Багульниковый отвар

Мы держались от них подальше, вежливо уворачиваясь от настойчивых попыток напоить нас «марочным» спиртным, доставленным в «столицу» контрабандой. Но они не отступали, зазывая всех подряд в свою палатку. Скучно им было – вот что! Тяжело оставаться наедине, когда разговаривать не о чем. Мужчина был старше меня лет на десять всего лишь, и эти немногие годы стояли между нами непреодолимой стеной. Что уж говорить о его супруге, которой едва-едва исполнилось двадцать три, больше семнадцати лет разницы.

Дяде эта парочка казалась забавной, он постоянно подшучивал над ними, «забывая» о том, что они не отец и дочь, на что пухленький «москвич» отвечал заливистым смехом. Девушка тоже не отставала от него, играя с мужем в «дочки-матери». Во время ночного привала перед восхождением «москвич» решил предпринять последнюю попытку сблизиться с нами, но сделал это уж больно кривым способом.

Пока большая часть группы разбивала палатки и облагораживала очаг – нужно соблюсти массу условий, чтобы не вспыхнул лесной пожар, он организовал «поляну» из чужих припасов, в том числе вытащил из рюкзака моего дяди настойку на багульниковом цвете. Мы использовали его для растирания уставших ног. Погруженные в заботы об обустройстве привала, мы не заметили того, как он откупорил бутылку и залпом вылакал её содержимое, занюхав железной цепью.

– Я никогда не пьянею! – раздухарился он, отбиваясь от жены, пытающейся засунуть в его глотку хоть кусочек консервы. – Дура-женщина! – «москвич» пустился в пляс.

Только сейчас мы заметили и кражу, и пьянку – это ставило под угрозу всю экспедицию.

– Дурак ты! – орал дядя, пытаясь отобрать бутылку. – Это же яд.

– Сам ты дурень! Какой яд? – отмахивался от него в пьяненький мужчинка. – Багульник даже в аптеках продают.

«Москвич» смешно отбивался до тех пор, пока его не скрутили. Жена вернула дяде его имущество, туристы, как голуби, налетели на «поляну», выискивая в горе банок собственные припасы. И только Алтын в стороне качала головой, поглаживая пуговицу с барельефом рычащего тигра, она шептала что-то на родном языке, внимательно вглядываясь в остатки дядиной настойки.

– Цепь-то фальшивая! – похохатывал «москвич». Настойка вдарила в голову и развязала его язык. – И денег у меня нет! Я нищий, – он посмотрел на свою молодую красотку-жену. – Даже на вшивый пансионат в Сочи не хватило. Пришлось тащиться сюда, на Алтай.

Его суставы начало выворачивать, а изо рта повалила пена и в таком состоянии мужчина пустился в неистовый пляс.

– Не бойся, милая! – кричал он, брызжа слюной. – В следующем году мы обязательно поедем в Египет. Там мумии и сфинкс – ты лучше меня разбираешься в этой ерунде. Мы будем кататься на верблюдах и валяться под пальмами.

Всё это время я не столько видела, сколько ощущала, как его душа рассыпается на тысячи осколков и растворяется в траве. Пустое тело заняло тёмное существо без глаз, оно-то и мечтало почувствовать ветер чужими руками, но не могло. Ни громкий крик, ни пляски, ни человеческое тело не помогали ему, и от этого становилось только страшнее. «Москвич» схватил перочинный нож и со всей силы ударил себя лезвием в ладонь, да силёнок не хватило – на ладони красовался лишь небольшой порез.

Алтын оторвала одну из своих пуговиц и сунула её мне:

– Онгон, – шепнула женщина и грузно опустилась на землю. – Бери сачок и лови!

