
Полная версия:
Ты разбил не то сердце

Глава 1. Тост за десять лет
Третий раз переписываю одну и ту же строчку: ручка мажет, карточка мнётся в пальцах.
«За тех, кто строит».
Коротко, скромно, без «дорогих коллег» и «нашего дружного коллектива». Десять лет назад я сама клеила обои в первом кабинете и могу позволить себе обойтись без пафоса.
— Ты в ней сейчас дырку протрёшь, — Зоя ставит передо мной бокал с минералкой. — Гордеева, выдохни. Это корпоратив, а не защита диссертации.
— Защиту я пережила. Тост — не уверена.
— Зато платье переживёт всё. — Она прищуривается на моё синее. — Слушай, ты в нём моложе лет на пять. Вадик видел?
— Вадик видит только презентацию для инвестора. Сорок слайдов, неделю не спал.
— А тебя в ней показывают?
— Меня обещали позвать «в нужный момент». Баженов, говорят, интересуется детскими программами. Моим «Ритмом».
За три года скринингов в спортивных школах через мои руки прошли три тысячи восемьсот детских кардиограмм. Если человек с деньгами захочет, чтобы такие проверки шли по всей области, я готова говорить с ним хоть всю ночь — хоть на террасе в минус восемнадцать.
Ресторан на крыше бизнес-центра гудит. Внизу лежит Екатеринбург в огнях: зелёные линии проспектов и мигающие точки машин, как на мониторе в палате интенсивной терапии. Наши врачи стоят в непривычных пиджаках, медсёстры — в блёстках, регистратура фотографируется у ёлки из белых шаров. «Кардиоклинике Гордеева» десять лет. Юбилей был первого декабря, но праздновать решили девятнадцатого, когда в городе гость, ради которого Вадим неделю репетировал улыбку.
Баженов — склады, терминалы, благотворительный фонд. Я вижу его только издалека: высокий, с седым виском, в костюме без галстука. Он стоит у панорамного окна и слушает Вадима с вежливым лицом человека, которому что-то продают.
— А эта всё снимает, — Зоя кивает в сторону.
Кристина, наш маркетолог, двадцать шесть лет, гладкий хвост и телефон на вытянутой руке. Она снимает Вадима у окна, Вадима с бокалом, Вадима, который смеётся.
— Это её работа, — говорю я. — Блог клиники.
— Блог клиники за весь вечер ни разу не снял тебя. Ни тебя, ни меня, ни Петровича из рентгеноперационной. Только главного врача. С пяти ракурсов.
— У главного врача хорошие ракурсы.
Зоя фыркает и уходит за канапе, а я снова смотрю в карточку.
«За тех, кто строит. За тех, кто…»
Когда я поднимаю глаза, Кристина уже не снимает. Она стоит рядом с моим мужем, и её ладонь лежит у него на спине — не на плече, как на общем фото, а ниже, привычно. Так кладут руку на своё.
Вадим не отодвигается.
Два пальца сами ложатся на запястье под столом. Сто восемь. Спокойно, Гордеева, это просто рука.
Он оборачивается, видит меня и идёт через весь зал с тем лицом, с каким выходит к родственникам после неудачной операции.
* * *
На террасе минус восемнадцать, на перилах гирлянды, изо рта идёт пар. Двое курильщиков при нашем появлении гасят сигареты и исчезают: Вадим умеет посмотреть так, что люди вспоминают о срочных делах.
— Поля, давай без сцен, — начинает он, хотя я ещё ничего не сказала.
— Я ухожу. — Он поправляет запонку. — К Кристине. Мы давно… В общем, ты взрослый человек, ты всё понимаешь. После праздников заберу вещи. Сделаем всё по-цивилизованному.
По-цивилизованному. Пятнадцать лет вместе, Варя, клиника, ипотека, которую мы закрыли вдвоём в двадцать первом, — и всё это по-цивилизованному.
— Почему сегодня? — спрашиваю я.
