
Полная версия:
Ты разбил не то сердце
Мы сидим в шкафу, пока Зоя не стучит в дверцу.
— Тук-тук. Пожарная служба. До курантов двенадцать минут, оливье скучает.
* * *
Под бой курантов Матвей с Варей орут «Ура!» и бегут на балкон смотреть салют. Зоя чокается со мной бокалом и шепчет:
— С новым счастьем, Сафонова. В этот раз — своим.
В ноль часов семь минут у меня в кармане вибрирует телефон. Это не Вадим, а номер, который я неделю назад записала как «Баженов А. А.».
«С Новым годом, доктор. Отчитываюсь: суточный монитор прошёл. Спал с проводами, как космонавт. Пульс утром был 52. Мне сказали, это признак спортсмена».
Я перечитываю и невольно улыбаюсь.
«Кто сказал?» — пишу я.
«Интернет».
«Интернет вам не врач. Где встречаете?»
«У мамы в Тагиле. Она смотрит концерт и комментирует каждого певца. Сестра спит после смены в кондитерской. Тимофей ест холодец и делает вид, что не рад меня видеть».
«Тимофей велел передать вашей дочери: кистевой бросок отрабатывают каждый день, а не по праздникам».
«Передам. Она скажет, что знает».
«Он предупредил, что вы так и ответите. Я начинаю бояться вашей семьи».
«Звучит как хороший вечер».
«Лучший за десять лет. Я давно здесь не встречал Новый год. А вы?»
Я смотрю на балкон, где Варя с Матвеем прыгают у перил, а Зоя снимает их на телефон, и на список на холодильнике с восьмым пунктом печатными буквами.
«Оливье, подруга, двое детей и список того, что я больше не обязана делать».
«Что там первым пунктом?»
«Гладить рубашки».
«Я свои сам глажу. Со студенческой общаги».
«Поздравляю. Это не делает вас здоровым».
Три точки появляются, исчезают и появляются снова.
«Вы всегда такая, даже в Новый год?»
«Особенно в Новый год. Ложитесь спать, Арсений Аркадьевич. Без лестниц».
«В мамином доме пятый этаж и нет лифта. Вы опоздали с назначениями».
Я смеюсь вслух. Зоя оборачивается с балкона, поднимает бровь и через секунду уже стоит рядом, румяная с мороза.
— Так, — говорит она. — Кто?
— Пациент.
— Пациенты в семь минут первого пишут только влюблённые и с инфарктом. — Она щурится. — Инфаркта нет?
— Зоя.
— Молчу-молчу. — Она отпивает шампанское. — Но ты смеёшься. Второй раз за вечер. Я веду статистику.
Я убираю телефон в карман, достаю и снова убираю. Зоя смотрит на это, как на кардиограмму с артефактами, и ничего не говорит, что хуже любых слов.
Переписка лёгкая, как разговор в поезде с попутчиком, которого больше не увидишь, — только я знаю, что увижу. Он мой пациент, и этот факт стоит между строк, как печать на договоре.
«С Новым годом», — пишу я последнее и выключаю звук.
* * *
В час ночи Зоя с Матвеем спят на диване в гостиной, укрытые пледом, а Варя — у себя, в синем платье: я не стала её будить. В квартире пахнет мандаринами и бенгальскими огнями.
Я мою и вытираю бокалы, потом сажусь на кухне с телефоном. Пятнадцать лет я проверяю почту перед сном каждый день — даже в отпуске и даже в новогоднюю ночь.
Письмо из лаборатории пришло в 14:26, когда я резала салаты: «Заключение суточного мониторирования ЭКГ. Пациент: Баженов А. А.».
Файл грузится долго. Средняя частота — шестьдесят восемь, минимальная — пятьдесят два, ночью, во сне: никакой это не спортсмен, человек просто спал. Одиночных желудочковых экстрасистол немного, такое бывает и у здоровых, а пауз нет вовсе.
Я привычно листаю дальше, быстро, по диагонали, — и останавливаюсь.