Наверное, все помнят иллюстрации из книг или мультики, а может, даже фильмы, где здоровенный мужик в ритуальной одежде бьёт в бубен и вызывает тем самым дождь – таково поверхностное и в корне неправильное понимание шаманства. Во время камлания – собственно самого ритуала с плясками – душа покидает тело и отправляется в путешествие по сакральному миру, который сам состоит из трёх других миров: Нижнего, Верхнего и Срединного. Первый связан с землёй и злом, верхний с небом и добром, а между ними привычные нам по фольклору лешие, домовые, кикиморы.

Путешествие – дело опасное, так как тело могут захватить демоны, обитающие во всех мирах и мечтающие обрести материальное тело, чтобы пакостить людям. И только правильно подготовленный онгон защищает шамана от зла, помогая к тому же найти путь домой. Онгон – это путеводный маяк, однако он не указывает прямую дорогу, только обратную.

Но стойте! Онгон нужен шаману, а я что? Обычная русская женщина, немного атеистка, немного верующая, учительница математики в школе и плясать с бубном не умею! Да у меня и бубна-то нет. Я попыталась спросить у Алтын, но было уже поздно – она ушла в мир духов, оставив дядю и прочих путешественников разбираться с распоясавшимся «москвичом».

– Я трезв, вы чего? – отбивался он от дяди и остальных, ручонки дрожали, а глазищи горели, словно звёзды в ясную ночь.

Мир вокруг меня вздохнул полной грудью и замер. На такое даже в Забайкалье не обращают внимания, не то что здесь. Подумаешь. Однако этой легчайшей дрожи хватило, чтобы поднять в воздух расколотую душу, тут же подхваченную ветром. Ветер ли это? «Сачок бери! – прорычал в моей голове дикий зверь. – Иначе все перья повыдергиваю». Сама не знаю как, я оказалась на незнакомой поляне, наполненной кузнечиками.

– Кри-кри! Кри-кри! – распевали они песенку.

Они кружились как ненормальные, размахивали длинными усами, как опахалами, и о чём-то перешёптывались с травами.

– Кри-кри! Кри-кри-кри! Кри-кри! – кузнечики облепили башку белого тигра, сидящего возле обрыва, за которым начиналась настоящая пустыня.

Я испугалась дикого зверя и кинулась искать выход, но кроме поляны не было ничего, лишь ядовитый лес. Каждое дерево, каждый куст, каждая ягодка – всё пропитано ядовитым ароматом цветущего багульника. Нет-нет! В жизни он нежен и ласков, но здесь, видимо, была не жизнь.

– Где это? – задала я вопрос тигру.

Важно было узнать как можно скорее, что это не Сакральный мир! Да, я знала о шаманизме много больше, чем даже некоторые шаманы, и в детстве вместе с отцом беседовала с паучьими душами, но ведь это всё была фантазия и игра!

– Бери сачок, раз уж пришла! – поступил странный ответ.

– Алтын? – удивилась я.

– Её душа, – усмехнулся тигр, внимательно разглядывая меня. – А ты не так проста…

Шаманка махнула башкой в сторону кузнечиков.

– Кри-кри! Кри-кри-кри! Кри-кри! Кри-кри-кри! – верещали они, бросившись в пустыню, но их остановил тигриный рык.

– Лови их! – приказала она.

Сачок вырос прямо из земли, как растут подсолнухи, а как созрел, так сразу от корня и обломился. Пришлось браться за дело, но поймать насекомых оказалось не так уж и просто, они словно насмехались над моими нелепыми движениями.

– Кри-кри! Кри-кри! – то там, то здесь дразнили меня кузнецы.

В какой-то момент я почти загнала их в ловушку, пригнав к зарослям ядовитого багульника, но мерзавцы оказались хитрее: внезапно замолчали и прижались к земле.

– Удрали, – расстроилась я и убрала сачок, отпустив гадёнышей на волю. Чтобы второй раз не попасться, они разлетелись по всей поляне. Сбежать в пустыню им не давала Алтын.

– Кри-кри! Кри-кри-кри! Кри-кри! – бесновалась толпа насекомых.