— Потому что ты бы всё равно увидела. — Он морщится. — И потому что я устал врать.
— Сколько?
— Что — сколько?
— Сколько ты устаёшь. Месяц? Полгода?
— С сентября.
В сентябре мы ездили на дачу к его маме, и он по сорок минут выходил «на звонки». Я думала, что звонят пациенты.
— А Варя?
— Варя поймёт. — Он пожимает плечами. — Буду забирать её на выходные. Я же не исчезаю.
— Ты был на её тренировке последний раз в сентябре.
— Поля, у меня операции.
— У тебя операции с сентября. Я заметила.
Он впервые за вечер отводит глаза.
Внутри что-то сжимается и тут же отпускает, будто организм решил, что сейчас не время. Я врач и умею слушать анамнез, даже когда пациент врёт сам себе.
— И ещё. — Вадим понижает голос. — Там Баженов. Сделка почти закрыта, Поля. Пожалуйста. Не порть мне вечер.
Вот оно: не «прости» и не «я виноват», а «не порть мне вечер».
Я разглядываю его внимательно, как снимок. Ухоженный, загорелый в декабре, с новой стрижкой и в кедах под костюм — с осени. Тогда я решила, что это кризис возраста, и ошиблась только наполовину.
— Знаешь, какой у тебя диагноз? — говорю я.
— Поля…
— Острая недостаточность совести на фоне хронического самолюбования. Прогноз благоприятный. Для тебя.
Он открывает рот и тут же его закрывает.
— Я не испорчу тебе вечер, Вадим. — Голос звучит ровно, я сама удивляюсь. — Мне поручили тост. Я его скажу.
Я разворачиваюсь и иду к двери. Ноги не дрожат, и это главное открытие сегодняшнего вечера. У порога я всё-таки оборачиваюсь.
— Вещи заберёшь не после праздников. Сегодня. Ключи у тебя есть, Варя спит, няня тебя знает.
— Поля, ночью? Это же…
— По-цивилизованному. Ты сам сказал. — Я берусь за ручку. — Я не хочу утром объяснять дочери, почему папина бритва в ванной, а папы нет.
Он взвешивает, а потом кивает — с облегчением, которое даже не пытается спрятать.
За стеклом, в тёплом зале, горит красная точка: Кристина держит телефон у груди, и камера смотрит на террасу.
Конечно, она снимала.
* * *
— А теперь слово заведующей отделением функциональной диагностики, человеку, без которого… — ведущий заглядывает в бумажку, — без которого в этих стенах не было бы ни одного УЗИ сердца! Полина Андреевна Гордеева!
Раздаются аплодисменты, кто-то свистит — кажется, Петрович.
Я поднимаюсь: синее платье, каблуки, карточка в руке. До микрофона двадцать шагов, и я их считаю, как в ординатуре считала шаги от приёмного до реанимации. На полпути я смотрю на карточку — «За тех, кто строит» — и понимаю, что скажу это потом, когда будет что строить.
Карточка отправляется в сумочку. Микрофон ещё тёплый от чужой руки.
Зал смотрит на меня. Вадим стоит у окна рядом с Баженовым, Кристина — у колонны, и телефон у неё снова поднят.
— Десять лет назад, — говорю я, — в этой клинике было два кабинета, один аппарат УЗИ в кредит и двое сумасшедших, которые верили, что можно лечить сердца частным образом и при этом честно.
Смех тёплый, свой.
— Один из этих сумасшедших стоит у окна.
Головы поворачиваются к Вадиму, и он улыбается — широко, профессионально.
— Второй — перед вами.
Пауза получается сама, я её не планировала, но она выходит правильной: зал затихает, даже официанты замирают с подносами.
— Я поднимаю бокал за клинику, которую строили двое. И за правду. Она всегда выходит наружу, как её ни прячь. Мы с вами врачи, мы знаем это лучше других.