«28.12.2025, 04:12. Эпизод неустойчивой желудочковой тахикардии: 9 комплексов, частота 176 в минуту».
Девять неправильных быстрых ударов подряд из желудочка, а потом сердце само сбилось обратно в ритм. Он спал и, скорее всего, даже не проснулся.
Я открываю скан дневника пациента — лист, где он отмечал самочувствие. Крупный почерк с нажимом: «00:30–07:00 — сон». Ни слова о сердцебиении.
Я увеличиваю фрагмент записи: широкие уродливые комплексы, частокол. Я видела такие сотни раз — у пациентов и в учебниках.
Пальцы холодеют, и я кладу ладонь на стол, чтобы она не дрожала.
Обморок на лестнице, внезапная смерть отца в сорок пять, а теперь ещё и это. Три фактора риска из учебника — и все три у одного человека, который сейчас спит в Тагиле на пятом этаже без лифта.
Часы на духовке показывают 01:09. Тогда, в четыре двенадцать, он не проснулся. Проснётся ли в следующий раз?
Звонить пациенту в час ночи непрофессионально, а в новогоднюю ночь — тем более. Подождать до утра было бы правильно, до второго января — вежливо.
Ладно, Гордеева. Вежливость — не диагноз.
Я набираю номер, и он отвечает после второго гудка, совсем не сонным голосом.
— Доктор. Что-то случилось?
— Пришло заключение Холтера. — Я говорю ровно, как на обходе. — Арсений Аркадьевич, в ночь на двадцать восьмое у вас был эпизод желудочковой тахикардии. Неустойчивой — значит, сам прекратился. Девять сокращений с частотой сто семьдесят шесть. В четыре двенадцать.
В трубке ни звука.
— Это опасно, — продолжаю я. — После вашего обморока и с историей вашего отца — это сигнал. Не приговор, но сигнал. Именно такие эпизоды иногда становятся длинными. Нужно МРТ сердца, как можно скорее. И нам надо говорить не по телефону.
Он молчит, и я слышу, как в Тагиле за стеной бормочет телевизор, и ещё его дыхание — ровное, слишком ровное: так дышат, когда держат себя в руках.
Я жду и на этот раз не считаю.
— Я знаю, — говорит он наконец. — Я двадцать восемь лет ждал этой бумаги.
Глава 8. Нижний Тагил
— Мам, а он правда миллиардер? А почему тогда пироги в подвале?
Варя шепчет это слишком громко, на весь зал. Кондитерская «Лизин пирог» и правда в полуподвале: пять столиков, витрина, запах корицы и горячего масла, а на стене — детские рисунки и хоккейная клюшка с автографами.
— Потому что пироги не в подвале, а в цоколе, — отвечает из-за витрины высокая женщина в фартуке. — Это разные вещи. В подвале картошку хранят. Я Лиза, сестра. Садитесь, у меня как раз с брусникой вышли.
У неё его улыбка, только шире и без тормозов, и руки в муке по локоть. Не дожидаясь заказа, она ставит перед нами блюдо и щиплет Варю за щёку.
Сто сорок километров я ехала, репетируя первую фразу — «Я приехала как врач», — и, выходит, репетировала её не для того человека.
За соседним столом сидит Тимофей в той же толстовке и с телефоном, и Варя опознаёт его за полсекунды.
— Ты помощник тренера! Ты сказал, что у меня кистевой слабый!
— Он у тебя слабый, — не поднимая глаз, отвечает Тимофей. — Ты бросаешь плечом.
— А ты бросал хуже, мне Ксюша говорила!
— Ксюша твоя на коньках как табуретка.
Через минуту они уже спорят про клюшки, загиб крюка и то, чья команда в чемпионате сильнее. Тимофей делает вид, что ему скучно, но, когда он забывается и смеётся, у него блестят брекеты.
Я пробую пирог: тесто тонкое, брусника кислая, сахара ровно столько, сколько надо. До неприличия хорошо.