– Кри-кри! Кри-кри-кри! – запела я вместе с ними и давай плясать рядом.

Сами того не заметив, они подхватили мой напев и превратились в одного-единственного сверчка. Поймать его не представило ни малейшего труда. Мельчайшая сеть от сачка превратилась в огромные крылья и уволокла душу «москвича» обратно в тело, а на поляне появился тот, кто занял на время его место! Его облик напоминал растёкшийся по сковородке чёрный блин с горящими в глубине рыжими глазницами, лишёнными глазных яблок, но не пустыми… словно огнём его взгляд выжигал в моей душе слово: «Предательница!»

– Отпусти меня немедленно! – скомандовал он отцовским голосом.

Вглядевшись внимательнее, в этом сгустке я считала знакомые черты лица. «Кри-кри!» – пролепетало во мне сердечко и замерло. «Ш-ш-ш!» – ощетинилась Алтын в тигриной шкуре и тут же набросилась на демона, я кинулась его спасать, но что-то едкое ударило мне в нос, вернув в реальность.

ГЛАВА 9. Кукушкины напевы

Вокруг меня носилась перепуганная «москвичка», пытаясь разобраться, чем мне можно помочь. Воды – не воды, еды – не еды. Может, настоечки? Только как она поможет, если на меня свалилась сосёнка, сломав руку и оставив приличную шишку на голове!

– Я же говорил, что привал надо делать дальше! Здесь небезопасно, – возмущался дядя.

Алтын лишь задумчиво улыбалась в ответ.

– Разве не видите: Анастасия Фёдоровна пострадала? – кольнула её «москвичка».

– Заживёт! У неё так точно, – ответила шаманка и тихо опустилась на колени напротив меня и попыталась схватить за руку, но я вовремя увернулась.

Тихо посапывала кукушка, лениво отмеряя чьи-то годы: «Ку-ку! Ку-ку!»

– Силёнок не хватает детей растить? – усмехнулась Алтын, прислушиваясь к бессовестной жалобщице. – Она по-другому не может. Берёт и скидывает свои заботы на других, а сама-то!

Её слова заставили меня вспомнить тот день, когда эти стенания прожгли мне душу: «Ку-ку! Ку-ку! Ку-ку!» В тот день мама сообщила мне о свадьбе с дядей! Я чувствовала себя птенцом, которого подложили в чужое гнездо, и мне остаётся только одно – бороться за свою жизнь, не покладая лап. Мне едва исполнилось пятнадцать и я едва избавилась от ненавистной музыкалки и бесконечного чёрно-белого ряда тугих клавиш. «Свобода!» – ликовала моя душа, и вдруг этот человек свалился мне на голову, как мешок картошки. В этот миг отец навек покинул меня под ненавистный звон кукушки. Я молила его вернуться хоть на часок и выгнать это наваждение из своей жизни, звала. И даже пригрозила кому-то собственной жизнью, но не смогла… сил не хватило.

Помню только «Ку-ку! Ку-ку» и солнечных зайчиков, скачущих по лезвию старого отцовского ножа. Они вместе с ним летели ко дну обрыва, а так хотелось бы, чтобы на его месте была я! Откинув опасную мысль, я подняла глаза и увидела перед собой Алтын, смотрящую на меня. Она улыбнулась и нежно-нежно обняла меня, поцеловав в то место, где должна была красоваться здоровенная шишка. Разозлившись, я попыталась встать, но голова кружилась так, что никакого землетрясения с соснопадом не потребовалось, чтобы снова прислонить меня спиной к пахучему шершавому стволу.