Секунду или две никто не шевелится. Потом Зоя хлопает первой — громко, отчаянно, — и зал подхватывает.
Вадим бледнеет, и его загар вдруг становится похож на плохой грим. Баженов не аплодирует. Он смотрит на меня с интересом, чуть наклонив голову, — так смотрят на анализ, который не сходится с диагнозом.
Я ставлю бокал на поднос официанту, так и не отпив.
У края сцены меня перехватывает Вадим. Улыбка на месте, а пальцы на моём локте сжимаются чуть сильнее, чем нужно.
— Ты что устроила? — шёпотом, сквозь зубы.
— Тост. Ты просил не портить вечер. Посмотри — все довольны.
— Поля, при Баженове…
— Баженову понравилось. Он не хлопал, но смотрел.
Я аккуратно снимаю его пальцы со своего локтя, как снимают электрод.
Десять лет я молчала на всех его докладах, когда он говорил «мы» про мою работу, и пятнадцать лет — дома. Оказывается, одна фраза в микрофон весит больше. Объявила ли я сейчас войну? Нет, я просто перестала молчать.
В гардеробе меня догоняет Кристина — румяная, с телефоном, пахнущая чем-то сладким и дорогим.
— Полина Андреевна, вы очень красиво сказали. — Она медлит. — Вы же понимаете, я ни в чём не…
— Кристина, — я забираю пальто из рук гардеробщицы, — выключите камеру. Хотя бы сейчас.
Она краснеет и опускает телефон, но экран продолжает светиться.
— Ты куда? — Зоя ловит меня у выхода. — Поля, ты гений, ты…
— Домой. У Вари завтра тренировка.
— Я с тобой.
— Нет. — Я сжимаю её руку. — Останься. Посмотри, что будет дальше. Завтра расскажешь.
У лифтов толпа: бухгалтерия, регистратура, две медсестры из процедурного. Все они видели, и все будут смотреть на меня в зеркальных стенах двенадцать этажей вниз и молчать.
Нет уж. Я толкаю дверь с табличкой «Служебная лестница».
* * *
Каблуки грохочут так, что я их снимаю, и холод бетона сразу пробирается сквозь колготки в ступни. Двенадцатый этаж, одиннадцатый. Где-то внизу хлопает дверь.
Здесь можно плакать, никто не увидит. Я жду слёз, а их нет — есть только злость, ровная и плотная, как хорошо затянутый узел.
Десятый, девятый.
На площадке между восьмым и седьмым лежит человек.
Сначала я вижу ботинок — дорогой, начищенный, носком вверх, потом руку на ступеньке, а потом всё сразу: мужчина в тёмном костюме лежит на боку, щекой на бетоне.
Туфли падают у меня из рук.
— Мужчина! Вы меня слышите?
Он не отвечает.
Я оказываюсь на коленях раньше, чем успеваю подумать. Два пальца на шею, под угол челюсти: пульс есть, слабый и неровный, но есть. Наклоняюсь к лицу — дышит, грудь поднимается.
Обморок, не остановка. Пока.
Дальше работают руки: я переворачиваю его на спину — пиджак тяжёлый, в кармане что-то твёрдое. Ноги кладу на ступеньку выше, под пятки подсовываю свою сумочку, расстёгиваю верхнюю пуговицу рубашки. Часы на запястье у него старые, советские, на стальном браслете, совсем не по костюму.
Я считаю про себя: десять секунд, двадцать. Седой висок, горбинка на носу.
Баженов.
На тридцатой секунде он вдыхает глубоко, со всхлипом, как ныряльщик, и открывает глаза — светло-карие, с тёмным ободком. Смотрит на меня, на потолок и снова на меня.
— Не двигайтесь, — говорю я. — Вы потеряли сознание.
— Я… — Голос хриплый. Он пытается приподняться, и я прижимаю ладонь к его груди; сердце под рукой бьётся быстро и суетливо. — Я просто не люблю лифты.
— Голова кружилась раньше?