В углу у окна сидит маленькая женщина в пуховом платке, перед ней чай в стакане с подстаканником. Она не ест, а смотрит на меня — внимательно, не мигая, сверху вниз и обратно, — так я смотрю на эхокардиограмму, когда что-то не сходится. Глаза у неё его, светлые, с тёмным ободком.
— Мама, — говорит Лиза, поймав мой взгляд. — Нина Ивановна. Она не кусается. Почти.
Я встаю, подхожу и протягиваю руку.
— Полина Андреевна. Я кардиолог вашего сына.
— Знаю, — говорит Нина Ивановна и жмёт руку сухо и крепко. — Он сказал: «Приедет доктор». Доктора у нас были. С дочками на пироги — ни одного.
Лиза за витриной роняет противень, а Варя с Тимофеем на секунду замолкают.
— Я приехала как врач, — говорю я прямо, глядя ей в глаза. — Не в гости. Дочку не с кем было оставить. Мне нужно поговорить с ним о результатах. Серьёзно.
— Говорите, — кивает Нина Ивановна. — Только он сам тебе скажет, что серьёзно у него только с банками.
Она переходит на «ты» так естественно, что я не успеваю обидеться.
Дверь открывается, и с мороза, со снегом на плечах, входит Арсений. Он сразу видит всю картину — Варю с Тимофеем, Лизу с противнем, мать со стаканом и меня у её столика — и останавливается на пороге. Впервые я вижу, как он не знает, куда деть руки.
* * *
Машину он ведёт сам, без водителя и без помощницы. Варя осталась с Лизой учиться лепить шаньги: она сдалась за пять секунд, когда ей дали собственную скалку.
За окном плывёт серый, низкий город — пятиэтажки, трубы, снег с копотью. Он сворачивает к длинному забору и останавливается напротив проходной: старая будка, турникет, табличка с названием цеха.
— Здесь, — говорит он.
Я его не тороплю.
— Он вышел покурить в три ночи. Сел вот на ту лавку. — Он показывает подбородком на пустое место у стены, где лавки давно нет. — Сменщик нашёл его через двадцать минут. Скорая ехала сорок. Нам позвонили в шесть утра.
Он говорит ровно, как будто докладывает о квартальной выручке, и только пальцы на руле белеют.
— Мне было пятнадцать. Лизе — восемь. Мама работала крановщицей в соседнем цехе. Она сама его опознавала.
Он отстёгивает старые часы на стальном браслете и крутит их в пальцах.
— Его. «Полёт». Отдали маме в пакете вместе с пропуском и сигаретами. Она хотела выбросить. Я забрал. Двадцать восемь лет ношу, они ни разу не встали. Сердце у него встало, а часы — нет. Смешно, да?
— Нет, — говорю я. — Не смешно.
— Через неделю после похорон я бросил хоккей. Пошёл грузчиком на базу. Пятнадцать лет, вру, что шестнадцать, — взяли. Мама одна не вытягивала. — Он надевает часы обратно и защёлкивает браслет. — Я стал старшим мужчиной в семье. Так мне сказал мастер отца на поминках. Положил руку на плечо и сказал: «Теперь ты старший». Я и стал.
Я смотрю на него сбоку: тяжёлый подбородок, сломанный нос, седина — миллиардер, которого боятся банки. А под всем этим сидит мальчик в чужой куртке на поминках, которому сказали, что теперь он старший. Он поверил и с тех пор ждёт, когда придёт его очередь сесть на лавку.
Я открываю дверь и выхожу. Мороз хватает за щёки. Я иду к стене проходной, туда, где была лавка; охранник в будке поднимает голову и снова её опускает. Арсений выходит следом и встаёт рядом.
— У него было что-нибудь до той ночи? — спрашиваю я. — Обмороки, головокружения? Одышка?
Он долго думает.
— Мама ругалась, что он на кран поднимается с остановками. Говорил — курево. — Он медлит. — Один раз упал у подъезда. Сказал, что поскользнулся.