Открыв снова глаза, я не обнаружила Алтын. Рядом со мной сидела «москвичка», щебеча что-то на своём диалекте. Вроде русский язык, родные слова и звуки все ясные, но не укладываются мысли в предложения, хоть убей! Сначала я пыталась остановить поток сознания, чтобы хоть что-нибудь разобрать. Потом вслушивалась, пытаясь свести концы с концами, но в ушах звенело только «Ку-ку! Ку-ку! Ку-ку!» Вдруг к этому размеренному напеву прибавился тихий, еле заметный «Бум» – это Алтын начала камлать по просьбе дяди. С корее декоративное приключение, чем настоящее путешествие.

Он всегда так делал: совмещал приятное с полезным. Во время экспедиций или просто путешествуя с друзьями, организовывал камерные представления и неизменно зарабатывал на них. Собственно, это та самая черта, которую я больше всего в нём презирала. В отличие от отца, он не любил ни горы, ни реки, ни озёра, ни шаманов с их верой и обычаями – всё это для него было игрой, в которой вес имели только деньги… Всегда, даже когда это считалось недопустимым. «Та-та-та-та-та! Та-та!» – дятел согнал кукушку с насиженного места, а потом над нами пролетела в высоте пара чёрных птиц – два алтайских аиста.

– Твои! – сел рядом со мной дядя. – Я хотел позже поговорить, но, видимо, время…

Уже по тому, что мать не пошла с нами, я поняла: что-то не так! Она любила горы больше собственной жизни и даже после смерти отца редкий год пропускала восхождения. Она не ходила с нами по театрам и в музеям. Дядя постоянно сидел рядом с пустым креслом. Да и это его внезапное увольнение тоже о чём-то говорило. Всё замалчивалось.

– Мы уезжаем из страны, – сказал он. – Твою маму пригласили в Штаты. Не зря она столько лет в НИИ работала.

– Я остаюсь?! – в бешенстве соскочила я со своего места и давай носиться по привалу, пряча слёзы.

«Ку-ку!», «Та-та-та-та-та-та! Та-та!» – ругались друг с другом кукушка и дятел.

– Зачем ты открыл контору, если хотел уехать?! – наконец-то остановилась я, глядя в упор дяде в лицо. Он смутился:

– Понимаешь, я думал так дела поправить… Но времена такие… – замямлил он, как настоящий интеллигент, который боится слов «рэкет» и «бандиты».

– Ты предал моего отца! А теперь предаёшь меня?! – мой крик распугал всю живность в округе.

Откуда взялись эти слова? Как посмели они вылезти оттуда, куда я их загнала?

– Вы все бросили меня! – сил уже не было держать в себе отчаяние.

Я вспомнила чужаков, приехавших в Жирекен в день моего отъезда! Они были вдвоём и, судя по всему, счастливы. Им не мешала чужая женщина, и я наверняка знала уже тогда, что мать девочки умерла, как и мой отец. Но наверняка она не стала чудовищем. Её не предавала родная сестра, заняв место покойной!

В этих метаниях я заметила краем глаза маленькую девочку, внезапно появившуюся на поляне. С нами не было детей! Мы их не брали и не могли брать – маршрут опасен. Взрослые-то люди погибают…

– Проводи меня! – прокричала Алтын и замолчала.

Её тело дрожало, словно тысячи кузнечиков поселились внутри и прыгали туда-сюда в беспорядке, ища выхода и не находя. Пока все, включая моего дядю скакали вокруг неё, пытаясь привести в чувства, я подошла к девочке. Это была Она! Шаманка умирала и не собиралась этого избегать. На правой её руке красовались свежие шрамы от когтей, которые пропитывали душу ядом. Нельзя тянуть! Но как? Что я могу сделать? «Проводи меня», – повторила Алтын и протянула мне маленькую ладошку, но я вместо этого схватилась за её плечо, в котором зияла рана. Остатки демонической слюны превратились в тёмных кузнечиков, они выскочили из души шаманки и окружили нас, но на их стрёкот налетели птицы и слопали насекомых одного за другим.

Алтын очнулась! Она не помнила совсем ничего: ни отца, ни рану, ни меня.

