Читать книгу Ты разбил не то сердце (Элли Чэндлер) онлайн бесплатно на Bookz
Ты разбил не то сердце
Ты разбил не то сердце
Оценить:

5

Полная версия:

Ты разбил не то сердце

Глава 1. Тост за десять лет

Третий раз переписываю одну и ту же строчку: ручка мажет, карточка мнётся в пальцах.

«За тех, кто строит».

Коротко, скромно, без «дорогих коллег» и «нашего дружного коллектива». Десять лет назад я сама клеила обои в первом кабинете и могу позволить себе обойтись без пафоса.

— Ты в ней сейчас дырку протрёшь, — Зоя ставит передо мной бокал с минералкой. — Гордеева, выдохни. Это корпоратив, а не защита диссертации.

— Защиту я пережила. Тост — не уверена.

— Зато платье переживёт всё. — Она прищуривается на моё синее. — Слушай, ты в нём моложе лет на пять. Вадик видел?

— Вадик видит только презентацию для инвестора. Сорок слайдов, неделю не спал.

— А тебя в ней показывают?

— Меня обещали позвать «в нужный момент». Баженов, говорят, интересуется детскими программами. Моим «Ритмом».

За три года скринингов в спортивных школах через мои руки прошли три тысячи восемьсот детских кардиограмм. Если человек с деньгами захочет, чтобы такие проверки шли по всей области, я готова говорить с ним хоть всю ночь — хоть на террасе в минус восемнадцать.

Ресторан на крыше бизнес-центра гудит. Внизу лежит Екатеринбург в огнях: зелёные линии проспектов и мигающие точки машин, как на мониторе в палате интенсивной терапии. Наши врачи стоят в непривычных пиджаках, медсёстры — в блёстках, регистратура фотографируется у ёлки из белых шаров. «Кардиоклинике Гордеева» десять лет. Юбилей был первого декабря, но праздновать решили девятнадцатого, когда в городе гость, ради которого Вадим неделю репетировал улыбку.

Баженов — склады, терминалы, благотворительный фонд. Я вижу его только издалека: высокий, с седым виском, в костюме без галстука. Он стоит у панорамного окна и слушает Вадима с вежливым лицом человека, которому что-то продают.

— А эта всё снимает, — Зоя кивает в сторону.

Кристина, наш маркетолог, двадцать шесть лет, гладкий хвост и телефон на вытянутой руке. Она снимает Вадима у окна, Вадима с бокалом, Вадима, который смеётся.

— Это её работа, — говорю я. — Блог клиники.

— Блог клиники за весь вечер ни разу не снял тебя. Ни тебя, ни меня, ни Петровича из рентгеноперационной. Только главного врача. С пяти ракурсов.

— У главного врача хорошие ракурсы.

Зоя фыркает и уходит за канапе, а я снова смотрю в карточку.

«За тех, кто строит. За тех, кто…»

Когда я поднимаю глаза, Кристина уже не снимает. Она стоит рядом с моим мужем, и её ладонь лежит у него на спине — не на плече, как на общем фото, а ниже, привычно. Так кладут руку на своё.

Вадим не отодвигается.

Два пальца сами ложатся на запястье под столом. Сто восемь. Спокойно, Гордеева, это просто рука.

Он оборачивается, видит меня и идёт через весь зал с тем лицом, с каким выходит к родственникам после неудачной операции.

* * *

На террасе минус восемнадцать, на перилах гирлянды, изо рта идёт пар. Двое курильщиков при нашем появлении гасят сигареты и исчезают: Вадим умеет посмотреть так, что люди вспоминают о срочных делах.

— Поля, давай без сцен, — начинает он, хотя я ещё ничего не сказала.

— Я ухожу. — Он поправляет запонку. — К Кристине. Мы давно… В общем, ты взрослый человек, ты всё понимаешь. После праздников заберу вещи. Сделаем всё по-цивилизованному.

