жельф, со мной, обыщем окрестности деревни. Айвен, координируй здесь. Кричите при любом подозрительном знаке. Бегом!

Лагерь взорвался движением. В считанные секунды воины, только что готовившиеся к неторопливому сбору, превратились в поисковые группы, исчезая в разных направлениях. Тихая тревога переросла в холодный, профессиональный страх.

***

Эмилия услышала шорох позади себя, когда уже почти пришла к какому-то внутреннему согласию. Не громкий, не зловещий – просто шелест листвы, чуть более грубый, чем ветер. Но её нервы были натянуты струнами. Инстинкт сработал раньше мысли.

Черт, запястье! – мысль мелькнула, когда она рванулась с камня, пытаясь плавно выхватить клинки. Запястье, почти зажившее, отозвалось короткой, острой болью, заставив её движение слегка запоздать. Она вскинула голову, готовая встретить неведомую угрозу, светлые глаза сузились в поисках цели.

Из-за ствола старого дуба, раздвигая папоротник, показалась знакомая массивная голова с умными, спокойными глазами. Потапыч. Гризли фыркнул, увидев её оборонительную стойку, и медленно, не спеша, вышел на полянку. В его поведении не было ни угрозы, ни охотничьего азарта. Была… настойчивая озабоченность. Он подошёл почти вплотную, обнюхал воздух вокруг неё, а затем ткнулся мокрым носом ей в ладонь, не занятую эфесом меча, и тихо, но настойчиво потянул её за рукав в сторону деревни.

Эмилия выдохнула, опустив клинки. Сердце, на секунду замершее, забилось с новой силой, но теперь от стыда и догадки. Ищут… Они все меня ищут.

Она положила свободную руку на могучую голову медведя.– Веди, дружище. Я поняла.