– Опьянела, – объяснила шаманка свой припадок.

– Эпилепсия, – возразил мой дядя.

Кукушки замолчали – надеюсь, они не отравились демоническими кузнечиками.

Наш маршрут на этом завершился, восхождение сорвалось. Наверняка к лучшему – мы смогли как следует проститься с матерью, ведь не было ни единого шанса, что я уеду вместе с ними, хотя могла… Отныне с Новосибирском меня никто не связывал, только старая квартира, которую сдали за бесценок добрым знакомым, и друзья, погружённые в свои заботы: работа, дачи, дети.

Но уезжала я впервые с лёгким сердцем и тяжёлым чемоданом, до краёв забитым дядиными записками – останки их с отцом давних научных экспедиций по Сибири. Они были близнецами и почерк их неотличим. Разве что чей-то чуть более «скакучий». Я не позволила выбросить всю эту «макулатуру» и потащила её с собой в Жирекен уже без надежды вернуться. Хорошо, что прочие вещи давным-давно увезла!

В этот раз поезд прибыл вовремя, а значит, Ульяна не опоздала. Да и как опоздать, если буквально час, как она рассталась со своей учительницей?

– Одну сдали, другую получили, – радостно поприветствовал меня её муж.

Василий с трудом волок до «Москвича» мой чемодан, пока его жена мне рассказывала последние новости Жирекена. Большая часть из них касалась нового егеря и его дочери – приезд «шаманки» поднял немало шума, в основном беззубого, но гнилого, как старая апельсиновая корка, закатившаяся с зимы под диван. Впервые всё это не казалось мне дурным сном, стало реальным и осязаемым – Забайкалье стало моим настоящим домом.

ГЛАВА 10. Очередь за хлебом

«Благодаря появлению и развитию рыночной экономики в Российской Федерации нам удастся добиться благополучия и процветания. Конкуренция повысит качество товаров и услуг, одновременно снизив их стоимость и тем самым повысив доступность для населения», – утверждал телевизор. Но в начале девяностых, увы, в Жирекене невозможно было добыть даже хлеба. В лучшем случае удавалось урвать мешок муки и готовить из него самостоятельно хоть что-нибудь. Ну и огороды, конечно, спасали. Жизнь протекала в бесконечном поиске пропитания, и мы не заметили даже, как еда медленно начала появляться в магазинах, да ещё какая!

Вместо пресного советского хлеба, напоминающего картон, новоявленная компания «Дока хлеб» начала выпекать воздушное облако из свежайшей муки и домашних яиц. Самые вкусные буханки за всю мою жизнь! Ради них приходилось ждать пару-тройку часов в очереди: хлебовозка приезжала всего три раза в день и привозила очень скромные партии товара. Магазин располагался на небольшой площади в старом «Доме быта», где при СССР продавалось всё подряд: прищепки, верёвки, пассатижи, краны, свадебные платья и сахарная вата, люди выставляли для обмена комнатные растения. В начале 90-х всё закрылось, а потом какой-то «новый русский» (без малинового пиджака!) приватизировал несколько квадратных метров и началась настоящая торговля. И даже то, что в других магазинах давали «под зарплату», а здесь приходилось платить наличными, народу не убавляло.

В очереди время пролетало незаметно. Будучи школьным учителем, я всегда находила в толпе знакомых, которые спрашивали о своих детях, рассказывали о родственниках, обсуждали неработающий водопровод на дачах, но в этот раз отчётливо звучали призывы запасаться обогревателями и тёплыми одеялами. Из двух составов с реагентом для обогащения молибденовой руды доехал до Жирекена только один, а значит, денег не хватит ни на зарплату, ни на уголь. Чита выделила несколько вагонов, чтобы люди не замёрзли, но по сравнению с предыдущими годами это капля в море.

