Одна из них

Оннун молча кивнул и пошёл выполнять приказ, его взгляд, полный невысказанного понимания, на мгновение встретился с ней. Он не боялся. Он знал, что такое ярость.

Рунбора, прежде чем уйти, остановился перед ней. Он не говорил ничего. Просто достал из своей сумки небольшой, грубый кусок чистого холста и протянул ей, чтобы вытереть лицо и руки. В его глазах не было осуждения. Было принятие. Суровое, но настоящее.

Жельф принёс флягу. Эмилия машинально сделала глоток, давясь холодной водой. Потом он молча начал обрабатывать её окровавленные ссадины и уже распухающее запястье тем самым бальзамом, который она приготовила накануне. Запах арники и смолы, её собственный запах, теперь смешивался с запахом крови.

Лоргон подошёл вплотную, опустившись на одно колено, чтобы быть с ней на одном уровне.– В следующий раз, – сказал он тихо, так, чтобы слышала только она, – когда почувствуешь этот холод… попробуй найти в нём не ярость, а фокус. Безумие креста – это оружие с двойным лезвием. Одно режет врагов. Другое – тебя. Научись держать его так, чтобы резало только в нужную сторону.

Он встал и отошёл, оставив её с этими словами.

Через полчаса они снова двинулись в путь, оставив за спиной перевал и молчаливых стражей-скал. Эмилия шла, закутавшись в плащ, её запястье туго перебинтовано. Внутри была пустота, странная и беззвучная. Но по сторонам от неё шагали братья. Никто не отворачивался. Никто не шептался. Они просто шли. Айвен впереди, Лоргон сзади, а остальные – рядом. И в этом молчаливом принятии, в этом продолжении пути несмотря ни на что, была своя горькая, суровая надежда. Дорога к Белым Скалам была не так длинна как казалось, и на ней теперь лежала тень не только от внешней угрозы, но и от той, что она носила в себе. Но они шли вместе.

Глава 5

,,Костры и разговоры,,

Ночь после перевала они провели в глухом ущелье, разбив холодный лагерь. Никто не спал по-настоящему. Эмилия сидела, прислонившись к скале, и в свете звезд, дрожавших в узкой полоске неба над головой, сама обрабатывала распухшее запястье. Она достала из сумки баночку с мазью, которую приготовила всего днем ранее – смесь арники, пастушьей сумки и сосновой смолы. Запах, знакомый и успокаивающий, смешивался с холодным запахом камня. Она аккуратно втерла мазь, чувствуя, как тепло и легкое покалывание расходятся по коже, а затем туго, но не слишком, перебинтовала руку тканью, оторванной от чистого подола рубахи. Это было её маленькое таинство, её связь с миром целебного покоя, которому ее научили..

Рядом, у другого выступа скалы, сидел Оннун. Он не спал, наблюдая за ней. Когда она закончила, он поймал её взгляд и сделал несколько плавных жестов: сначала указал на её запястье, затем на свою голову, и наконец, сложил руки на груди, как в молитве. «Боль в руке – не главное. Главное – покой в сердце». Эмилия кивнула, тронутая его вниманием. Он ответил коротким, почти неуловимым кивком и снова погрузился в своё бдительное молчание.

Эта долгая, тревожная ночь сменилась хмурым рассветом. Они двинулись дальше, и с каждым часом лес менялся. Грубые скалы и кривые, цепляющиеся за камни сосны остались позади, уступив место царству дубов и ясеней. Воздух стал мягче, пахнул прелой листвой, мхом и тёплой землёй. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь ещё редкую после зимы листву, рисовали на земле кружевные узоры. Тишина здесь была иной – не зловещей, а глубокой, насыщенной жизнью: перекликались птицы, шуршали в подстилке бурундуки, жужжали первые пчёлы. Но внутри Эмилии всё ещё бушевала тихая буря. Она шла, сосредоточившись на ритме шагов, на ощущении тугой повязки, на призрачном послевкусии багрового кошмара.

