
Полная версия:
Ты разбил не то сердце
Как раньше, когда я писала протоколы, а он подписывал отчёты.
Июнь две тысячи восемнадцатого: жара, нотариус на Малышева, Варе год и девять месяцев, она спит в коляске у двери. Родственник пациента подал на клинику иск, и юрист говорит, что долю лучше вывести из-под удара. Вадим держит меня за руку: «Временно, Поль. На маму. Суд закончится — вернём». Я подписываю, не дочитав, — мы же семья. Суд закончился через полгода, иск отклонили.
— Когда ты собирался её вернуть? — спрашиваю я.
— Что?
— Мою долю. Ты сказал «временно». Семь лет — это временно?
Вадим отводит взгляд к окну и пару секунд молчит.
— Поля, это формальность. Ты же не уходила из клиники. Какая разница, на ком бумажка?
— Сегодня — разница.
— Сегодня ничего не меняется. — Он подталкивает выписку ко мне. — Я предлагаю тебе хорошие условия. Подумай.
Я не беру бумагу. Пусть лежит где лежит, повёрнутая ко мне, как счёт в ресторане за то, чего я не заказывала.
— Это всё?
— Нет. — Он чуть медлит. — На встречах с Баженовым тебя не будет. Ему не нужна… драма. После твоего тоста — тем более.
— Драма, Вадим, — это когда муж уходит к маркетологу на юбилее клиники. А тост был короткий.
— Поля.
— И квартира?
— Квартиру пока не трогаем. Живите. — Он великодушно разводит руками. — Я же не зверь.
«Пока» — второе его любимое слово после «временно».
Плюс двадцать процентов. Я считаю в уме, как считаю пульс, и выходит, что двадцать процентов — цена того, чтобы я молча стояла за ширмой, пока он показывает инвестору мои графики. Десять лет моей работы помещаются в слово «участники», и меня среди них нет. Наёмный врач — вот кто я в клинике, которую придумала на кухне.
Две тысячи четырнадцатый. Вадим ещё оперирует в областной, приходит за полночь, злой на начальство, а я рисую на обороте квитанции за свет: приём, диагностика, рентгеноперационная «потом, когда разбогатеем». Он смеётся: «Ты сумасшедшая, Поль». Через год он сам выбирает вывеску с его фамилией — «так солиднее». Я тогда согласилась: фамилия ведь и моя тоже.
* * *
— Тогда объясни мне презентацию, — говорю я.
Он не делает вид, что не понял, и это даже хуже.
— Ты её видела? — Он морщится. — Я отправил не в тот чат. Удалил через минуту.
— Через минуту я уже не спала.
— Поля. «Ритм» — продукт клиники. — Он встаёт и обходит стол, а голос становится мягким, как на консультации, когда пациенту сообщают неприятное. — Аппараты чьи? Клиники. Ставки медсестёр — клиники. Выезды в школы, бензин, расходники — клиники. Без моих денег и моего оборудования твой протокол так и лежал бы в столе.
— Без моего протокола твоё оборудование снимало бы кардиограммы пенсионерам.
— Не начинай.
— Статья в журнале, двадцать четвёртый год. Первая фамилия — моя. Вторая — Штерн. Твоей там нет вообще, Вадим. Ты отказался, помнишь? Сказал, что «не подписываешься под Полиными таблицами».
— Статьи — это твоё хобби. — Он пожимает плечами. — Инвестор не читает статьи. Инвестор смотрит, кто руководит.
— На обложке написано «авторская программа доктора В. С. Гордеева». — Я слышу, как повышается голос, и не останавливаю его. — Автор, Вадим. Не руководитель клиники. Автор.
Я выхожу из кабинета, и он идёт за мной: не может позволить мне оставить за собой последнее слово.
В коридоре уже люди — администратор Лена за стойкой, две медсестры у процедурного, пациент в бахилах на диване, мужчина с газетой.