Когда первая машина с хлебом приехала, половина толпы схлынула, унося с собой по три-четыре хрустящих булки. Мне не хватило. Пришлось ждать ещё три часа, пока испекут новый хлеб и развалюха-буханка привезёт его из Старого посёлка. Повезло ещё, что не пришлось торчать в душном помещении, но в этот раз и на улице было ненамного легче. Солнце жарило как ненормальное, желая испепелить человеческую кожу. Люди стояли плотной толпой. Всё-таки воскресенье – выходной день.

Впереди меня стоял потный здоровяк – Сергей по прозвищу «Стрелец». Павлинья Чудейкина уже пару лет грозилась познакомить его со мной, а я всё улыбалась в ответ и отмалчивалась. Неприятный он человек, хоть и совершенно безобидный, на вид даже добродушный.

– Днём раньше – днём позже… Ему какое дело? Улетят утки, и пиши пропало! Птицы тупые, как и этот Хан Батый. Проходу не даёт! – шёпотом орал он прямо мне в ухо, активно размахивая своими гигантскими ручищами. Стрелец явно и подумать не мог, что своими неуклюжими движениями может кому-то навредить, и уж тем более он никоим образом не предполагал, что за его спиной стоит хрупкая женщина, которой он вот-вот заедет по лицу. Зато его собеседник заметил надвигающуюся на меня опасность.

– Осторожнее, – сказал он и попытался схватить Стрельца за рукав, чтобы немного поумерить охват движений, но от этого стало только хуже, толстяк раздухарился не на шутку.

– Да мне плевать на его поклёпы! Максимум штраф. Когда Пузырь работал, проблем не было. Самогон в зубы и глаза закрыты! Понимаешь, надо успеть, пока не улетели. В прошлом году к сентябрю оставалась всего пара уток, остальные упорхнули, куда они там летят.

К этому моменту я уже оглядывалась в поисках временного пристанища. Машина вряд ли приедет раньше чем через час. Стоять под палящим солнцем становилось всё более невыносимо, не говоря уже о возможности отхватить ни за что ни про что.

– Улетели или их поубивали? – друг глянул на Стрельца исподлобья, тот приуныл под его взглядом и даже отступил немного. А под ногами оказалась я.

– Извините, – протянул он виновато куда-то в сторону, а затем продолжил. – И всё равно он давит нас, душит. Где можно уступить немножечко, отнимает последний кислород. Чем детей кормить будем?

– Детей? У тебя есть дети? – засмеялся кто-то из другого конца очереди.

– Я образно, – кажется, только сейчас Стрелец сообразил, что его «шёпот» слышали все вокруг.

Есть люди глупые, есть люди умные, а есть люди хитрые и изворотливые. Такой ударит тебя и скажет: «Само вышло!» или «Она довела!», чёрное для них белое, а белое – чёрное. Ну перестреляли в прошлом году всех уток – «так это волки/цунами/кометы/сами улетели!» На вид поставишь – сквасят рожу, мол: «Ну так я это и имел в виду!» В общем и в целом они безобидные, но всё-таки лично я предпочитаю держаться подальше, вот и теперь давай глазами высматривать место, куда бы пристроиться на время ожидания.

Магазин с хлебом располагался на небольшой площади, примыкающей к дороге и почти сливающейся с нею. Если бы не полудохлые деревца, воткнутые в железобетонные кольца, машины спокойно смогли бы сюда заезжать. Никакой красоты или изящества в этом не было в помине, хотя попытки облагородить всё же наблюдались в виде клумб, возвышавшихся над идеально ровным асфальтом. Для их «возведения» использовали бетонные бордюры с торчащими из них прутьями и вываливающимися кусками бетона, под которыми блестели на солнце ямки, оставленные пузырьками воздуха. Земля внутри этих конструкций была настолько мёртвой, что на ней не рос даже пырей, зато он прекрасно чувствовал себя рядом, пробиваясь сквозь асфальт к солнцу.