Первым протянул руку сквозь её молчаливую изоляцию Рунбора. Он поравнялся с ней незаметно, его шаг в унисон с её был настолько естественным, что она не сразу это осознала.– Запястье не ноет? – спросил он тихо, глядя куда-то в сторону, на ствол могучего дуба, испещрённый древними морщинами-трещинами.

Эмилия сжала и разжала пальцы, прислушиваясь к ощущениям.– Ноет, но терпимо. Мазь свою на ночь наложила – арника с пастушьей сумкой. Кажется, помогает.

– Ты хороший ученик Брани, – заметил Рунбора, и в его голосе прозвучало одобрение. – Он всегда говорит, что настоящее исцеление начинается с умения позаботиться о себе, чтобы потом иметь силы заботиться о других. – Он помолчал, давая словам осесть. Потом добавил, уже серьёзнее: – Вчерашнее… это был шторм. Сильный и внезапный. Важно не то, что ты в него попала. Важно, как ты из него вышла. И ты вышла. Не одна.

Она вздрогнула, почувствовав, как комок подступает к горлу.– Я… я не помню, как вышла. Помню только, как входила. Холод. И их лица. Они слились с лицами из прошлого.

– Знаю это чувство, – признался он так же тихо. – Не в такой форме, но… демоны памяти умеют рядиться в чужие одежды. – Он на мгновение коснулся пальцами сложного узора татуировок на своём скуле. – Лоргон, когда я был ещё зелёным, сказал мне: «Не гони своих призраков в подвал. Пригласи их к огню, усади напротив и смотри, пока они не растворятся в дыме. Потому что тень от огня – всего лишь тень». Может, и твоим… нужен не меч, а спокойный, внимательный взгляд.

Его слова, странные и глубокие, легли на её израненную душу как бальзам. Они шли дальше, и молчание между ними теперь было не тяжёлым, а наполненным пониманием. Рунбора не пытался развеселить или утешить пустыми словами. Он просто был рядом, и этого было достаточно, чтобы мир вокруг снова начал обретать чёткость.

К полудню дубравы неохотно расступились, открыв взору широкую, щедрую долину, убаюканную солнцем. У подножия пологих холмов, опоясанная частоколом из острых, почерневших от времени брёвен, раскинулась деревня. Настоящее поселение ксонов, пустившее корни в этой земле: низкие, приземистые срубы под тёмными от дождей тёсовыми крышами, дымок, вьющийся из каменных труб, терпкий запах дыма, свежего хлеба из глиняных печей и едкий, знакомый дух кожевенной мастерской. На их приближение отреагировали быстро: у тяжёлых ворот из цельных плах собралось несколько воинов. Их позы были напряжёнными, но в глазах читалась не вражда, а привычная для пограничья настороженность.

И тогда из-за частокола, обтекая могучие косяки ворот, как вода обтекает камень, вышел он. Высокий, широкоплечий, дышащий спокойной, укоренённой силой. Его густая каштановая борода была аккуратно подстрижена, а в тёплых, ясных карих глазах светилась та самая тихая, неколебимая доброта, которая могла унять любую боль. На его высоком лбу, открытом всем ветрам и взглядам, сиял не просто крест – он горел мягким, будто внутренним, золотым светом, отлитый из самой сути милосердия. Он был одет с простотой рабочего человека: серая походная рубаха из грубой льняной ткани, заправленная в просторные зеленоватые штаны, на ногах – прочные, испачканные землёй башмаки. На широком кожаном ремне, заменявшем ему оружейный пояс, висели не клинки, а пучки сушёных трав, маленькие холщовые мешочки со снадобьями и костяные иглы в футлярах. Браня. Лекарь Божий. При виде его фигуры всё напряжение, все узлы, затянутые в плечах и душах за дни пути, будто разом ослабли.

Айвен первым сделал шаг вперёд. Морщины у его глаз смягчились, а в обычно твёрдом взгляде мелькнуло облегчение.– Брат как я рад тебя видеть. Как так получилось что ты оказаться здесь, на нашем пути?

