Читать книгу Ты разбил не то сердце (Элли Чэндлер) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
Ты разбил не то сердце
Ты разбил не то сердце
Оценить:

5

Полная версия:

Ты разбил не то сердце

Хороший удар, честный. Я бы так же сказала пациенту, который гордится своим давлением на таблетках.

* * *

— Тогда давайте о другом, — говорю я и закрываю папку. — Шесть дней назад я дала вам заключение. Что вы сделали?

Впервые за весь разговор он не знает, что ответить.

— Заключение у меня.

— В кармане. Я видела, куда вы его положили. К часам. — Я наклоняюсь вперёд. — Холтер? МРТ? Генетика? Кардиолог?

— У меня была неделя закрытия года. Банки, отчёты, совет директоров…

— У вас была неделя, в которую вы могли не проснуться.

Он сжимает челюсть, и под кожей дёргается желвак.

— После праздников, — говорит он. — Десятого января. Обещаю.

— Тимофей прошёл всё в тринадцать лет. Холтер, МРТ, генетику. Плакал, злился, ненавидел меня — и прошёл. Без единого «после праздников». — Я смотрю ему в глаза. — Вы хотите быть взрослым, у которого кишка тоньше, чем у племянника?

Это удар ниже пояса, и мы оба это знаем. Он впервые за разговор опускает глаза на свои руки.

— Пока вы не пройдёте обследование, — говорю я, — я не буду обсуждать ни фонд, ни программу, ни моего мужа. Мне не интересны деньги человека, который может умереть до их перевода.

Где-то за стеной звонит телефон, и его никто не берёт.

— Вы всегда так ведёте переговоры? — спрашивает он наконец.

— Я не веду переговоры. Я назначаю обследование.

Он вдруг усмехается, встаёт и подходит к окну, засунув руки в карманы, чтобы смотреть вниз, на город.

— Хорошо, — говорит он, не оборачиваясь. — Холтер. МРТ. Генетика. Всё, что скажете.

Слишком легко, думаю я, глядя ему в спину.

— Но с условием.

Конечно: без условий он не умеет.

— Моим врачом будете вы, — он поворачивается. — Лично. Не какой-то кардиолог из списка, которого мне подберёт помощница. Вы. И без огласки: ни клиник с моей фамилией на ресепшене, ни карт, которые прочитает кто попало.

— Нет.

Он этого не ожидал — видно по тому, как он вынимает руки из карманов.

— Почему?

— Потому что «лично» и «без огласки» — это не врач. Это прислуга с фонендоскопом.

— Я плачу. — Голос становится жёстче. — Значит, условия выбираю я.

— Вы платите за обследование, Арсений Аркадьевич. Условия ставит ваша перегородка. Я только перевожу.

* * *

Он поднимает бровь и ждёт продолжения. Я тоже встаю: сидеть, когда он стоит у окна, неудобно, как отвечать на экзамене снизу вверх.

— Вот мои условия, — говорю я. — Первое. Официальный договор на медицинское наблюдение. С подписями, с печатью, с медицинской картой, которую ведут по правилам. Тайна — да. Подполье — нет.

— Принято.

Он соглашается без паузы и без торга, и это настораживает больше, чем торг.

— Второе. Оплата — по прейскуранту той клиники, где я буду работать. Не конверт. Не «сколько скажете». Не подарки.

— Где вы будете работать?

— Пока не знаю. — Я выдерживаю его взгляд. — С понедельника — без работы. Но не у Гордеева.

Он открывает рот, и я вижу, что он сейчас предложит — должность, кабинет, зарплату, всё что угодно.

— Нет, — говорю я раньше, чем он успевает. — Работу я у вас не возьму.

— Я ещё ничего не предложил.

— Вы собирались. Если я буду у вас на зарплате, всё, что я скажу про ваше сердце, вы будете слушать как подчинённую. А мне нужно, чтобы вы слушали как врача.

Он молчит, потом медленно кивает.

— Третье?