— А у вас?
Он смотрит на пустую стену.
— Полгода. На лестнице. Темнеет в глазах на секунду, потом проходит. Раз пять. Может, шесть. Я считал это усталостью.
Вот оно: пять или шесть раз — и ни одного врача.
— Вы знаете, — говорю я, — что вы до сих пор его ждёте?
— Кого?
— Не кого. Что. Ту ночь. Ту лавку. Вы двадцать восемь лет живёте так, будто она уже назначена.
Он поворачивается ко мне и долго смотрит.
— А вы приехали сказать, что её можно отменить?
— Я приехала сказать, что её можно отодвинуть. Очень далеко. Если вы перестанете ей помогать.
* * *
Мы сидим в машине у проходной; двигатель работает, печка гудит. Я говорю, а он пока слушает.
— Эпизод в четыре двенадцать — это предупреждение. Сердце сбилось само и само вернулось. В следующий раз может не вернуться. — Я загибаю пальцы. — Вы теряли сознание. Ваш отец умер внезапно. Холтер поймал тахикардию. Это три фактора риска. Нужна МРТ сердца с контрастом — посмотреть, сколько в мышце рубцовой ткани. И, скорее всего, после неё будет разговор об имплантируемом кардиовертере-дефибрилляторе.
— О железке.
— О приборе размером со спичечный коробок. Ставят под кожу, под ключицу. Если сердце сорвётся в смертельный ритм, он даст разряд и запустит его заново. Это не лечение. Это страховка. Такая, которой у вашего отца не было.
Он смотрит в лобовое стекло.
— Нет.
— Почему?
— Потому что у меня через месяц сделка с тремя банками. Потому что партнёры читают медицинские новости внимательнее, чем отчётность. Потому что человек с железкой в груди — это человек, на которого нельзя ставить. Вы понимаете, что такое «ключевое лицо» в кредитном договоре?
— Понимаю. Я понимаю, что такое «ключевое лицо» в морге.
Он резко оборачивается.
— Есть таблетки, — говорит он и стискивает руль. — Есть клиники в Германии. Я слетаю, мне там…
— Таблетки уменьшат симптомы. От внезапной остановки они вас не защитят — это знает любой кардиолог, и в Германии тоже. Там вам скажут то же самое. Только на немецком и за другие деньги.
— Не надо так со мной.
— А как надо? — Голос у меня поднимается, и я не пытаюсь его удержать. — Вы привезли меня к лавке, где умер ваш отец. Рассказали про часы. И через пять минут говорите мне про банки. Вы хотите, чтобы Тимофей рассказывал своим детям про вашу лавку?
— Я хочу, чтобы вы были моим врачом, а не моей совестью!
— Тогда слушайте врача. Отказ от обследования из-за банков — это не решение. Это трусость.
Слово падает в салон, как монета на кафель.
У него под кожей ходят желваки. Потом он выключает печку и говорит очень тихо и очень вежливо:
— Я отвезу вас к Лизе.
Всю дорогу мы молчим. Я смотрю в окно на трубы и думаю о том, что только что назвала трусом человека, который в пятнадцать лет пошёл грузчиком. Хороша, Гордеева, отличная врачебная тактика.
У кондитерской он не глушит мотор — значит, не зайдёт. Я выхожу, и он поднимает над рулём два пальца, как прощаются с курьером.
Но взять слово назад я не могу, потому что это правда.
* * *
Вечером Нина Ивановна поит меня чаем на своей кухне. В подъезде нет лифта, и я поднималась, считая ступеньки, чтобы ни о чём не думать. Варя спит в бывшей комнате Лизы под ковром с оленями, Тимофей ушёл к себе, Лиза — на вечернюю выпечку.
Арсений внизу, у подъезда, уже двадцать минут чистит от снега машину, которая давно чистая.
Нина Ивановна наливает мне чай из заварника с отбитым носиком, ставит вазочку с вареньем и садится напротив.
— Поругались, — говорит она, не спрашивая.