По всей этой площади рассыпалась очередь. Кто посмелее – сели прямо на бордюр, обжигая ноги. Другие спрятались под крышей заброшенного одноэтажного здания с серо-голубыми стенами – бывший амбар. Высмотрев тень рядом со ступеньками, ведущими из Нижнего посёлка к магазинам, я тихонечко пробралась к ним и села прямо на землю, прислонившись головой к ледяным перилам. Парадокс Забайкалья в том, что даже в самую невыносимую жару, находятся предметы, хранящие в себе осколки зимы. Можно было бы присоединиться к группе знакомых – толпа разбредалась потихоньку, разбиваясь на мелкие облачка. Но кто мне из них интересен? Скучно.

Подростки, мои ученики, сбились в стайку и бурно обсуждали Сержуню – новенькую девушку-бурятку. Она в следующем году планировала заканчивать школу и поступать на врача, шла по стопам своей умершей матери. Девочки в основном жалели сироту, но как-то нехотя, словно что-то такое было в биографии, о чём в приличном обществе говорить не принято. Парни, напротив, казались чересчур заинтересованными.

– Так она же ведьма, – вставил пятиклассник, крутящийся вокруг «взрослых» – младший брат Вована.

Мальчуган хотел впечатлить Ольгу – ведь она была дочерью известных в Жирекене людей, собственно, Павлиньи и Ильи Чудейкиных – замдиректора и начальница чего-то там, а при таких родителях никак нельзя быть серой мышью, вот она и не была. «Наша девочка» считалась лучшей в классе – не по оценкам, а по усердию: самый аккуратный почерк, учебники в идеальном состоянии и две косы – волос к волосу. Так жалко было всякий раз чёркать в её тетради, исправляя кучу ошибок, но увы!

– Пахан, сдрисни, – рявкнул Вован на брата.

Вообще-то его звали Пашкой, но кого это интересует?

– Чё это? – возразил, хорохорясь, мальчуган.

– Мелкий ещё, – Егор, лучший друг Вована, лёгким пинком послал Пашку в сторону пятиэтажек, но тот ловко увернулся. Между ними завязалась шутливая драка-догонялка. Они носились по всей площади, сшибая с ног рассыпавшихся по кучкам людей. Их громко подначивали подростки, периодически вставая стенкой между ними скорее для интереса, чем для того, чтобы их остановить. Бабулек в толпе не было, а прочим взрослым дела не было до безумия детей.

Пока приятели развлекались, Вован решил лично выпендриться перед Ольгой:

– Между прочим, Сержуня и правда ведьма. Глянь, ничего не осталось! – он закатал рукав и чуть ли не в нос ей засунул свой совершенно здоровый локоть. – Видишь? А они говорили: «Шрам будет! Шрам будет!»

– Что за шрам? – сделала заинтересованный вид Ольга, ища кого-то глазами в толпе и не находя.

– Мунька цапнула, – гордо похвалился парень.

– Она же не кусается, – ехидно возразил кто-то из толпы. Его же собеседница не обратила на его слова внимания, она всё ещё выглядывала кого-то.

Все знали, что давней её неразделённой любовью был Матвей! В этом году он приехал в Жирекен на лето в последний раз, и ей край нужно было с ним подружиться. Благо, мать не особо её в этом смысле пасла. Местами даже поощряла, ведь мужчины для Павлиньи всегда были средством достижения своих личных целей. «Главное, не влюбляться и не терять головы», – повторяла она дочери из раза в раз. Впрочем, это никак не помешало Ольге совершить эту самую первую, самую яркую глупость на свете – полюбить впервые!

Вован встал на пути Ольгиного взгляда и открыл было рот, но его опередил амбал-одиннадцатиклассник:

– Ничего нет, потому что не было, – рассмеялся он.

– Ты о чём? – подбоченился Вован.

– Так ведь о шраме, – нахал нарочито аккуратно взял его за локоток, обнажая девственно чистую кожу.