— Третье. Я имею право говорить вам неприятное. Всегда. Без вашего «об этом потом».

И тут он смеётся — не вежливо и не по-деловому, а по-настоящему, запрокинув голову, так, что дрожит стекло в раме на стене. Помощница заглядывает в дверь и тут же исчезает.

— Полина Андреевна, — говорит он, отсмеявшись. — Мне со времён первого грузовика никто не ставил условий. Банки ставили, налоговая ставила. Люди — нет.

— Привыкайте.

— Холтер завтра. — Он садится и берёт ручку. — Напишите, куда. — И, не поднимая глаз, добавляет: — А вы? Без работы. На что жить будете?

— У меня есть диплом, руки и девочка, которой нужна хоккейная форма на вырост. — Я пожимаю плечами. — Этого обычно хватает, чтобы не сидеть дома.

Он хмыкает и больше не спрашивает. Правильно.

Я пишу на его фирменном блокноте адрес лаборатории, где работает моя бывшая однокурсница: завтра суббота, но они работают. Пусть носит монитор сутки и спит с проводами, пусть хоть раз за двадцать восемь лет посмотрит, что у него внутри.

Он отрывает листок и задерживает его в пальцах.

— Почему вывообще согласились? После всего, что вам устроил ваш муж. Могли бы послать меня вместе с его сделкой.

— Потому что вы упали на лестнице, а я врач. — Я застёгиваю сумку. — Остальное — потом.

Он узнаёт своё «потом» и усмехается краем рта.

* * *

Я уже беру папку, когда он говорит:

— Сядьте. Ещё не всё.

Я сажусь.

— Гордеев подал в фонд заявку, — продолжает он. — Программа скрининга на три года, вся область. Сто восемьдесят миллионов. Клиника — оператор. Инвестиционный комитет должен был одобрить её в январе.

— Должен был?

— Теперь не одобрит. Пока я не буду уверен, что финансирую того, кто это придумал. — Он постукивает ручкой по столу. — Поэтому так. Вы готовите собственный проект. Гордеев — свой. Двадцатого мая — комитет фонда. Два проекта, одна программа. Решать буду не я — эксперты, которых я не знаю лично.

Я смотрю на него и понимаю, что он не шутит.

— Это конкурс.

Слово звучит странно, будто мне снова двадцать два и я стою перед комиссией с дипломом в руках, только теперь комиссия соберётся по мою душу и по душу Вадима одновременно.

— Это честно. — Он пожимает плечами. — Вы же хотели, чтобы было честно? Вы это со сцены сказали. «Правда всегда выходит наружу». Вот и проверим.

Значит, он слышал каждое слово и запомнил. Мужчина, который запоминает чужие тосты, — это или очень хорошо, или очень опасно.

В голове щёлкает калькулятор. Работы нет. Школ тоже нет: договоры заключены с клиникой. Нет данных — база у Вадима, и нет даже названия: «Ритм» остаётся вывеской на чужой двери. Зато есть протокол, статья, руки и голова. И есть Вадим, который будет делать то же самое, только с деньгами, аппаратами и пресс-службой в лице Кристины.

— У меня нет ни работы, ни данных, ни названия, — говорю я вслух.

— У вас есть почти пять месяцев и протокол. — Он встаёт и протягивает руку через стол. — Это больше, чем было у меня, когда я покупал первый грузовик.

Я смотрю на его ладонь, на шрам поперёк костяшек.

— Подождите. — Я пока не беру его руку. — Есть проблема.

— Какая?

— Я ваш врач. И я участник конкурса вашего фонда. Это конфликт интересов. Меня этому на первом курсе учили.

Он медленно опускает руку.

— Поэтому решать буду не я, — говорит он. — Эксперты. А вы — мой врач, а не мой подрядчик. Одно с другим я смешивать не собираюсь.

— Вы — нет. А другие смешают. — Я думаю о Вадиме, о Кристине с её камерой, о Лене за стойкой и чате без меня. — Поэтому так: если когда-нибудь одно начнёт мешать другому, я уйду. Как врач. Не как участник.