— Это маркетинг, Поля, — говорит Вадим громче, чем нужно, — для публики. — И я понимаю, что это сказано для них, для стойки и дивана. — Кристина делала макет. Не придирайся к словам.
Кристина появляется как по вызову — с кольцевой лампой под мышкой и в белом халате поверх платья, чтобы снимать утренний обход главного врача. Услышав своё имя, она останавливается, смотрит на Вадима, потом на меня и медленно опускает лампу.
— Я делала по тексту, который вы прислали, Вадим Сергеевич, — говорит она тихо.
Вадим даже не поворачивается к ней.
Я оглядываю коридор. Лена утыкается в монитор, медсёстры вдруг очень заняты журналом, мужчина на диване переворачивает газету. Свидетелей здесь много, а сочувствующих нет ни одного.
Ладно.
— Кристина, — говорю я ровно, — пришлите мне, пожалуйста, исходник макета. С текстом, который вам прислал Вадим Сергеевич.
Она моргает, и телефон в её руке чуть вздрагивает.
— Не смей, — бросает Вадим, но не мне, а ей.
— Я… потом, Полина Андреевна, — шепчет Кристина. — Можно потом?
Можно. Я запомню, что у неё тоже бывает «потом».
Только Петрович, наш рентгенлаборант, проходя мимо, едва заметно кивает мне и исчезает за дверью рентгеноперационной.
* * *
Я возвращаюсь в свой кабинет и закрываю дверь. Аппарат, кушетка, на подоконнике кактус, который мне подарили ординаторы в первый год, на стене расписание — восемнадцать пациентов до шести.
Дверь открывается без стука: Зоя входит, закрывает её за собой и прислоняется к ней спиной.
— Весь второй этаж уже в курсе, — сообщает она. — Лена пишет в общий чат, но в другой, без тебя.
— Есть чат без меня?
— Теперь есть. — Она смотрит на меня внимательно, по-медсестрински, как на пациента после наркоза. — Ну?
— Он предложил остаться. Заведующей. С прибавкой.
— А «Ритм»?
— «Ритм» его.
Зоя молчит, а потом говорит очень просто:
— Уходим?
Не «уходишь», а «уходим». У неё сын в шестом классе и бывший муж, который платит алименты через раз, так что эта работа нужна ей больше, чем мне.
— Зоя, тебе нельзя…
— Мне нельзя смотреть, как он тебя доит. — Она скрещивает руки. — Я здесь восемь лет, потому что ты здесь. Найдём другое место. У тебя лучшие глаза на УЗИ в этом городе, это все знают. Кроме главного врача.
Я неожиданно для себя смеюсь — коротко — и беру лист бумаги.
«Главному врачу ООО „Кардиоклиника Гордеева“ В. С. Гордееву. Прошу расторгнуть трудовой договор по соглашению сторон…»
Почерк выходит ровный, рука не дрожит — хорошая, твёрдая рука. Тридцать восемь лет, кандидат наук, пятнадцать лет стажа — и первое заявление об уходе в жизни.
Зоя забирает у меня ручку и пишет второе заявление, слово в слово, только фамилия другая.
Когда мы приносим оба листа, Вадим поднимает глаза на неё.
— Ильина, вы-то куда?
— Туда, где автора не путают с маркетингом, Вадим Сергеевич.
Он хмыкает и подписывает её заявление первым, а моё следом. На всё уходит две минуты: сегодняшним числом, без отработки, без разговора. Он даже не пытается меня отговорить, и в этом вся правда, которую я не хотела видеть: ему не нужен врач Гордеева, ему нужна программа без Гордеевой.
Вещей у меня немного: кружка с трещиной, кактус, фонендоскоп, два халата. Под старыми заключениями в ящике стола лежит синяя папка — протокол этического комитета от четырнадцатого марта две тысячи двадцать второго года. «Одобрить проведение исследования… Руководитель исследования — П. А. Гордеева». Подпись председателя, печать и моя подпись синей ручкой. Это бумажный оригинал, выданный руководителю исследования, то есть мне.