По-цивилизованному. Пятнадцать лет вместе, Варя, клиника, ипотека, которую мы закрыли вдвоём в двадцать первом, — и всё это по-цивилизованному.

— Почему сегодня? — спрашиваю я.

— Потому что ты бы всё равно увидела. — Он морщится. — И потому что я устал врать.

— Сколько?

— Что — сколько?

— Сколько ты устаёшь. Месяц? Полгода?

— С сентября.

В сентябре мы ездили на дачу к его маме, и он по сорок минут выходил «на звонки». Я думала, что звонят пациенты.

— А Варя?

— Варя поймёт. — Он пожимает плечами. — Буду забирать её на выходные. Я же не исчезаю.

— Ты был на её тренировке последний раз в сентябре.

— Поля, у меня операции.

— У тебя операции с сентября. Я заметила.

Он впервые за вечер отводит глаза.

Внутри что-то сжимается и тут же отпускает, будто организм решил, что сейчас не время. Я врач и умею слушать анамнез, даже когда пациент врёт сам себе.

— И ещё. — Вадим понижает голос. — Там Баженов. Сделка почти закрыта, Поля. Пожалуйста. Не порть мне вечер.

Вот оно: не «прости» и не «я виноват», а «не порть мне вечер».

Я разглядываю его внимательно, как снимок. Ухоженный, загорелый в декабре, с новой стрижкой и в кедах под костюм — с осени. Тогда я решила, что это кризис возраста, и ошиблась только наполовину.

— Знаешь, какой у тебя диагноз? — говорю я.

— Поля…

— Острая недостаточность совести на фоне хронического самолюбования. Прогноз благоприятный. Для тебя.

Он открывает рот и тут же его закрывает.

— Я не испорчу тебе вечер, Вадим. — Голос звучит ровно, я сама удивляюсь. — Мне поручили тост. Я его скажу.

Я разворачиваюсь и иду к двери. Ноги не дрожат, и это главное открытие сегодняшнего вечера. У порога я всё-таки оборачиваюсь.

— Вещи заберёшь не после праздников. Сегодня. Ключи у тебя есть, Варя спит, няня тебя знает.

— Поля, ночью? Это же…

— По-цивилизованному. Ты сам сказал. — Я берусь за ручку. — Я не хочу утром объяснять дочери, почему папина бритва в ванной, а папы нет.

Он взвешивает, а потом кивает — с облегчением, которое даже не пытается спрятать.

За стеклом, в тёплом зале, горит красная точка: Кристина держит телефон у груди, и камера смотрит на террасу.

Конечно, она снимала.

* * *

— А теперь слово заведующей отделением функциональной диагностики, человеку, без которого… — ведущий заглядывает в бумажку, — без которого в этих стенах не было бы ни одного УЗИ сердца! Полина Андреевна Гордеева!

Раздаются аплодисменты, кто-то свистит — кажется, Петрович.

Я поднимаюсь: синее платье, каблуки, карточка в руке. До микрофона двадцать шагов, и я их считаю, как в ординатуре считала шаги от приёмного до реанимации. На полпути я смотрю на карточку — «За тех, кто строит» — и понимаю, что скажу это потом, когда будет что строить.

Карточка отправляется в сумочку. Микрофон ещё тёплый от чужой руки.

Зал смотрит на меня. Вадим стоит у окна рядом с Баженовым, Кристина — у колонны, и телефон у неё снова поднят.

— Десять лет назад, — говорю я, — в этой клинике было два кабинета, один аппарат УЗИ в кредит и двое сумасшедших, которые верили, что можно лечить сердца частным образом и при этом честно.

Смех тёплый, свой.

— Один из этих сумасшедших стоит у окна.

Головы поворачиваются к Вадиму, и он улыбается — широко, профессионально.

— Второй — перед вами.

Пауза получается сама, я её не планировала, но она выходит правильной: зал затихает, даже официанты замирают с подносами.

— Я поднимаю бокал за клинику, которую строили двое. И за правду. Она всегда выходит наружу, как её ни прячь. Мы с вами врачи, мы знаем это лучше других.