Он смотрит на меня с тем же выражением, с каким смотрел из зала после тоста.

— Договорились, — говорит он и снова протягивает руку.

Месть, которую я представляла себе ночами, была совсем другой — громкой, с криками, разбитой посудой и Вадимом на коленях. А эта тихая, с протоколами, школами и экспертами, и нравится мне гораздо больше.

— Двадцатое мая, — говорю я и пожимаю его руку, сухую, тёплую и крепкую.

Он повторяет дату вслух, как подпись под договором.

Я выхожу из кабинета с папкой под мышкой, и ноги несут меня сами: лифт, тридцать этажей вниз, уши снова закладывает.

Внизу, у турникетов, приходит сообщение.

Вадим.

«Поздравляю. Баженов мне только что позвонил. Ты объявила мне войну, Поля. Проверь почту».

Глава 6. Чужое слово

— Три фразы, Полина. Больше мне не нужно.

Лидия Марковна сидит за столом, заваленным диссертациями. Книги в её кабинете стоят до потолка и ещё в два ряда на подоконнике. Мужской пиджак, седой ёжик, очки на лбу — двенадцать лет назад она точно так же требовала от меня три фразы про мою кандидатскую.

Я считаю до трёх и начинаю.

— Муж ушёл к маркетологу. Программу «Ритм» он выдал инвестору за свою. Я уволилась.

— Хорошо. — Она даже не моргает. — Теперь четвёртую. Что ты собираешься делать?

— Уничтожить его.

Это вырывается само, и я сама слышу, как оно звучит: как у девочки из сериала, а не у кандидата наук.

Лидия Марковна снимает очки со лба и кладёт их на стопку бумаг.

— Уничтожить, — повторяет она. — Постами? Интервью? Судом?

— Я ещё не решила.

— Значит, решу я. — Она тянется к телефону и листает контакты. — В городском консультативно-диагностическом центре нужен кардиолог. Главный врач — мой бывший ординатор. С двенадцатого января. Зарплата бюджетная, аппарат УЗИ старше твоей дочери, очередь — пенсионеры с талонами.

Я быстро прикидываю: бюджетная зарплата — это треть от того, что я получала у Вадима, а может, и меньше. А ведь есть хоккейная форма, коммуналка и кредит за машину.

— Лидия Марковна, я…

— Не перебивай. Второе. Ты пишешь новый протокол. С нуля. Без единой цифры из клиники — они тебе больше не принадлежат. Я буду научным руководителем и сама отнесу его на этический комитет университета. В январе.

Пальцы сами находят запястье: восемьдесят восемь — многовато для женщины, которой только что дали работу.

— Вы же понимаете, что он будет против? Он позвонит ректору. Он всем звонит.

— Пусть звонит. — Она пожимает плечами. — Ректор у меня в студенческом кружке сидел. Списывал.

Из меня вырывается смешок — короткий, в нос, как чих.

Она ждёт, пока я успокоюсь, и наклоняется вперёд, а голос становится тише и твёрже.

— Послушай меня, Полина. Победить его можно только цифрами. Он красиво говорит, у него хорошие руки и дорогая стрижка. Зал он возьмёт. А цифры у тебя. Только у тебя. Если, конечно, ты их соберёшь, а не будешь тратить ночи на его подружку в интернете.

— Сколько нужно? — спрашиваю я. — Чтобы эксперты стали читать.

— К маю — свои дети. Свои записи, свои находки. Хотя бы пятьсот обследованных. Меньше — положат в папку «интересно».

— Пятьсот. За четыре месяца. Без школ, без аппаратов, без людей.

— Значит, найдёшь школы, аппараты и людей. — Она даже не повышает голос. — Ты в двадцать втором начинала с одного кабинета и Зоиного термоса.

Я опускаю глаза, потому что вчера в два часа ночи трижды пересмотрела сторис Кристины.

— Откуда вы знаете?