— Я назвала его трусом.
— Ну. — Она пожимает плечами под платком. — Правильно назвала.
Я не знаю, что на это ответить, и кручу ложку в варенье.
— Он сюда никого не привозил, — говорит Нина Ивановна. — Ни ту, с которой обручился. Ни друзей. Ни этих, с портфелями. Двадцать лет — один приезжает. С подарками, с деньгами. Ремонт мне сделал, от которого я до сих пор не отошла. А сам — один.
Она отпивает чай.
— А тут звонит: «Мам, я привезу доктора». Я говорю: «Заболел?» Он говорит: «Нет. Да. Не знаю».
Она смотрит на меня тем же взглядом, что и в кондитерской, но теперь я понимаю, что это не подозрение, а надежда, которую стыдно показывать.
— Я мужа похоронила в сорок. От сердца, которого никто не слушал. Сына хоронить не буду. — Голос у неё не дрожит ни на полтона. — Ты не отступай, доча. Он упрямый, в отца. Но тебя он услышит. Я видела, как он сегодня в дверях встал.
У меня перехватывает горло, и я только опускаю голову, потому что говорить не могу.
Хлопает входная дверь, и в коридоре раздаются тяжёлые шаги с одышкой — пятый этаж.
Арсений встаёт в дверях кухни, снег у него на плечах тает. Нина Ивановна молча поднимается, забирает свою чашку и уходит в комнату, прикрыв за собой дверь.
— Я был резок, — говорит он. — Извините.
— Я тоже.
— Вы — нет. Вы были правы. Это хуже. — Он опирается плечом о косяк. — МРТ. Только МРТ, Полина Андреевна. Про железку — потом. Не дожимайте сегодня.
— Только МРТ, — повторяю я. — Сегодня.
Он отрывается от косяка, и впервые за день у него разглаживается лоб.
Обратно мы выезжаем в восемь. Варя спит на заднем сиденье, обняв пакет с шаньгами; трасса пустая, только фуры с огнями и снег в свете фар.
На сороковом километре звонит телефон, на экране — «Вадим». Я включаю громкую связь, убавив звук, чтобы не разбудить Варю.
— Ты где? — Голос злой, без «Поли».
— Еду. А что?
— Я у дома. Поднялся — квартира пустая. Где моя дочь?
— Со мной. Спит.
— Значит, так. — Я слышу, как он набирает воздух, словно перед докладом. — Хочешь — спроси своего адвоката.
Варя на заднем сиденье шевелится во сне.
— Я забираю Варю на каникулы. По закону я имею право.
Глава 9. Каникулы у папы
Рюкзак с единорогом стоит в прихожей с семи вечера. Варя собрала его сама: пижама, зарядка, клюшка и заяц, которого она «уже не берёт, просто так».
Вадим звонит снизу ровно в восемь и наверх не поднимается.
— Мам, а если мне там не понравится? — Варя уже в куртке, шапка на одном ухе.
— Тогда позвонишь. Я заберу. В любое время, даже ночью.
— А если понравится?
Вопрос с подвохом: ей девять, а проверяет она, как следователь.
— Тогда я буду рада, что тебе хорошо.
Она прищуривается, проверяя, не вру ли я, а потом кивает и обнимает меня — быстро, крепко, в шею.
Я могла бы её не отдавать. Инна по телефону объяснила, что, пока суд не определил порядок общения, у отца те же права, что и у матери. Можно спорить, звонить в полицию, писать заявления и устраивать сцены у подъезда — и всё это время Варя будет стоять посередине в шапке на одном ухе. Поэтому я договорилась сама: два дня, до вечера среды, без сцен.
Я спускаюсь с ней до первого этажа. Вадим ждёт у машины в новом пуховике; Кристины не видно — наверное, сидит в салоне. Он забирает рюкзак, говорит дочери «привет, зай», а мне ничего, и машина уезжает.
Наверх я поднимаюсь пешком, сама не зная зачем.