Секунду или две никто не шевелится. Потом Зоя хлопает первой — громко, отчаянно, — и зал подхватывает.

Вадим бледнеет, и его загар вдруг становится похож на плохой грим. Баженов не аплодирует. Он смотрит на меня с интересом, чуть наклонив голову, — так смотрят на анализ, который не сходится с диагнозом.

Я ставлю бокал на поднос официанту, так и не отпив.

У края сцены меня перехватывает Вадим. Улыбка на месте, а пальцы на моём локте сжимаются чуть сильнее, чем нужно.

— Ты что устроила? — шёпотом, сквозь зубы.

— Тост. Ты просил не портить вечер. Посмотри — все довольны.

— Поля, при Баженове…

— Баженову понравилось. Он не хлопал, но смотрел.

Я аккуратно снимаю его пальцы со своего локтя, как снимают электрод.

Десять лет я молчала на всех его докладах, когда он говорил «мы» про мою работу, и пятнадцать лет — дома. Оказывается, одна фраза в микрофон весит больше. Объявила ли я сейчас войну? Нет, я просто перестала молчать.

В гардеробе меня догоняет Кристина — румяная, с телефоном, пахнущая чем-то сладким и дорогим.

— Полина Андреевна, вы очень красиво сказали. — Она медлит. — Вы же понимаете, я ни в чём не…

— Кристина, — я забираю пальто из рук гардеробщицы, — выключите камеру. Хотя бы сейчас.

Она краснеет и опускает телефон, но экран продолжает светиться.

— Ты куда? — Зоя ловит меня у выхода. — Поля, ты гений, ты…

— Домой. У Вари завтра тренировка.

— Я с тобой.

— Нет. — Я сжимаю её руку. — Останься. Посмотри, что будет дальше. Завтра расскажешь.

У лифтов толпа: бухгалтерия, регистратура, две медсестры из процедурного. Все они видели, и все будут смотреть на меня в зеркальных стенах двенадцать этажей вниз и молчать.

Нет уж. Я толкаю дверь с табличкой «Служебная лестница».

* * *

Каблуки грохочут так, что я их снимаю, и холод бетона сразу пробирается сквозь колготки в ступни. Двенадцатый этаж, одиннадцатый. Где-то внизу хлопает дверь.

Здесь можно плакать, никто не увидит. Я жду слёз, а их нет — есть только злость, ровная и плотная, как хорошо затянутый узел.

Десятый, девятый.

На площадке между восьмым и седьмым лежит человек.

Сначала я вижу ботинок — дорогой, начищенный, носком вверх, потом руку на ступеньке, а потом всё сразу: мужчина в тёмном костюме лежит на боку, щекой на бетоне.

Туфли падают у меня из рук.

— Мужчина! Вы меня слышите?

Он не отвечает.

Я оказываюсь на коленях раньше, чем успеваю подумать. Два пальца на шею, под угол челюсти: пульс есть, слабый и неровный, но есть. Наклоняюсь к лицу — дышит, грудь поднимается.

Обморок, не остановка. Пока.

Дальше работают руки: я переворачиваю его на спину — пиджак тяжёлый, в кармане что-то твёрдое. Ноги кладу на ступеньку выше, под пятки подсовываю свою сумочку, расстёгиваю верхнюю пуговицу рубашки. Часы на запястье у него старые, советские, на стальном браслете, совсем не по костюму.

Я считаю про себя: десять секунд, двадцать. Седой висок, горбинка на носу.

Баженов.

На тридцатой секунде он вдыхает глубоко, со всхлипом, как ныряльщик, и открывает глаза — светло-карие, с тёмным ободком. Смотрит на меня, на потолок и снова на меня.

— Не двигайтесь, — говорю я. — Вы потеряли сознание.

— Я… — Голос хриплый. Он пытается приподняться, и я прижимаю ладонь к его груди; сердце под рукой бьётся быстро и суетливо. — Я просто не люблю лифты.