— Я тридцать лет руковожу аспирантами. — Она надевает очки обратно на лоб. — Все страдают одинаково. Ну что, звоню?

Ладно. Ладно, Гордеева.

— Звоните.

Она набирает номер, не сводя с меня глаз, будто боится, что я передумаю, пока идут гудки.

* * *

Адвокат Инна Рябова оказывается маленькой женщиной в огромных очках, а портфель у её стола такой тяжёлый, что на ковре под ним вмятина.

— Почту открывали? — спрашивает она вместо приветствия.

— Открывала.

Я разворачиваю к ней телефон. Письмо пришло в пятницу вечером, пока я ехала в лифте вниз с тридцатого этажа, — от юриста клиники, с копией Вадиму. «Уведомляем, что обозначение "Ритм" является зарегистрированным товарным знаком ООО "Кардиоклиника Гордеева". Просим воздержаться от его использования в публичных выступлениях, заявках и публикациях».

Инна Сергеевна читает и хмыкает.

— Вежливо. Обычно пишут «в противном случае». Значит, ещё боятся.

Она достаёт из портфеля блокнот и рисует на листе четыре квадрата — так я рисую пациентам камеры сердца.

— Первое. Развод. — Она ставит в квадрат крестик. — Только через суд. У вас несовершеннолетняя дочь, через ЗАГС не получится, даже если оба согласны. Определят, с кем живёт ребёнок, порядок общения, алименты.

— Варя останется со мной.

— Скорее всего. Если вы не начнёте пить и бить посуду на камеру. — Она поднимает на меня глаза. — Не начнёте?

— Посуду жалко.

— Разумная женщина. Второе. Квартира. Куплена в браке, ипотеку гасили вместе. Совместная собственность — половина ваша, половина его.

Половина кухни, где я плакала на полу, и половина детской.

— Третье. — Крестик в третьем квадрате выходит жирнее. — Доля в клинике. Вы её подарили свекрови в восемнадцатом году.

— Временно.

— В законе нет слова «временно». Дарение — это навсегда. Можно оспорить, если есть доказательства обмана, но сроки давно ушли. Без бумаги, где они признают, что обещали вернуть, — шансов у вас нет.

— Бумаги нет. Было слово.

— Слово — это прекрасно. — Инна снимает очки и трёт переносицу. — Мой первый муж тоже давал слово. Теперь его слово живёт в Сочи.

Я пытаюсь улыбнуться, но получается криво.

— И четвёртое. — Она стучит ручкой по последнему квадрату. — «Ритм». Товарный знак зарегистрирован на клинику в октябре. Вы автор программы, вас никто не лишит статьи и протокола. Но слово «Ритм» на заявке, на сайте, на футболках детей — это их собственность. Используете — получите иск.

Я смотрю на четыре квадрата с крестиками, на четыре камеры, ни одна из которых не бьётся в мою пользу.

— То есть я не могу назвать свою программу её собственным именем.

— Можете. Дома, на кухне. — Инна пожимает плечами. — А публично — придумайте новое. И не пишите постов. Не трогайте базу клиники. Оригинал протокола — в банковскую ячейку, а не в сумку.

Я невольно трогаю сумку: протокол лежит там в прозрачной папке, между кошельком и Вариной справкой для бассейна.

— Октябрь, — говорю я. — В октябре мы ещё ужинали у Галины Петровны всей семьёй. Он резал пирог.

— В октябре, — сухо отвечает Инна, — он регистрировал знак. Одно другому не мешает. Мужчины прекрасно умеют совмещать.

Она подвигает ко мне договор, и я подписываю, не читая второй страницы, а потом всё-таки возвращаюсь и читаю — привычка.

* * *

Ёлку мы достаём с балкона в коробке из-под пылесоса — искусственную, двухметровую. Вадим каждый год обещал купить живую, и каждый год было некогда.

Варя командует, а я собираю нижний ярус и колю пальцы о проволочные ветки.