Браня медленно повернул к нему голову. Его движения были не заторможенными, а… обдуманными, будто каждое действие он сверял с неким внутренним, более важным ритмом. Его взгляд, казалось, фокусировался на Айвене с небольшой задержкой, но когда фокусировался – становился пронзительно-ясным.– Птицы… птицы несли на крыльях вести, – произнёс он своим низким, бархатным, удивительно успокаивающим голосом. Каждое слово он вынашивал, будто взвешивал на незримых весах. – Вести о боли. О гневе, что обжигает изнутри. А где боль и гнев… там либо мои заблудшие братья, либо причина, по которой им скоро понадобится моя помощь. – Его блуждающий взгляд остановился на Эмилии, на её перебинтованной руке, задержался на её лице, прочитав больше, чем могло быть видно. – Вижу… причина уже нашлась. Входите. Очаг здесь тёплый. И уши… готовы слушать.

Лоргон подошёл следом. Между ними не было слов – лишь крепкое, мужское объятие за плечи, короткое и выразительное. В этом жесте была вся история их долгого братства.– Рад тебе, брат, – тихо сказал Лоргон. – С севера что-нибудь?

– Есть… кое-что, – кивнул Браня, но его внимание уже переключилось на появившегося в воротах старосту деревни. – Но позже. Сначала… тишина для раненой души. И слова для тех, кто ищет тропу в тумане.

Старосту звали Горд. Это был сухопарый, жилистый старик, похожий на корень векового дуба. Его лицо было тёмным от солнца и ветра, испещрённым глубокими морщинами-бороздами, а глаза цвета выжженной глины смотрели на мир с немой, накопленной веками мудростью. Он молча пригласил Айвена и Лоргона в свой дом – низкое, длинное строение из тёмного бруса, пропахшее дымом очага, воском, кожей и сушёными травами.

Пока они скрывались в его сумрачных недрах, Браня мягко, но с непререкаемой уверенностью взял Эмилию под локоть. Его прикосновение было тёплым и твёрдым, как рука отца.– Пойдём, сестра моя. Покажем твоей руке, что такое забота, а не походный пластырь. И твоей душе… что такое исповедь без осуждения.

Он повёл её прочь от центральной площади, к краю деревни, где у самого ручья стояла небольшая, аккуратная хижина с широким окном. Это был его временный лазарет. Внутри царил идеальный порядок. Полки, грубо сколоченные из светлого дерева, ломились от склянок, глиняных горшков и связок трав. В воздухе витал сложный, многослойный аромат: сладковатый запах сушёных цветов, горьковатый – полыни, смолистый – сосновой живицы и что-то ещё, неуловимо-чистое, похожее на запах горного воздуха после грозы. Браня усадил её на табурет у стола, заваленного чистыми бинтами, сам опустился на другой, лицом к ней. Движениями, отточенными тысячами перевязок, он достал из своей сумки рулон мягкого льняного полотна и маленькую фаянсовую баночку с мазью цвета старого мёда. От неё пахло лавандой, мёдом и едва уловимой горькой ноткой какого-то корня.– А теперь… рассказывай, – сказал он, и в его голосе не было ни давления, ни жалости. Было безмолвное приглашение. – Всё. С самого начала. Не торопись.

И он слушал. Пока его ловкие, удивительно нежные для таких больших рук пальцы разматывали её самодельную повязку, исследовали опухоль (уже заметно спавшую), наносили свою мазь и накладывали новую, профессиональную перевязку, – он слушал. Он задавал вопросы: простые, точные, попадающие прямо в суть. «Что почувствовала первой?», «Какой был запах?», «Что сказала ведунья, дословно, как можешь вспомнить?». И она выкладывала ему всё, как есть: страх перед ксонами, пророчество о двойной печати, гордость от спарринга, разговор с Айвеном о свободе и ответственности и, наконец, леденящий душу провал в багровый ад на перевале. Голос её срывался, глаза наполнялись слезами стыда, но он не перебивал, лишь иногда кивал, его спокойный взгляд был якорем в бушующем море её эмоций. Когда она, наконец, замолчала, опустошённая, он уже завязывал последний, идеальный узел.