Я кладу папку в сумку первой, на самое дно.
— Куда пойдём-то? — Зоя заглядывает мне через плечо. — В поликлинику, к бабушкам с давлением?
— Позвоню Штерн. Лидия Марковна мне ещё за диссертацию должна. — Я выдерживаю паузу. — Шучу. Это я ей должна.
— Значит, позвонишь и будешь должна вдвое. — Зоя забирает у меня кактус. — Нормальный план. Мне нравится.
В отделе кадров Ольга Ивановна забирает мой пропуск.
— А доступ в медицинскую систему отключать? — спрашивает она и тут же сама отвечает: — Вадим Сергеевич сказал пока не трогать. Вдруг ваши старые заключения понадобятся.
Мне всё равно, пусть хоть табличку на дверь повесят. Я выхожу на улицу, и мороз бьёт в лицо, как пощёчина, которую я так и не дала мужу.
* * *
Дома я раскладываю халаты на кровати. Их четыре, все белые и все мои; один остался ещё с ординатуры — застиранный до прозрачности, с фамилией «Гордеева», которую Зоя когда-то вышила на кармане. Я складываю их в коробку ровно, рукав к рукаву, как в операционной складывают бельё.
В нагрудном кармане последнего что-то звякает.
Кольцо — обручальное, гладкое, жёлтое, чуть стёртое с одного края. Я снимала его перед каждым УЗИ из-за геля, датчика и перчаток и клала в карман халата, а в пятницу забыла надеть обратно. Три дня без кольца — и никто не заметил, даже я сама.
Оно лежит у меня на ладони, удивительно лёгкое для пятнадцати лет. Выбросить, отдать ему, положить в шкатулку как трофей? Ни то, ни другое, ни третье.
Я иду в прихожую и опускаю кольцо в карман зимнего пальто. Пусть лежит там, где холодно, пока я не придумаю, что с ним делать.
Из детской выглядывает Варя — в пижаме с хоккейными шайбами и с тетрадью по русскому под мышкой.
— Мам, а папа когда с дежурства? Он обещал проверить диктант.
Два дня я говорю ей «папа на дежурстве», два дня вру.
— Давай я проверю, — говорю я. — А про папу поговорим завтра. Обещаю.
Она смотрит на меня слишком долго для девятилетнего человека, потом кивает и протягивает тетрадь. У холодильника она останавливается и тычет пальцем в мою карточку под магнитом.
— А это что? «За тех, кто строит». Ты строить будешь?
— Это тост. Я его в пятницу не сказала.
— Почему?
Потому что строить было нечего, а всё, что я строила, оказалось записано на других.
— Скажу, когда построю что-нибудь своё, — отвечаю я.
— Типа домик? — Варя морщит нос.
— Типа того. Только побольше.
Она пожимает плечами — взрослые странные — и уходит делать вид, что учит словарные слова.
В девять вечера звонит Галина Петровна. Свекровь, тридцать лет директор школы на Уралмаше, семьдесят лет, прямая спина и голос, от которого у взрослых мужчин до сих пор холодеет в животе. Она звонит мне два раза в год, на день рождения и на Новый год, а до Нового года ещё девять дней.
— Полина, — говорит она без «здравствуй». — Я всё знаю. Вадим мне сообщил. По телефону, если тебе интересно. Сорок четыре года мужику, а он мне сообщает по телефону.
Я молчу и жду удара: мать всегда на стороне сына, это я тоже знаю из практики.
— Завтра в десять я у вас, — продолжает она тоном, каким объявляют педсовет. — Пирог будет с капустой.
Она выдерживает паузу.
— А разговор — без сахара.
Короткие гудки.
Глава 4. Свекровь с пирогом
— Папа будет жить отдельно.
Я говорю это в семь сорок утра, между кашей и шапкой. Время выбрано нарочно: не за ужином и не перед сном, а утром, когда впереди целый день и от любой новости можно сбежать в школу.