— Голова кружилась раньше?

— Бывало. — Он медлит. — На лестницах.

— Боль в груди? Сердце колотилось перед тем, как упали?

— Колотилось. Как будто кто-то стучит изнутри в дверь. Потом свет выключили.

Сердцебиение перед обмороком. Я мысленно ставлю галочку, и эта галочка мне очень не нравится.

— Сколько выпили?

— Полбокала. Для приличия. — Он морщится. — Вы всегда так допрашиваете?

— Только тех, кого нахожу на полу. Сколько этажей вы прошли?

— Вниз? Четыре. — Он пытается улыбнуться. — Обычно я хожу вверх. Вниз — для слабаков.

Губы у него серые, на лбу испарина, а он шутит.

Я беру его запястье и засекаю время на телефоне. Удары сбиваются: пауза, два подряд, снова пауза. Это не духота и не шампанское — я видела такие пульсы у людей, которым потом было не до шуток.

Правило простое: обморок при нагрузке, неровный пульс, мужчина за сорок — значит, скорая и кардиограмма, без вариантов. Я сама вдалбливала это ординаторам и рисовала на доске стрелочки. А этот человек — главный гость Вадима, тот самый, ради которого меня просили не портить вечер.

Плевать. Сердцу всё равно, кто кому что продаёт.

— Я вызываю скорую.

Он двигается быстрее, чем я ожидаю: пальцы смыкаются на моём запястье — не больно, но так, что телефон замирает в воздухе.

— Никакой скорой, — говорит он тихо и очень ясно. — Если завтра узнают, что я упал, я потеряю сделку. И людей, которые от неё зависят.

Глава 2. Ночная эхокардиография

Я не убираю руку, и он не отпускает. Так мы и сидим на бетоне: я в колготках, он в костюме за цену моей машины, а между нами телефон с набранными «ноль-три».

— Хорошо, — говорю я. — Без скорой.

Пальцы на моём запястье разжимаются.

— Но тогда ЭКГ и УЗИ сердца. Сейчас. Не завтра, не «после праздников», не «когда будет окно в графике».

— Сейчас ночь.

— А у меня ключи от кабинета функциональной диагностики. Десять минут отсюда. — Я смотрю на него в упор. — Или скорая. Выбирайте.

Он смотрит на меня так, будто я предложила ему сделку и где-то в ней спрятан подвох, ищет его и не находит.

— У меня водитель внизу.

— Отлично. Встать можете?

Он встаёт сам, медленно, держась за перила. Я подбираю туфли, сумку и пальто, и мы спускаемся на лифте. Все семь этажей он молчит и смотрит в стену с таким выражением, будто лифт ему что-то должен.

Внедорожник у служебного входа тёплый и пахнет кожей. Немолодой молчаливый водитель бросает на меня один взгляд и больше не смотрит — хорошая школа.

— Арсений Баженов, — говорит мой пациент, когда машина трогается, и протягивает руку.

— Я знаю, кто вы.

— Тогда вы знаете, что я могу… — он подбирает слово, — отблагодарить. За вечер. И за то, чтобы этот вечер остался между нами.

Вот как: полчаса назад он лежал на бетоне, а сейчас уже ведёт переговоры.

— Назовите сумму, — добавляет он спокойно. — Я не торгуюсь.

— Я тоже. — Я поворачиваюсь к нему. — Врачебная тайна бесплатная, Арсений… простите, не знаю отчества.

— Аркадьевич.

— Арсений Аркадьевич. Она в законе прописана. А обследование оплатите по прейскуранту. ЭКГ — тысяча восемьсот. Эхо — четыре двести. Можно картой.

Секунды три он просто смотрит на меня, а потом смеётся — коротко и удивлённо, как человек, который давно не смеялся по-настоящему.

— Ваш муж говорил, что вы лучший диагност в городе.

— Мой муж много чего говорит.