– Первый раз… он всегда кричит так, будто хочет разорвать тебя изнутри, – проговорил Браня, его слова текли медленно, как густой сироп. – Крест показывает своё второе лицо. Не твоя вина, какое оно… безжалостное. Твоя заслуга в том, что ты посмотрела на него, не отводя глаз. Даже если смотрела сквозь кровь и ужас. – Он положил свою широкую, тёплую ладонь ей на голову, и это прикосновение было благословением. – Отдохни теперь. Просто сиди. Дыши этим воздухом. Мир… он огромен и терпелив. Он подождёт. Всегда ждёт.

Он поднялся и вышел, оставив дверь приоткрытой, впуская внутрь звук журчащего ручья и далёкие голоса деревни. На пороге он замер на мгновение, его взгляд стал рассеянным, устремлённым внутрь себя, будто он прислушивался к чьей-то далёкой, невидимой боли, которую его обет заставлял его чувствовать. Потом он медленно, словно вспомнив дорогу, направился к колодцу.

В длинном доме Горда царил полумрак, нарушаемый лишь тлеющим торфом в очаге и тонким лучом света из дымового отверстия. Воздух был тяжёлым от запаха старинного дерева, дыма и какой-то травяной настойки. Айвен, сидя на грубо сколоченной скамье напротив старосты, изложил суть дела без прикрас: случайная встреча с кланом Камнепадных Холмов, их бегство от погани, мрачное пророчество ведуньи о «голодной Тени», что идёт по их пятам, и её особый интерес к Эмилии.

Староста слушал, не перебивая, его морщинистое лицо, освещённое снизу тлеющими углями, напоминало древнюю маску. Он неспешно раскуривал длинную глиняную трубку, выпуская густые, ароматные кольца дыма, пахнущего можжевельником и чем-то горьким.– Ведунья Пепельных Трав… старая Роха, – наконец произнёс он, и его голос был похож на скрип старого дерева. – Её словам можно верить больше, чем записям в летописи. Она видит не следы на земле, а трещины в мироздании. Голодная Тень… – Он задумчиво посмотрел в огонь, и его глаза, казалось, увидели там что-то очень далёкое. – В песнях наших шаманов, тех, что поют только у огня в ночь зимнего солнцестояния, есть строки. О Тени, что пришла не с тьмой, а с угасанием света первой из звёзд, когда мир был ещё мягким, как глина. Она не пожирает плоть. Она высасывает сок из памяти, вытравливает свет из камня, оставляет после себя не смерть, а подделку под жизнь. Пустую оболочку, которая шевелится. То, что вы встретили в лесу… похоже на её щупальце. На пробный шёпот. – Он перевёл свой тяжёлый, всевидящий взгляд на Айвена. – И вы говорите, эта Тень обратила свой взор на вашу сестру?

– Всё указывает на это, – подтвердил Лоргон, стоявший у двери, его фигура сливалась с тенями. – Ведунья назвала её «ключом» и «мишенью».

– Тогда вам нужен здесь не просто ночлег, странники, – сказал Горд, постукивая трубкой о край каменного очага. – Вам нужны знания, которые не пишутся на пергаменте. В нашей Заповедной роще, где спят духи предков, стоит Камень Памяти. На нём первые вожди вырезали руны клятв и пророчеств. Наш шаман, Торвин, может попытаться… спросить у камня. Не появилось ли на его лике новых знаков. Не легла ли на него чужая тень. Но это дело не быстрое. Ритуальное очищение, ночное бдение… потребуется время.

– Время – роскошь, которой у нас мало, но мы бесконечно благодарны за любую помощь, – сказал Айвен, и в его голосе звучала неподдельная искренность. – И моим людям нужно место, чтобы дать отдых ногам и душам, привести в порядок оружие и себя.