— Бывало. — Он медлит. — На лестницах.
— Боль в груди? Сердце колотилось перед тем, как упали?
— Колотилось. Как будто кто-то стучит изнутри в дверь. Потом свет выключили.
Сердцебиение перед обмороком. Я мысленно ставлю галочку, и эта галочка мне очень не нравится.
— Сколько выпили?
— Полбокала. Для приличия. — Он морщится. — Вы всегда так допрашиваете?
— Только тех, кого нахожу на полу. Сколько этажей вы прошли?
— Вниз? Четыре. — Он пытается улыбнуться. — Обычно я хожу вверх. Вниз — для слабаков.
Губы у него серые, на лбу испарина, а он шутит.
Я беру его запястье и засекаю время на телефоне. Удары сбиваются: пауза, два подряд, снова пауза. Это не духота и не шампанское — я видела такие пульсы у людей, которым потом было не до шуток.
Правило простое: обморок при нагрузке, неровный пульс, мужчина за сорок — значит, скорая и кардиограмма, без вариантов. Я сама вдалбливала это ординаторам и рисовала на доске стрелочки. А этот человек — главный гость Вадима, тот самый, ради которого меня просили не портить вечер.
Плевать. Сердцу всё равно, кто кому что продаёт.
— Я вызываю скорую.
Он двигается быстрее, чем я ожидаю: пальцы смыкаются на моём запястье — не больно, но так, что телефон замирает в воздухе.
— Никакой скорой, — говорит он тихо и очень ясно. — Если завтра узнают, что я упал, я потеряю сделку. И людей, которые от неё зависят.
Глава 2. Ночная эхокардиография
Я не убираю руку, и он не отпускает. Так мы и сидим на бетоне: я в колготках, он в костюме за цену моей машины, а между нами телефон с набранными «ноль-три».
— Хорошо, — говорю я. — Без скорой.
Пальцы на моём запястье разжимаются.
— Но тогда ЭКГ и УЗИ сердца. Сейчас. Не завтра, не «после праздников», не «когда будет окно в графике».
— Сейчас ночь.
— А у меня ключи от кабинета функциональной диагностики. Десять минут отсюда. — Я смотрю на него в упор. — Или скорая. Выбирайте.
Он смотрит на меня так, будто я предложила ему сделку и где-то в ней спрятан подвох, ищет его и не находит.
— У меня водитель внизу.
— Отлично. Встать можете?
Он встаёт сам, медленно, держась за перила. Я подбираю туфли, сумку и пальто, и мы спускаемся на лифте. Все семь этажей он молчит и смотрит в стену с таким выражением, будто лифт ему что-то должен.
Внедорожник у служебного входа тёплый и пахнет кожей. Немолодой молчаливый водитель бросает на меня один взгляд и больше не смотрит — хорошая школа.
— Арсений Баженов, — говорит мой пациент, когда машина трогается, и протягивает руку.
— Я знаю, кто вы.
— Тогда вы знаете, что я могу… — он подбирает слово, — отблагодарить. За вечер. И за то, чтобы этот вечер остался между нами.
Вот как: полчаса назад он лежал на бетоне, а сейчас уже ведёт переговоры.
— Назовите сумму, — добавляет он спокойно. — Я не торгуюсь.
— Я тоже. — Я поворачиваюсь к нему. — Врачебная тайна бесплатная, Арсений… простите, не знаю отчества.
— Аркадьевич.
— Арсений Аркадьевич. Она в законе прописана. А обследование оплатите по прейскуранту. ЭКГ — тысяча восемьсот. Эхо — четыре двести. Можно картой.
Секунды три он просто смотрит на меня, а потом смеётся — коротко и удивлённо, как человек, который давно не смеялся по-настоящему.
— Ваш муж говорил, что вы лучший диагност в городе.
— Мой муж много чего говорит.
— И ещё условие. — Он поворачивается ко мне всем корпусом. — Ни слова Гордееву. Ни о лестнице, ни об обследовании.