Варя замирает с ложкой у рта.
— В смысле — отдельно?
— В другой квартире. Мы с папой больше не будем жить вместе.
Я репетировала эту фразу полночи — без «папа плохой», без «так бывает у взрослых» и без «он нас бросил», хотя именно это и стоит у меня в горле.
— Почему?
— Потому что папа полюбил другую женщину.
Варя очень аккуратно кладёт ложку рядом с тарелкой. Так она делает, когда злится по-настоящему, — это я знаю лучше, чем её пульс.
— Ты его выгнала.
— Варь…
— Ты его выгнала! — Голос срывается вверх, на тот тонкий звон, от которого у меня всегда сжимается живот. — Ты в пятницу ушла в красивом платье, а потом он забрал вещи! Я видела, шкаф пустой! А ты говорила — дежурство!
Она вылетает из-за стола, хлопает дверью ванной и щёлкает задвижкой, а я остаюсь перед двумя тарелками каши, одна из которых недоеденная.
Ладно.
Я выхожу в коридор и сажусь на пол у двери ванной, спиной к косяку. Внутри шумит вода: Варя включила её, чтобы я не слышала, как она плачет. Девять лет — и уже знает этот приём.
— Варя. Я не выгоняла папу. Это он решил уйти. — Я перевожу дыхание. — Но в одном ты права. Я тебе врала. Два дня говорила «дежурство». Это было нечестно.
Вода шумит.
— Я больше не буду. Никаких «папа на дежурстве», «папа на операции», «папа занят». Если папа не придёт — я так и скажу: не придёт. Договорились?
Ответа нет, только вода. Потом щёлкает задвижка, дверь приоткрывается на ширину ладони, и я вижу красный нос и мокрые ресницы.
— А меня он тоже бросит?
Вот он, вопрос, от которого не спасают ни кандидатская, ни пятнадцать лет стажа.
— Он не тебя бросил, — говорю я. — Он ушёл от меня. Ты его дочь. Это навсегда.
— А другая женщина — она кто?
Не врать.
— Кристина. Она работает у папы в клинике.
— Которая видео снимает? — Варя морщит лоб. — Она мне на день рождения стикеры дарила. С котиками.
Стикеры с котиками, сентябрь, день рождения Вари. Я тогда ещё подумала, как мило, что маркетолог запомнила дату. Запомнила, конечно.
Варя долго смотрит на меня и, кажется, не верит до конца, но всё-таки выходит.
— Шапку дай, — бурчит она. — Опоздаем.
* * *
Ровно в десять звонят в дверь: Галина Петровна никогда не опаздывает. Тридцать лет директором школы — это уже не профессия, а диагноз.
На пороге она стоит с прямой спиной, седым каре и очками на цепочке, держа в руках противень, завёрнутый в полотенце. Пахнет капустой и сливочным маслом.
— Здравствуй, Полина.
— Здравствуйте, Галина Петровна.
Я жду удара. Семь лет назад я подарила этой женщине половину клиники, а в пятницу её сын ушёл к девочке на восемнадцать лет моложе. Я видела сотни матерей в больничных коридорах, и ни одна не сказала про сына плохого слова.
Она проходит на кухню, ставит пирог, снимает пальто, садится и достаёт из сумки очки для чтения, хотя читать здесь нечего.
— Чай есть?
Я ставлю чайник — к счастью, рукам есть чем заняться.
— Он мне позвонил в субботу, — говорит она мне в спину. — В субботу, Полина. В одиннадцать утра. «Мама, я влюбился». Взрослый мужик. Хирург. Кандидат наук. «Мама, я влюбился». — Она хлопает ладонью по столу так, что звякают чашки. — Я его не так воспитывала!
Я оборачиваюсь: Галина Петровна смотрит не на меня, а в окно, на голые берёзы во дворе, и губы у неё сжаты в одну линию.