– Пустые хижины в конце деревни, у изгиба ручья, будут к вашим услугам, – кивнул Горд. – Хлеба, мяса и чистой воды – вдоволь. Но помните границы: вы здесь гости. Ваши законы – ваши. Наши обычаи – наши. Особенно у рощи. Туда без провожатого из наших – ни шагу.

– Это справедливо и разумно, – согласился Айвен. Договор был заключён.

Когда сумерки начали густеть, окрашивая деревянные срубы в тёплые, индиговые тона, Эмилия вышла из хижины Брани. В центре деревни, на большой утоптанной площадке, уже разгорался главный костёр, сложенный из толстых дубовых поленьев. Вокруг него, как планеты вокруг солнца, расположились её братья. Жельф и Потапыч образовали собой целый уголок покоя: могучий крестоносец сидел, прислонившись спиной к бревну, его глаза были закрыты, а гризли, свернувшись у его ног, издавал тихое, довольное посапывание. Эннон, размахивая руками, что-то живо рассказывал Оннуну, который, сидя на корточках, внимательно слушал, его лицо оживлялось редкими, но выразительными гримасами, а руки время от времени вступали в безмолвный диалог, дополняя рассказ. Рунбора сидел чуть поодаль, на плоском камне, и с медитативной тщательностью протирал свои странные, переливающиеся тёмным блеском клинки. Айвена и Лоргона пока не было видно.

Эмилия выбрала свободное бревно у края света, достаточно близко, чтобы чувствовать тепло, и достаточно далеко, чтобы оставаться в тени. Она протянула руки к пламени, наблюдая, как огонь играет на свежей, чистой повязке. Она ожидала, что к ней подойдёт Рунбора или, может быть, Эннон с вопросом о руке. Но тихий звук шагов, едва слышный даже для её слуха, принадлежал другому.

Ваир опустился рядом с ней на то же бревно, оставив между ними расстояние в две ладони. Он не смотрел на неё, его взгляд был прикован к пляшущим языкам пламени, а лицо, как всегда, скрывала тень капюшона и наросшее за дни пути напряжение. Тишина между ними была густой, почти осязаемой. Но сегодня Эмилия чувствовала усталость иного рода – не физическую, а ту, что стирает острые углы страха и неловкости. Она больше не могла молчать.– Ваир, – начала она так тихо, что слово почти потонуло в треске поленьев. – Я хочу понять. Почему между нами всегда эта стена? Что я сделала?

Он вздрогнул, будто её голос был прикосновением раскалённого железа. Долгое время он молчал, и казалось, он вовсе не ответит. Но потом, преодолевая сопротивление, он заговорил, и его голос, не использованный для речи целый день, прозвучал хрипло и непривычно.– Ты не помнишь. Того дня в трапезной, в первую зиму после того, как ты прошла отбор. Мороз был за окном, а внутри пахло тушёной капустой и страхом.

Эмилия нахмурилась, лихорадочно копаясь в памяти. Образы были смутными, заслонёнными общим ощущением потерянности и чужеродности.– Помню только, что я боялась всего. Звуков, взглядов, даже собственной тени.

– Я подошёл к тебе, – продолжил Ваир, и каждое слово давалось ему с усилием. – Просто хотел… сказать, что понимаю это чувство. Что я тоже приходил сюда с пустотой внутри и страхом снаружи. Что можно пережить это. Ты подняла на меня глаза, и… – он замолчал, сжав кулаки так, что костяшки побелели. – И в них был такой ужас. Чистый, животный, неконтролируемый ужас. Как будто ты видела перед собой не брата по Ордену, а одного из них. Из тех, кто когда-то сломал тебя. Ты отшатнулась, как от удара, развернулась и просто… убежала. Оставила меня стоять там одного с моими неумелыми словами и этим твоим взглядом, врезавшимся в память как нож.