В одиннадцать я пишу Варе, стираю «ты как?» и «тебе там нормально?» и отправляю «Спокойной ночи, снайпер». Через минуту приходит один смайлик с хоккейной клюшкой: значит, жива и не хочет разговаривать при них.
Ночью квартира звучит как пустой кабинет после приёма: холодильник, батарея, лифт за стеной. Я лежу и слушаю, в час встаю проверить, закрыта ли входная дверь, в три встаю снова, а в пять сдаюсь и сажусь за заявку.
К девяти утра у меня готова таблица школ — шесть площадок «Ритма», контакты, фамилии директоров, — и я перечитываю её в четвёртый раз, когда в дверь звонят.
На пороге Зоя в пуховике цвета светофора, с двумя стаканами кофе.
— Я так и знала. — Она оглядывает меня: пижама, пучок, ноутбук. — Ты не спала, не ела и пересчитываешь одно и то же. Одевайся.
— Зачем?
— Работать, а не страдать. Ты хотела свои пятьсот детей? Дети в школах. Школы ждут. Поехали.
— Зоя, я тебе даже платить не могу. У меня бюджетная ставка с двенадцатого и адвокат.
— А я и не прошу. — Она ставит кофе на ноутбук, прямо на таблицу. — Я с двадцать второго года таскала за тобой электроды по всем раздевалкам. Думаешь, отдам теперь твою программу этому, в кедах? Будут гранты — посчитаемся. Не будет — накормишь оливье.
Я смотрю на неё — на светофорный пуховик, на помаду, на кофе поверх моих фамилий.
— Пять минут, — говорю я. — Я только волосы.
* * *
«Уральские ястребы» первые в списке: с ними «Ритм» начинался в двадцать втором, и директор лично возил мне на обследование своих мальчишек на автобусе.
Сейчас он встречает нас в коридоре арены и не смотрит в глаза.
— Полина Андреевна. С Новым годом. Рад, рад.
Он совсем не рад — это видно по тому, как он держит сцепленные руки внизу, как на похоронах.
— Я буду коротко. Я запускаю новую программу скрининга. С кафедрой, по новому протоколу. Хочу начать с ваших детей, весной.
Он мнётся и переступает с ноги на ногу.
— Тут такое дело… Вчера к нам приезжал Вадим Сергеевич. С юристом. Мы подписали с клиникой соглашение. Эксклюзивное. На три года.
— Эксклюзивное, — повторяю я.
— Обследование детей — только у них. Бесплатно для школы. Новое оборудование для медкабинета. — Он наконец поднимает глаза. — Полина Андреевна, у меня двести детей и медкабинет девяносто восьмого года. Я не мог отказаться.
Я его понимаю, и хуже всего именно это.
— Что входит в обследование? — спрашиваю я.
Он протягивает мне копию соглашения, и я листаю: ЭКГ покоя, осмотр педиатра, анкета, эхокардиография — «по показаниям, по направлению врача клиники». В «Ритме» эхо делали всем, у кого хоть что-то находилось на ЭКГ или в семейной истории, — именно так и нашли Тимофея.
— Здесь нет обязательного эхо для группы риска, — говорю я.
— Вадим Сергеевич сказал, это то же самое, только современнее.
То же самое, только дешевле. Я молчу, потому что это уже не мой спор, и мне от этого физически плохо, как бывает, когда видишь чужую ошибку на чужой плёнке и не имеешь права подписать заключение.
— Вы правильно сделали, — говорю я ровным голосом. — Детей обследуют. Это главное.
Зоя смотрит на меня так, будто я сказала что-то неприличное.
Во второй школе, футбольной, на Уктусе, нас встречают тот же коридор и те же сцепленные руки: «Вчера вечером. Соглашение. Вы же понимаете». В третьей, по плаванию, директор вообще не выходит и передаёт всё через секретаря.
В машине Зоя бьёт ладонью по рулю.
— Он скупает твои площадки. Одну за другой. За один день.