— Я тридцать лет объясняла чужим детям, что поступки имеют последствия. А своему, выходит, не объяснила.
— Галина Петровна…
— Не надо меня утешать. Я не за этим пришла. — Она разворачивается ко мне. — Я пришла сказать про клинику.
Сейчас будет главное.
— Доля, которая на мне. — Она снимает очки и складывает их. — Я знаю, что она по совести твоя. Я тогда подписала, потому что Вадим попросил. Сказал — временно.
— Он и мне так сказал.
— Он всем так говорит. — Она горько усмехается. — Но вернуть её тебе сейчас я не могу.
Я молчу и жду продолжения.
— Он мой сын, Полина. Если я сейчас пойду против него — я его потеряю. Совсем. Он не простит. — Она смотрит мне прямо в глаза, по-учительски, как смотрят на ученика, которому ставят четвёрку вместо пятёрки и объясняют почему. — Дай мне время.
Время — опять это «временно».
— Конечно, — говорю я. — Временно.
Она вздрагивает: услышала и поняла. Секунду мы смотрим друг на друга — две женщины, которых один и тот же мужчина держал за руку и уговаривал словом «временно».
— Внучку из школы по средам забирать могу, — говорит она наконец уже другим голосом. — И на хоккей возить. У меня проездной.
Не враг, но и не союзник — свекровь, которая принесла пирог и не принесла справедливости.
Уже в прихожей, застёгивая пальто, она останавливается у холодильника и читает мою карточку под магнитом.
— «За тех, кто строит». — Она поднимает бровь. — Это ты ему писала? На юбилей?
— Клинике.
— Клинику вычеркни. — Она поправляет очки. — Оставь как есть. Это про тебя, а не про них.
И уходит, не дав мне ответить.
Я режу пирог. Он горячий, тесто тонкое, а начинка — как в детстве у бабушки, и почему-то именно это обиднее всего.
* * *
Ледовая арена «Уральских ястребов» пахнет резиной, холодом и детским потом. Я сижу на трибуне в пуховике, а Варя катается внизу в форме на размер больше — «на вырост, чтоб на два сезона хватило», как я тогда сказала.
В девчачьей группе двенадцать человек от восьми до одиннадцати лет. Тренер Сергей Михайлович гоняет их вдоль борта, свистит и хлопает клюшкой по льду, а рядом с ним работает помощник — долговязый лохматый подросток в толстовке с эмблемой школы и с брекетами. Он расставляет фишки, поправляет девочкам щитки и ловит тех, кто падает.
Я его знаю. Это тот самый мальчик с кушетки, который плакал лицом к стене, — Тимофей Баженов.
Он вырос сантиметров на десять, плечи стали шире, голос ниже, но движения остались прежними — быстрыми, точными, хоккейными. Только он больше не играет, а ставит фишки.
В перерыве он подъезжает к борту за водой и замечает меня. Секунду смотрит, а потом лицо у него меняется так, как меняется лицо у человека, встретившего на улице своего стоматолога.
— Вы та, — говорит он вместо «здравствуйте». — Которая меня со льда сняла.
— Здравствуй, Тимофей.
— Помните, значит.
— Я всех помню. Особенно тех, кто на меня потом полгода злится.
Он фыркает и отворачивается, пьёт воду и смотрит на лёд, где Варя пытается развернуться и садится на попу.
— Это ваша? — спрашивает он, не поворачиваясь.
— Моя.
— Кривые ноги на развороте. Ставить надо шире. — Он медлит. — Но смелая.
— Спасибо. Наверное.
Мы оба замолкаем; на льду свистит Сергей Михайлович.
— Дядя думает, что меня спас Гордеев, — вдруг говорит Тимофей тихо, в бутылку. — Главврач ваш. Он ему денег хочет дать. На программу.
Я держу лицо, как на консультации.
— А ты что думаешь?
Он наконец поворачивается ко мне.