Он умолк. Эмилия смотрела на его профиль, освещённый снизу огнём, и вдруг обрывок памяти, острый и болезненный, вонзился в сознание. Да, было. Длинная трапезная, душный воздух. Молодой ксон, угловатый и замкнутый, с пронзительными, слишком внимательными глазами. В те дни любой прямой мужской взгляд, любое движение в её сторону мгновенно запускало в ней механизм паники. Она даже не расслышала, что он говорил. Увидела лишь направленный на неё фокус внимания – и сбежала. Задыхаясь, споткнувшись, как загнанный зверёк.– Я… – её голос сорвался. Она сглотнула и попробовала снова. – Я бежала не от тебя, Ваир. Я бежала от призрака. От своего собственного, изуродованного страхом отражения в чужих глазах. Я тогда ещё не умела отделять настоящее от прошлого. Ты стал… случайной жертвой моих страхов.

– Я понял это потом, – сказал он, и в его словах не было упрёка, лишь давняя, занозами сидящая горечь. – Через недели, месяцы. Но в тот момент… в тот момент это было похоже на предательство. Я открыл дверь, пусть всего на щель, а ты её захлопнула мне перед лицом. И с тех пор… с тех пор я и решил стать тенью. Чтобы мой взгляд больше никогда не мог тебя напугать. И чтобы мне больше не приходилось видеть этого ужаса в твоих глазах, когда ты смотришь на меня.

Эмилия слушала, и её охватило жгучее чувство вины. Она ранила его, даже не осознавая этого. Своими страхами, своей неуверенностью, своей неспособностью тогда отличить друга от фантома прошлого.– Ваир, – сказала она твёрже, поворачиваясь к нему всем корпусом. – Прости меня. Искренне. Я была глупа, ранена и слепа. Я не дала тебе ни малейшего шанса. Я судила тебя по меркам тех, кого ненавидела. – Она сделала паузу, собираясь с духом. – Но я уже не та перепуганная девочка. И ты… ты не призрак. Ты мой брат по кресту. Ты стоишь со мной в одном строю. Давай… давай попробуем с самого начала. Не как тень и та, кто боится теней. Просто как брат и сестра. Без прошлого между нами. Только настоящее.

Он медленно, будто со скрипом, повернул к ней голову. Он откинул капюшон, и впервые за долгое время она увидела его лицо полностью – резкие черты, тёмные, глубоко посаженные глаза, в которых теперь, в отблесках костра, плескалось незнакомое смятение и… надежда.– Как брат и сестра, – повторил он шёпотом, пробуя эти слова, как новый, незнакомый вкус. Он смотрел на неё, изучая её лицо, ища в нём следов того старого ужаса. Не найдя, он кивнул. Один раз. Коротко и решительно. – Хорошо. Заново.

Он не улыбнулся, не стал многословным. Он просто остался сидеть рядом, и расстояние в две ладони между ними внезапно перестало быть пропастью. Оно стало просто пространством, которое можно было сократить, когда придёт время.

***

На краю деревни, где частокол встречался с начинающейся темнотой леса, стояли Айвен и Лоргон. Отсюда, как с наблюдательного пункта, была видна вся площадь с костром и силуэтами их людей.– Сильна, – произнёс Лоргон, его голос был ровным, но в нём вибрировала стальная струна настороженности. – Не по годам. Не по опыту. Тот приступ на перевале… это была не слепая ярость. Это была холодная, сфокусированная эффективность. Она резала не в исступлении, а с расчётом. Такой дар… он опаснее открытого пламени.

Айвен кивнул, скрестив руки на груди. Его лицо в сумерках казалось высеченным из того же гранита, что и скалы позади.– Крест в ней отвечает на силу. Растёт вместе с ней. Она учится – у Рунборы, у тебя, у меня. Впитывает всё, как губка. И её безумие… оно учится вместе с ней. Держать её на коротком поводке теперь – значит сломать её. Как воина. И, возможно, как человека.