— Красные шары вниз, — говорит она. — Синие наверх. Хоккеиста — в середину, чтобы все видели.

Стеклянного хоккеиста Вадим привёз из Праги, с конгресса, когда Варе было три. Она держит игрушку двумя руками и смотрит на неё дольше, чем нужно.

— Мам. А папа придёт на Новый год?

Вот он, вопрос, которого я ждала всю неделю.

— Я спрошу у него сегодня.

— Ты всегда говоришь «спрошу».

— Потому что я не знаю, Варь. Честно. Сейчас напишу.

Я пишу при ней: «Варя спрашивает про Новый год. Ты придёшь?» — отправляю и кладу телефон экраном вверх на коробку, чтобы она видела.

Телефон пикает на шестом красном шаре.

«Улетаем с Кристиной в горы тридцатого. Поздравлю Варю по видео в девять. Не накручивай её, Поля».

«Не накручивай» — я перечитываю это и замечаю, что пальцы чуть дрожат, — замечаю так же, как тремор у пациента. Пульс у запястья частый, под сотню.

Варя смотрит на меня: моё лицо она читает быстрее, чем я её кардиограммы.

Что ей сказать? Что «папа выбрал Кристину»? Это правда, но и отрава: ей девять, и она будет носить это до сорока. «Папа очень занят» — ложь, а я обещала через дверь ванной больше не врать.

Ладно.

— Папа улетает в горы, — говорю я. — С Кристиной. Он позвонит тебе по видео в девять вечера.

Варя молча вешает хоккеиста, но криво, и он съезжает по ветке вниз.

— С Кристиной, — повторяет она.

— Да.

— А почему не к нам?

— Потому что взрослые, которые разошлись, встречают праздники отдельно. Так бывает. — Я присаживаюсь рядом с ней на корточки. — Это не потому, что он тебя меньше любит. Это про нас с ним. Не про тебя.

— Ты так говоришь, потому что так надо говорить.

Девять лет — и дежурными словами её уже не купишь.

— Я так говорю, потому что это правда. Злиться можно. Можно на него, можно на меня. Нельзя думать, что ты в чём-то виновата.

Она поправляет хоккеиста и, подумав, вешает рядом с ним самую страшную игрушку — облезлую сосульку из моего детства.

— Тогда пусть Зоя приходит, — говорит она. — С Матвеем. И с тем салатом, где горошек.

— Это называется оливье.

— Я знаю, как это называется, мам.

Я пишу Зое, и ответ прилетает через минуту: «Приду. С салатом, с сыном и с шампанским. Детское — Варе, остальное — нам. Держись, Сафонова».

Сафоновой меня никто не называл с института.

* * *

В час ночи в квартире так тихо, что слышно, как гудит холодильник с моей карточкой на дверце — «За тех, кто строит». Я сижу на кухне перед ноутбуком и пытаюсь написать заголовок заявки, но курсор мигает в пустом поле.

Пальцы сами печатают «Ритм» — они помнят. Я стираю это слово, потом ещё раз, медленнее, по одной букве, как снимают электроды с пациента после долгой записи. Ничего, что-нибудь придумаем.

Я беру ручку и пишу список — три варианта, как всегда.

«Пульс» — занято, проверила: два фитнес-клуба и сеть аптек.

«Сердце спортсмена» — звучит как глава учебника.

«Первый удар» — звучит как боевик. Вадиму понравилось бы.

Я вспоминаю Варю на льду: она стоит у синей линии, наклонившись вперёд, с клюшкой на коленях, и ждёт свистка. Тренер называет это «на старте». Сердце у таких детей в этот момент бьётся под сто восемьдесят, и никто не знает, что там внутри.

Я пишу: «Сердце на старте».

Смотрю на эти слова, читаю их вслух шёпотом и понимаю, что они звучат как моё, а не как его.

Дальше пальцы идут быстрее. «Цель: выявление детей и подростков группы риска внезапной сердечной смерти среди занимающихся спортом».

«Руководитель исследования:» — и тут я останавливаюсь.