— Я помню, кто мне датчиком по рёбрам водил. — Голос грубый, но глаза нет. — И кто сказал правду, а не «посмотрим, может, перерастёшь». Мне тогда три врача говорили «посмотрим». А вы сказали — всё. Я вас ненавидел.
— Знаю.
— А потом прочитал про это. Про внезапную смерть у спортсменов. — Он сжимает бутылку, и пластик хрустит. — Там пацан один, мой ровесник, в другом городе на тренировке упал. Не встал.
Мне нечего на это ответить, поэтому я спрашиваю о другом:
— Как ты сейчас? Наблюдаешься?
— Таблетки пью. Раз в полгода эхо. Мама следит, как овчарка. — Он дёргает плечом. — На лёд можно, но не играть. Вот, фишки ставлю. Мелких учу.
— Тебе нравится?
Он смотрит на лёд, где девочки в огромных шлемах гоняются за шайбой, как воробьи за хлебом.
— Нормально, — говорит он, и это «нормально» звучит как «да». — Короче, дядя не прав. Я ему сказал. Сегодня утром. Он не поверил.
Он отталкивается от борта и уезжает к своим фишкам — прямой, колючий, пятнадцатилетний. Я смотрю ему вслед и впервые за четыре дня чувствую внутри что-то тёплое.
* * *
Варя выходит из раздевалки красная и взмокшая, со шлемом в руке, и глаза у неё горят.
— Мам, ты видела? Я почти развернулась! Тимофей сказал, ноги шире!
— Видела. Ты молодец.
— Сергей Михайлович сказал, в январе будет настоящий матч. С другой командой! — Она прыгает на месте. — Меня, может, поставят. Если буду стараться.
— Будешь.
— Мам. — Она вдруг останавливается и серьёзно смотрит на меня снизу вверх. — А папа придёт? На матч. Чтоб посмотрел с трибуны.
Утром было «ты его выгнала», а вечером — «а папа придёт». Девять лет: обида и надежда в одной хоккейной сумке. А я обещала не врать.
— Я не знаю, Варь. Я ему скажу. А дальше — он сам.
— Он придёт, — уверенно говорит она. — Это же матч.
Я достаю телефон прямо у раздевалки, при ней, и пишу Вадиму: «В январе у Вари первый матч. Она спрашивает, придёшь ли ты». Отправляю и показываю ей экран.
— Вот. Сказала.
Ответ приходит, пока мы спускаемся по лестнице к выходу:
«Посмотрим».
Посмотрим — как те три врача, которые обещали Тимофею, что он, может быть, перерастёт.
Варя заглядывает в экран, читает по слогам и ничего не говорит, только крепче прижимает к себе шлем.
Я беру её сумку, тяжёлую от щитков, коньков и клюшки, и мы выходим из арены в синий морозный вечер. Снег скрипит под ногами, горят фонари.
У выхода стоит тот самый чёрный внедорожник, тёплый и пахнущий кожей, а рядом с ним — высокий мужчина в тёмном пальто, без шапки, с седым виском и старыми часами на стальном браслете. Он ждёт племянника. Тимофей выходит следом за нами, видит машину, видит меня — и почему-то ухмыляется.
Но Баженов смотрит не на Тимофея, а на меня, и делает шаг навстречу. Варя дёргает меня за рукав:
— Мам, это кто?
— Знакомый твоей мамы, — отвечает он сам, глядя на Варю серьёзно, как на взрослую. — И дядя вот этого лохматого.
— Сам лохматый, — бурчит Тимофей и закидывает сумку в багажник.
Варя прищуривается на Баженова и оценивает его взглядом, каким Галина Петровна смотрит на педсовете.
— Вы хоккеист?
— Был. Давно. Нос сломал. — Он трогает горбинку. — Потом пришлось работать.
Варя одобрительно кивает: сломанный нос — это аргумент. Баженов переводит взгляд на меня, и лёгкость уходит из его лица.