— Я не отчитываюсь главному врачу о своих пациентах. — Я делаю короткую паузу. — Особенно сегодня.
— Особенно сегодня, — повторяет он медленно. — Тост был про него?
— Тост был про клинику.
— Угу. — Он отворачивается к окну. — Я полжизни слушаю тосты, Полина Андреевна. Ваш был единственный, после которого мне захотелось проверить, кто что строил.
Я не отвечаю. Мне тоже хочется это проверить, но не сегодня.
Няня отвечает с третьего гудка, сонно и обиженно:
— Полина Андреевна, вы обещали до часу.
— Знаю. Двойной тариф. До четырёх. Варя спит?
— Спит. И Вадим Сергеевич…
— Потом. — Я сбрасываю раньше, чем она договорит.
Баженов смотрит на меня, но ничего не спрашивает, только чуть сдвигается на сиденье, будто освобождает место для того, о чём я не говорю.
За окном плывёт ночной проспект. Я везу инвестора Вадима в клинику Вадима, чтобы посмотреть сердце, на которое Вадим рассчитывал. Хорошая шутка, жаль только, что рассказать её некому.
* * *
Охранник Сергеич открывает дверь, видит меня в вечернем платье, с туфлями в руке и мужчиной в костюме за спиной — и не задаёт ни одного вопроса. Десять лет стажа в частной медицине.
В кабинете я включаю свет, аппарат и кондиционер. Гул, щелчок, писк самопроверки — от привычных звуков руки успокаиваются раньше головы.
— Рубашку снимите. Ложитесь на левый бок, потом на спину.
— Сразу на «вы» и раздеваться, — бормочет он, но расстёгивает пуговицы.
У него широкие плечи и старый белый шрам на ключице. Под левым соском сердце бьётся так, что видно даже глазом: толчок верхушки сильный и смещённый.
Я ставлю электроды на двенадцать отведений, и аппарат начинает выдавать ленту. Глядя на неё, я чувствую, как холодеет затылок. Высокие зубцы, глубокие отрицательные Т в грудных отведениях, похожие на перевёрнутые галочки, — признаки гипертрофии левого желудочка. У сорокатрёхлетнего мужчины, который «ходит по лестнице вверх».
— Что-то не так? — спрашивает он.
— Пока ничего не скажу. Ложитесь на бок.
От холодного геля он вздрагивает и тут же делает вид, что не вздрагивал.
На экране появляется серая картинка. Я веду датчик, ищу окно между рёбрами, пока не вижу сердце в разрезе: камеры, клапаны, перегородку между желудочками. Перегородка толстая — и не просто толстая. Я ставлю курсор, измеряю, перемеряю в другой проекции.
Двадцать четыре миллиметра при норме до одиннадцати.
— Вы перестали дышать, — замечает он. — Это плохой знак?
— Я дышу. — Я убираю датчик и протягиваю ему салфетку. — У вас гипертрофическая кардиомиопатия. Мышца сердца утолщена — в первую очередь перегородка между желудочками. Обычно это наследственное.
— Звучит солидно.
— Звучит как причина, по которой вы сегодня лежали на лестнице. Утолщённая мышца хуже расслабляется, по ней хуже идёт электрический импульс. При нагрузке может сбиться ритм. Иногда — опасно.
— Насколько опасно?
— Настолько, что шутки про лифты я бы отложила.
Он вытирает гель с груди медленно и сосредоточенно, и шутить перестаёт.
— Это лечится?
— Это контролируется. Таблетки, наблюдение, ограничения. Иногда — прибор под кожу, который сам перезапускает сердце, если ритм сорвался.
— Железка в груди? — Он морщится, как от кислого. — Нет.
— Я пока ничего не назначаю. Я говорю, что бывает.
— А я говорю, что не бывает. Не со мной. У меня в марте размещение облигаций и три банка, которые смотрят мне в лицо и ищут слабость. — Он натягивает рубашку. — Таблетки — ладно. Железки — нет.