– Значит, единственный путь – учить контролю, – заключил Лоргон, его взгляд не отрывался от сидящей у огня Эмилии. – Не запрещать бурю, а учиться ставить паруса и править рулём. Браня поможет с ранами души. Мы – с ранами от стали. Но наблюдать нужно постоянно. Не как над ребёнком. Как за заряженным арбалетом, который сам наводится на цель. Она – ключ к этой Тени. И, быть может, единственный клинок, который сможет её поразить. Но если клинок расколется в схватке…

– Тогда мы будем рядом, – тихо, но неумолимо сказал Айвен. – Чтобы подобрать обломки. Как вчера. Как всегда. Она – самая младшая в нашем братстве. Но её ноша, возможно, тяжелее всех наших, вместе взятых. И наша задача, Лоргон… не дать этой ноше раздавить в ней всё светлое, что ещё осталось. Потому что именно этому свету, а не её ярости, придётся в конце концов указать путь.

Внизу, у костра, Эмилия встала, потянулась, чувствуя, как усталость наконец начинает брать своё – здоровая, мирная усталость, а не изматывающее нервное истощение. Она направилась к хижинам у ручья, которые Горд выделил им для ночлега. Она прошла мимо Рунборы, и тот, не отрываясь от своего клинка, кивнул ей, уголок его губ дрогнул в намёке на улыбку. Мимо Оннуна, который, закончив слушать Эннона, поднял руку в коротком, дружеском жесте – большой палец, прижатый к сжатому кулаку: «Всё хорошо. Отдыхай». Мимо Жельфа, который приоткрыл один глаз и тоже кивнул, а Потапыч, почуяв её движение, лениво вильнул ухом.

Она была среди своих. С израненной, но затягивающейся душой. С опасным, непокорным даром. С грузом прошлого, который теперь, кажется, появился шанс не просто нести, а пересмотреть. И с неясным, пугающим будущим, маячившим где-то у Белых Скал. Но сегодня, в этот момент, под сенью гостеприимных деревьев, в круге света и тепла от общего огня, этого было достаточно. Достаточно, чтобы сделать глубокий вдох, ощутить под бинтами пульсацию заживающей раны и понять, что завтра будет новый день. А пока – тишина, прерываемая лишь треском поленьев, далёким смехом Эннона, перешептыванием листьев над головой и спокойным, ровным дыханием братьев, отдыхающих рядом. Это был покой. Хрупкий, выстраданный и бесценный.

Глава 6

,,Тени и свет наяву,,

Мир был окрашен в оттенки пепла и крови. Эмилия стояла на пыльной, выжженной площади, но это была не ксонская деревня, не знакомый лесной луг. Это было нечто безликое, пустынное, будто дно высохшего моря. Солнце, мёртвое и белое, как известняк, висело в безвоздушном, бесцветном небе, не давая тепла, лишь отсвечивая холодным, беспощадным светом. Вокруг неё, тесным, беззвучным кольцом, стояли жители – сотни, тысячи лиц, сливавшихся в одно сплошное, дышащее полотно немого осуждения. Их глаза были пустыми, как у выброшенных на берег рыб, но в глубине этих пустот тлел холодный, всеобъемлющий укор. Он давил на неё физически, как тяжёлый, влажный воздух перед грозой.

Сердце забилось в горле дикой, животной тревогой. Она обернулась, инстинктивно ища спасения, и увидела их. Единственные знакомые силуэты в этом безликом кошмаре.

Её братья. Все. Айвен во главе, его седые волосы казались высеченными из того же мёртвого камня, что и земля. Рядом – Лоргон в своём алом пальто, цвет которого здесь казался пролитой, старой кровью. Рунбора, Жельф, Оннун, Эннон, Ваир. Даже Браня, его обычно мягкие черты теперь застыли в суровой, непроницаемой маске. Они стояли плотным полукругом, не приближаясь, но и не отступая. Их лица были теми же, что она видела у костра, но выражение на них… Оно было чужим. Холодным, отстранённым, как на потускневших бронзовых статуях, воздвигнутых в честь давно забытых и нелюбимых героев.