— Полина Андреевна. — Голос спокойный, но в нём что-то натянуто, как струна. — Тимофей говорит, что его нашли вы. Не ваш муж. Вы.
Он ждёт ответа, а я молчу.
— Тогда почему мне три месяца рассказывают обратное?
Глава 5. Условия пациента
Лифт поднимает меня на тридцатый этаж за сорок секунд, и уши закладывает, как в самолёте.
Там, у арены, я сказала ему только одно: «В пятницу. С документами». Он кивнул, забрал Тимофея и уехал, а я три дня собирала папку и репетировала разговор, как когда-то репетировала защиту.
Двери разъезжаются: стекло, бетон, светлое дерево. На стене висит карта страны, усыпанная красными точками терминалов, складов и узлов от Екатеринбурга до Красноярска, а под ней надпись — «Северный терминал».
Помощница в сером костюме ведёт меня по коридору без вопросов и без улыбки. Здесь, похоже, все учились у его водителя.
Он стоит у окна без пиджака, с закатанными рукавами. Под нами лежит город в морозной дымке, Исеть подо льдом, крыши.
— Я поднялся на лифте, — говорит он вместо «здравствуйте». — Отчитываюсь.
— Похвально. А кардиолог?
— Об этом потом.
Он садится за стол, я — напротив, и кладу папку между нами.
— Тогда начнём с того, о чём вы спросили у арены.
Я раскладываю бумаги по порядку и без комментариев, как раскладывают результаты анализов перед пациентом. Сначала — копия решения этического комитета от четырнадцатого марта двадцать второго года: «Руководитель исследования — П. А. Гордеева».
— Оригинал у меня, — говорю я. — В руки не дам. Могу показать. — И показываю: синяя печать, синяя подпись. Он смотрит, не трогая.
Потом статья в журнале за двадцать четвёртый год — «Скрининг юных спортсменов на риск внезапной сердечной смерти: трёхлетний опыт». Авторы: Гордеева П. А., Штерн Л. М. и ещё трое ординаторов, которые ездили со мной по школам. Гордеева В. С. там нет.
И наконец обобщённые данные пилота: три тысячи восемьсот двенадцать детей, шесть спортивных школ, сорок один направлен к специалистам, девять серьёзных диагнозов. Без имён и дат рождения, только цифры.
— Персональные данные у клиники, — объясняю я. — Я их не брала и брать не буду. Это — то, что опубликовано. Что может прочитать любой.
Он читает медленно, страницу за страницей, а я жду и смотрю на его руки: широкие ладони, короткие ногти, на правой — белый шрам поперёк костяшек. Рука человека, который начинал с погрузки.
Наконец он откладывает последний лист.
— Девять, — говорит он. — Тимофей — один из девяти?
— Да.
— Вы знали это в ту ночь. В кабинете. Когда я благодарил вашего мужа.
— Знала.
Врать ему я не собираюсь: хватит в этой истории одного человека, который врёт.
— И промолчали.
— Вы час назад лежали на бетоне, с перегородкой в двадцать четыре миллиметра. — Я пожимаю плечами. — Это было не время для моих обид.
Он смотрит на меня долго, как смотрят на человека, которого пытаются заново оценить, когда цифра никак не сходится.
— Меня обманули, — говорит он ровно, без злости, будто констатирует курс валют. — Гордеев три месяца рассказывал мне про «свою» программу. Показывал «свои» графики. Я поверил, потому что не проверил. Это моя ошибка.
— Значит…
— Значит, ничего. — Он поднимает руку, останавливая меня. — Полина Андреевна, я не меценат. Фонд «Опора» финансирует результат. А результат — это школы, оборудование, люди, данные. Всё это сейчас у клиники. Вместе с названием.
— Название — это просто слово.
— Для вас. Для моих юристов — актив. — Он откидывается на спинку кресла. — Вы пришли доказать, что вы автор. Доказали. Я верю. Но автор без инфраструктуры — это человек с хорошей статьёй.