Классика: мужчина, которому принадлежит полстраны складов, боится маленькой коробочки под ключицей.
Спорить ночью бессмысленно. Я делаю себе пометку — не в карте, а в голове: «Отрицание. Вернуться».
— Арсений Аркадьевич. — Я сажусь напротив. — От чего умер ваш отец?
Он молчит так долго, что я слышу, как гудит аппарат.
* * *
— Сердце, — говорит он наконец. — Так сказали.
Он застёгивает рубашку на все пуговицы, до самого горла.
— Нижний Тагил, металлургический завод. Отец был вальцовщиком. Двенадцатое ноября девяносто седьмого. Ночная смена. Сел на лавку покурить и не встал. Сорок пять лет.
— Вскрытие?
— Написали «острая сердечная недостаточность». Мать так и не поняла, что это значит. Я тоже. — Он смотрит на свои руки. — Мне было пятнадцать.
Я считаю автоматически: двадцать восемь лет назад. И всё это время он ходит по лестнице вверх.
— У кого-то ещё в семье было что-то с сердцем?
— У племянника. — На этом слове голос у него теплеет. — Тимофею в прошлом году нашли. Он играл в хоккей, его взяли в обследование по школьной… по спортивной программе. «Ритм». Ваша клиника. Сняли со льда, сказали — опасно. Он меня полгода ненавидел за то, что я не стал спорить с врачами.
Тимофей. Март прошлого года, худой тринадцатилетний мальчик с брекетами, хоккейная форма, мама в коридоре. Я сама водила датчиком по его груди, сама мерила перегородку, сама писала заключение и сама сказала ему, что большого хоккея не будет. Он тогда плакал, отвернувшись к стене.
— Я ему очень благодарен, — продолжает Баженов. — Вашему мужу. Если бы не его программа, мы бы ничего не знали. Поэтому я здесь. Поэтому фонд.
Его программа.
Внутри что-то медленно поворачивается, как ключ в замке. Значит, вот что «почти закрыто» и вот за что Вадим так берёг свой вечер.
Я могла бы сказать прямо сейчас: «Это моя программа. Это я нашла вашего Тимофея». Но он сидит на кушетке после обморока, с перегородкой в двадцать четыре миллиметра, и смотрит на меня как на человека, который только что объяснил ему смерть отца. Не сейчас и не так — не за счёт пациента.
— А вы? — вдруг спрашивает он. — Вы ведь тоже работаете в этой программе? Вы же диагност.
— Немного, — говорю я.
Немного: протокол, анкеты, три тысячи кардиограмм, ночи над таблицами и статья, которую я переписывала шесть раз.
Он кивает, будто услышал ровно то, что ожидал, и это хуже всего.
— Мне нужно внести обследование в систему, — говорю я и поворачиваюсь к компьютеру.
— Можно без этого?
— Нельзя. Медицинская документация — не опция. Доступ к ней только у врачей, и все они под той же тайной.
Пальцы сами набирают логин и пароль: ноль-три-ноль-девять, день рождения Вари. Я поставила его десять лет назад, когда клиника открылась, и ни разу не сменила.
«Баженов Арсений Аркадьевич. ЭКГ. ЭхоКГ. Заключение».
Я печатаю, а он смотрит мне в спину.
— Дальше что? — спрашивает он.
— Дальше — суточный монитор ЭКГ, МРТ сердца, генетика. И кардиолог, который будет вас вести. Без нагрузок, без лестниц, без героизма. — Я распечатываю заключение и отдаю ему. — Это серьёзно, Арсений Аркадьевич.
Он складывает лист вчетверо и убирает во внутренний карман, к часам. К отцовским, теперь я почти уверена.
— Я вам позвоню, — говорит он у двери.
— Не мне. Кардиологу.
— Я и говорю.
* * *
Без двадцати четыре я открываю дверь своей квартиры.