— И ещё условие. — Он поворачивается ко мне всем корпусом. — Ни слова Гордееву. Ни о лестнице, ни об обследовании.

— Я не отчитываюсь главному врачу о своих пациентах. — Я делаю короткую паузу. — Особенно сегодня.

— Особенно сегодня, — повторяет он медленно. — Тост был про него?

— Тост был про клинику.

— Угу. — Он отворачивается к окну. — Я полжизни слушаю тосты, Полина Андреевна. Ваш был единственный, после которого мне захотелось проверить, кто что строил.

Я не отвечаю. Мне тоже хочется это проверить, но не сегодня.

Няня отвечает с третьего гудка, сонно и обиженно:

— Полина Андреевна, вы обещали до часу.

— Знаю. Двойной тариф. До четырёх. Варя спит?

— Спит. И Вадим Сергеевич…

— Потом. — Я сбрасываю раньше, чем она договорит.

Баженов смотрит на меня, но ничего не спрашивает, только чуть сдвигается на сиденье, будто освобождает место для того, о чём я не говорю.

За окном плывёт ночной проспект. Я везу инвестора Вадима в клинику Вадима, чтобы посмотреть сердце, на которое Вадим рассчитывал. Хорошая шутка, жаль только, что рассказать её некому.

* * *

Охранник Сергеич открывает дверь, видит меня в вечернем платье, с туфлями в руке и мужчиной в костюме за спиной — и не задаёт ни одного вопроса. Десять лет стажа в частной медицине.

В кабинете я включаю свет, аппарат и кондиционер. Гул, щелчок, писк самопроверки — от привычных звуков руки успокаиваются раньше головы.

— Рубашку снимите. Ложитесь на левый бок, потом на спину.

— Сразу на «вы» и раздеваться, — бормочет он, но расстёгивает пуговицы.

У него широкие плечи и старый белый шрам на ключице. Под левым соском сердце бьётся так, что видно даже глазом: толчок верхушки сильный и смещённый.

Я ставлю электроды на двенадцать отведений, и аппарат начинает выдавать ленту. Глядя на неё, я чувствую, как холодеет затылок. Высокие зубцы, глубокие отрицательные Т в грудных отведениях, похожие на перевёрнутые галочки, — признаки гипертрофии левого желудочка. У сорокатрёхлетнего мужчины, который «ходит по лестнице вверх».

— Что-то не так? — спрашивает он.

— Пока ничего не скажу. Ложитесь на бок.

От холодного геля он вздрагивает и тут же делает вид, что не вздрагивал.

На экране появляется серая картинка. Я веду датчик, ищу окно между рёбрами, пока не вижу сердце в разрезе: камеры, клапаны, перегородку между желудочками. Перегородка толстая — и не просто толстая. Я ставлю курсор, измеряю, перемеряю в другой проекции.

Двадцать четыре миллиметра при норме до одиннадцати.

— Вы перестали дышать, — замечает он. — Это плохой знак?

— Я дышу. — Я убираю датчик и протягиваю ему салфетку. — У вас гипертрофическая кардиомиопатия. Мышца сердца утолщена — в первую очередь перегородка между желудочками. Обычно это наследственное.

— Звучит солидно.

— Звучит как причина, по которой вы сегодня лежали на лестнице. Утолщённая мышца хуже расслабляется, по ней хуже идёт электрический импульс. При нагрузке может сбиться ритм. Иногда — опасно.

— Насколько опасно?

— Настолько, что шутки про лифты я бы отложила.

Он вытирает гель с груди медленно и сосредоточенно, и шутить перестаёт.

— Это лечится?

— Это контролируется. Таблетки, наблюдение, ограничения. Иногда — прибор под кожу, который сам перезапускает сердце, если ритм сорвался.

— Железка в груди? — Он морщится, как от кислого. — Нет.

— Я пока ничего не назначаю. Я говорю, что бывает.

— А я говорю, что не бывает. Не со мной. У меня в марте размещение облигаций и три банка, которые смотрят мне в лицо и ищут слабость. — Он натягивает рубашку. — Таблетки — ладно. Железки — нет.