— За два. Вчера и позавчера. — Я смотрю в таблицу: три фамилии из шести придётся вычеркнуть. — Он знал, куда ехать. Список площадок лежал в общей папке клиники. Я сама его туда положила.
— И что ты будешь делать?
Я молча считаю: шесть минус три, плюс все, кто ещё не знает фамилию Гордеев.
— Остальные три объедем завтра, — говорю я. — А потом поедем туда, где «Ритма» никогда не было.
— Это куда?
Я открываю новую вкладку и пишу: лыжная школа на Уктусе — в пилот не входила, у них свой фельдшер и нет аппаратов; борьба на Эльмаше; фигурное катание в Верхней Пышме. Три новые строчки вместо трёх вычеркнутых.
— Туда, — говорю я. — Где он ещё не успел.
* * *
В семь вечера звонит домофон, и на экране я вижу Варю — одну, с рюкзаком, а за ней, у машины, Вадима с телефоном у уха. Сегодня вторник, а договаривались мы до вечера среды.
Варя влетает в квартиру, бросает рюкзак в прихожей и разувается на бегу.
— Ты почему раньше? — спрашиваю я. — Что-то случилось?
— Я сама попросилась. — Она идёт на кухню и открывает холодильник так, будто её не кормили неделю. — Мам, а есть сырники?
— Сделаю. Рассказывай.
Я ставлю сковородку, а она садится на табуретку и болтает ногами.
— Кристина нормальная, — говорит она тоном эксперта. — Она мне ресницы показывала, как клеить. Только она всё время снимает. Я ем — она снимает. Я с котом играю — снимает. Говорит, это для блога. Я сказала, что я не для блога.
— А она?
— Обиделась. Потом не обиделась.
Я переворачиваю сырник и жду.
— А папа весь вечер говорил по телефону. Про деньги. Про какой-то фонд и про школы. Громко. — Варя перестаёт болтать ногами. — А потом он сказал кому-то, что мама украла у него программу. Что ты украла.
Лопатка застывает у меня в руке, и сырник начинает пригорать с одного бока, пока я не выключаю газ.
Ей девять. Она будет верить ему, потому что он папа, или мне, потому что я мама, — а верить надо не ему и не мне.
Ладно, Гордеева. Без вранья и без яда.
— Варь, ты помнишь свой рисунок? Где мы втроём на льду и у всех коньки разного цвета?
— Помню. Он у бабушки Гали на холодильнике.
— Кто его нарисовал?
— Я. — Она смотрит на меня как на ненормальную.
— А если бабушка Галя покажет его гостям и скажет: «Это я нарисовала»? Рисунок ведь у неё. Висит на её холодильнике.
Варя хмурится и думает, и морщинка у неё между бровями моя — я узнаю её, как своё отражение.
— Всё равно я нарисовала. Там в углу моя подпись. И я помню, как рисовала. И фломастер синий кончился, поэтому у папы коньки зелёные.
— Вот. Это называется авторство. Кто придумал и сделал — тот и автор. Даже если вещь висит у другого. Даже если её назвали по-другому.
Она молчит, а потом медленно спрашивает:
— Значит, программа твоя? А папа её… повесил на свой холодильник?
— Примерно так.
— И подписал своим именем?
Я не отвечаю: мой ответ ей не нужен, она его уже нашла.
— Это нечестно, — говорит Варя очень тихо и очень по-взрослому, а потом добавляет: — Но он всё равно мой папа.
— Конечно. Это не меняется.
— А можно я ему скажу? Что это нечестно?
— Ты можешь говорить ему всё, что думаешь. — Я сажусь напротив. — Но ты не обязана нас мирить. И защищать меня не обязана. Это работа взрослых. Твоя работа — кистевой бросок.
Она фыркает и почти улыбается, а потом тянется за сырником и, не жалуясь, первой съедает обгоревшую сторону.
* * *
Варя засыпает в десять. Я выхожу на балкон в куртке поверх пижамы и набираю номер, который обещала себе не набирать.