Тихо, пахнет мандаринами — Варя чистила их перед сном. Няня спит на диване в гостиной, одетая, с телефоном на груди. Я бужу её, плачу за лишние часы и вызываю такси. Она что-то говорит про «Вадим Сергеевич заходил», и я киваю.
Заходил. В прихожей нет его зимних ботинок, на вешалке нет пуховика, в спальне открыт шкаф, и полки пусты, как после переезда, и чемодана тоже нет. Даже зарядку от ноутбука забрал — помнит, где лежит.
А ключи он оставил себе: крючок в прихожей, где всегда висела его связка, пуст. Значит, «потом» он собирается вернуться — не ко мне, а сюда.
На холодильнике под магнитом из Казани висит записка, написанная его круглым уверенным почерком, тем самым, которым он подписывает операционные протоколы:
«Потом поговорим. Не буди Варю».
Пятнадцать лет — и четыре слова на холодильнике.
Я тихо открываю дверь детской. Варя спит поперёк кровати, одна нога на подушке, шлем от хоккейной формы лежит на стуле. Девять лет. Утром ей на тренировку, и утром ей надо будет что-то сказать.
Я закрываю дверь и, не включая свет, иду на кухню.
Телефон в руке загорается сам: Кристина выложила сторис.
Не открывай, Гордеева.
Открываю. Зал «Панорамы», я у микрофона в синем платье, снятая снизу, с неудачного ракурса. Звук обрезан на слове «двое». Подпись белыми буквами: «Когда кто-то не умеет уходить красиво 💔». Сорок три реакции, одна из них — от нашего администратора.
Я выключаю экран, кладу телефон на пол экраном вниз и сажусь у стены, за которой спит дочь, — спиной к холодному кафелю, колени к груди.
И только сейчас — не на террасе, не на лестнице и не в машине — меня накрывает.
Я плачу тихо, в рукав, чтобы не разбудить Варю. Коротко, минуты три, не больше, будто кто-то внутри выделил на слёзы время по графику и стоит рядом с секундомером.
Потом я вытираю лицо и считаю пульс: девяносто шесть. Жить можно.
Я встаю, снимаю с холодильника его записку и выбрасываю в ведро, а из сумочки достаю мятую карточку с несказанным тостом.
«За тех, кто строит».
Я прижимаю её тем же магнитом из Казани ровно на то место, где висели его четыре слова. Пусть Варя утром спросит, что это. Это я хотя бы смогу объяснить.
Телефон вибрирует на полу. Рабочий чат клиники — четыре утра, кто там не спит?
Вадим. Файл, отправленный, видимо, не туда — в общий чат вместо личного.
«Презентация_Баженов_финал.pdf».
Я открываю файл. На обложке логотип клиники, сердце из линий и крупные буквы:
«„Ритм“ — авторская программа доктора В. С. Гордеева».
Глава 3. Наёмный врач
На столе главного врача лежит бумага, повёрнутая ко мне лицом.
Вадим подготовился: кофе в его кружке ещё горячий, рубашка свежая, на запястье новые часы. Восемь двадцать утра понедельника, а в восемь тридцать у меня первый пациент.
— Садись, Поля.
Я остаюсь стоять.
Это выписка из реестра. Общество с ограниченной ответственностью «Кардиоклиника Гордеева», участники: Гордеев Вадим Сергеевич — пятьдесят процентов, Гордеева Галина Петровна — пятьдесят процентов. Меня в этом списке нет. Я знала это семь лет, но одно дело знать, и совсем другое — видеть напечатанным, со штампом, в понедельник утром.
— Я хочу, чтобы мы всё сделали спокойно, — Вадим складывает пальцы домиком, как на докладах. — Ты остаёшься заведующей диагностикой. Зарплата плюс двадцать процентов, с января. Твой кабинет, твои аппараты, твой график. Никто тебя не трогает.
— А «Ритм»?
— «Ритм» веду я. Ты консультируешь. Как раньше.