Классика: мужчина, которому принадлежит полстраны складов, боится маленькой коробочки под ключицей.

Спорить ночью бессмысленно. Я делаю себе пометку — не в карте, а в голове: «Отрицание. Вернуться».

— Арсений Аркадьевич. — Я сажусь напротив. — От чего умер ваш отец?

Он молчит так долго, что я слышу, как гудит аппарат.

* * *

— Сердце, — говорит он наконец. — Так сказали.

Он застёгивает рубашку на все пуговицы, до самого горла.

— Нижний Тагил, металлургический завод. Отец был вальцовщиком. Двенадцатое ноября девяносто седьмого. Ночная смена. Сел на лавку покурить и не встал. Сорок пять лет.

— Вскрытие?

— Написали «острая сердечная недостаточность». Мать так и не поняла, что это значит. Я тоже. — Он смотрит на свои руки. — Мне было пятнадцать.

Я считаю автоматически: двадцать восемь лет назад. И всё это время он ходит по лестнице вверх.

— У кого-то ещё в семье было что-то с сердцем?

— У племянника. — На этом слове голос у него теплеет. — Тимофею в прошлом году нашли. Он играл в хоккей, его взяли в обследование по школьной… по спортивной программе. «Ритм». Ваша клиника. Сняли со льда, сказали — опасно. Он меня полгода ненавидел за то, что я не стал спорить с врачами.

Тимофей. Март прошлого года, худой тринадцатилетний мальчик с брекетами, хоккейная форма, мама в коридоре. Я сама водила датчиком по его груди, сама мерила перегородку, сама писала заключение и сама сказала ему, что большого хоккея не будет. Он тогда плакал, отвернувшись к стене.

— Я ему очень благодарен, — продолжает Баженов. — Вашему мужу. Если бы не его программа, мы бы ничего не знали. Поэтому я здесь. Поэтому фонд.

Его программа.

Внутри что-то медленно поворачивается, как ключ в замке. Значит, вот что «почти закрыто» и вот за что Вадим так берёг свой вечер.

Я могла бы сказать прямо сейчас: «Это моя программа. Это я нашла вашего Тимофея». Но он сидит на кушетке после обморока, с перегородкой в двадцать четыре миллиметра, и смотрит на меня как на человека, который только что объяснил ему смерть отца. Не сейчас и не так — не за счёт пациента.

— А вы? — вдруг спрашивает он. — Вы ведь тоже работаете в этой программе? Вы же диагност.

— Немного, — говорю я.

Немного: протокол, анкеты, три тысячи кардиограмм, ночи над таблицами и статья, которую я переписывала шесть раз.

Он кивает, будто услышал ровно то, что ожидал, и это хуже всего.

— Мне нужно внести обследование в систему, — говорю я и поворачиваюсь к компьютеру.

— Можно без этого?

— Нельзя. Медицинская документация — не опция. Доступ к ней только у врачей, и все они под той же тайной.

Пальцы сами набирают логин и пароль: ноль-три-ноль-девять, день рождения Вари. Я поставила его десять лет назад, когда клиника открылась, и ни разу не сменила.

«Баженов Арсений Аркадьевич. ЭКГ. ЭхоКГ. Заключение».

Я печатаю, а он смотрит мне в спину.

— Дальше что? — спрашивает он.

— Дальше — суточный монитор ЭКГ, МРТ сердца, генетика. И кардиолог, который будет вас вести. Без нагрузок, без лестниц, без героизма. — Я распечатываю заключение и отдаю ему. — Это серьёзно, Арсений Аркадьевич.

Он складывает лист вчетверо и убирает во внутренний карман, к часам. К отцовским, теперь я почти уверена.

— Я вам позвоню, — говорит он у двери.

— Не мне. Кардиологу.

— Я и говорю.

* * *

Без двадцати четыре я открываю дверь своей квартиры.

Тихо, пахнет мандаринами — Варя чистила их перед сном. Няня спит на диване в гостиной, одетая, с телефоном на груди. Я бужу её, плачу за лишние часы и вызываю такси. Она что-то говорит про «Вадим Сергеевич заходил», и я киваю.

Заходил. В прихожей нет его зимних ботинок, на вешалке нет пуховика, в спальне открыт шкаф, и полки пусты, как после переезда, и чемодана тоже нет. Даже зарядку от ноутбука забрал — помнит, где лежит.

А ключи он оставил себе: крючок в прихожей, где всегда висела его связка, пуст. Значит, «потом» он собирается вернуться — не ко мне, а сюда.

На холодильнике под магнитом из Казани висит записка, написанная его круглым уверенным почерком, тем самым, которым он подписывает операционные протоколы:

«Потом поговорим. Не буди Варю».

Пятнадцать лет — и четыре слова на холодильнике.

Я тихо открываю дверь детской. Варя спит поперёк кровати, одна нога на подушке, шлем от хоккейной формы лежит на стуле. Девять лет. Утром ей на тренировку, и утром ей надо будет что-то сказать.

Я закрываю дверь и, не включая свет, иду на кухню.

Телефон в руке загорается сам: Кристина выложила сторис.

Не открывай, Гордеева.

Открываю. Зал «Панорамы», я у микрофона в синем платье, снятая снизу, с неудачного ракурса. Звук обрезан на слове «двое». Подпись белыми буквами: «Когда кто-то не умеет уходить красиво 💔». Сорок три реакции, одна из них — от нашего администратора.

Я выключаю экран, кладу телефон на пол экраном вниз и сажусь у стены, за которой спит дочь, — спиной к холодному кафелю, колени к груди.

И только сейчас — не на террасе, не на лестнице и не в машине — меня накрывает.

Я плачу тихо, в рукав, чтобы не разбудить Варю. Коротко, минуты три, не больше, будто кто-то внутри выделил на слёзы время по графику и стоит рядом с секундомером.

Потом я вытираю лицо и считаю пульс: девяносто шесть. Жить можно.

Я встаю, снимаю с холодильника его записку и выбрасываю в ведро, а из сумочки достаю мятую карточку с несказанным тостом.

«За тех, кто строит».

Я прижимаю её тем же магнитом из Казани ровно на то место, где висели его четыре слова. Пусть Варя утром спросит, что это. Это я хотя бы смогу объяснить.

Телефон вибрирует на полу. Рабочий чат клиники — четыре утра, кто там не спит?

Вадим. Файл, отправленный, видимо, не туда — в общий чат вместо личного.

«Презентация_Баженов_финал.pdf».

Я открываю файл. На обложке логотип клиники, сердце из линий и крупные буквы:

«„Ритм“ — авторская программа доктора В. С. Гордеева».

Глава 3. Наёмный врач

На столе главного врача лежит бумага, повёрнутая ко мне лицом.

Вадим подготовился: кофе в его кружке ещё горячий, рубашка свежая, на запястье новые часы. Восемь двадцать утра понедельника, а в восемь тридцать у меня первый пациент.

— Садись, Поля.

Я остаюсь стоять.

Это выписка из реестра. Общество с ограниченной ответственностью «Кардиоклиника Гордеева», участники: Гордеев Вадим Сергеевич — пятьдесят процентов, Гордеева Галина Петровна — пятьдесят процентов. Меня в этом списке нет. Я знала это семь лет, но одно дело знать, и совсем другое — видеть напечатанным, со штампом, в понедельник утром.

— Я хочу, чтобы мы всё сделали спокойно, — Вадим складывает пальцы домиком, как на докладах. — Ты остаёшься заведующей диагностикой. Зарплата плюс двадцать процентов, с января. Твой кабинет, твои аппараты, твой график. Никто тебя не трогает.

— А «Ритм»?

— «Ритм» веду я. Ты консультируешь. Как раньше.

123...6
bannerbanner