Гордеева П. А. Так подписан протокол двадцать второго года, так стоит в статье. Это фамилия, которую я четырнадцать лет пишу на чужих заключениях, — его фамилия, на вывеске клиники, в иске и теперь на моей новой заявке. Программу я переименовала за вечер. А себя?

Я печатаю «Гордеева П. А.» и выделяю жёлтым. Это потом, сначала работа.

«Научный руководитель: Штерн Л. М.». Население, методы, критерии направления. К двум часам у меня готова первая страница — сухая, как заключение, и живая, как ничто из написанного мной за этот месяц.

Я сохраняю файл под именем «старт_01». Первая версия; будет и двадцать первая, если понадобится.

На столе вспыхивает телефон — Госуслуги. Сначала я думаю, что это штраф за парковку у арены.

«Вам направлено судебное извещение». Районный суд — тот, к которому относится наш дом.

Я открываю исковое заявление о расторжении брака и разделе совместно нажитого имущества. Истец — Гордеев Вадим Сергеевич, ответчик — Гордеева Полина Андреевна, предмет раздела — квартира, подготовка дела назначена на январь.

Я листаю медленно, от конца к началу, как читаю чужую историю болезни, потому что в конце всегда самое честное. На последней странице стоит его подпись, размашистая, с хвостом, — я видела её на тысяче направлений.

Под подписью — дата.

Пятое декабря.

За две недели до корпоратива. Две недели он ужинал со мной и уже знал.

Глава 7. Новый год без мужа

Зоя входит без звонка — я оставила дверь открытой — с тазом оливье под плёнкой в одной руке и пакетом, из которого торчат горлышки, в другой. За ней идёт Матвей с гирляндой на шее, как с шарфом.

— Тридцать первое декабря, — объявляет Зоя с порога. — Женщины, дети, мандарины. Мужчин не завезли. Гордеева, ставь чайник, у меня тушь потекла от мороза.

Помада у неё, как всегда, алая, рыжие волосы прилипли к щекам, и пахнет от неё снегом и укропом.

Варя с визгом утаскивает Матвея в детскую, и через минуту оттуда несётся грохот — кажется, пала крепость из подушек.

На кухне Зоя вываливает на стол огурцы, колбасу и банку горошка.

— Режем, — говорит она. — Мелко. Злость — в нож. Проверено на моём бывшем: семь лет режу, до сих пор помогает.

Я режу огурец, потом ещё один, и нож стучит по доске ровно, как метроном. Зоя смотрит на меня и качает головой.

— Ты режешь, как анализы раскладываешь. Ровненько. Давай по-человечески. — Она вытирает руки о полотенце, вырывает листок из Вариной тетради и кладёт передо мной ручку. — Пишем список.

— Какой?

— «Чего я больше не обязана делать». Я такой в первую разводную зиму писала. Сорок два пункта. Висел на холодильнике, пока Матвей его не съел. В смысле, не пролил на него компот.

Я беру ручку, и первый пункт выходит сам.

«1. Гладить рубашки с запонками».

— Хорошо, — кивает Зоя. — Дальше.

«2. Смеяться над его шутками про анестезиологов».

«3. Делать вид, что кеды к костюму — это молодо».

Зоя хрюкает в полотенце.

— Пиши-пиши. Только честно. Список без вранья, как анализ натощак.

Я пишу быстрее.

«4. Ждать до одиннадцати с ужином. 5. Отдавать ему свои слайды. 6. Говорить "мы", когда сделала я».

На шестом пункте рука останавливается, потому что это уже не смешно. Зоя видит это и забирает у меня ручку.

«7. Звонить его маме по воскресеньям». — Она задумывается. — Хотя нет. Галину Петровну оставь, она человек. Зачёркиваю.

На кухню заходит Варя с крошками безе на свитере, заглядывает через плечо и читает, шевеля губами. Потом молча берёт ручку и пишет корявыми печатными буквами:

«8. ЕСТЬ БРОККОЛИ».

— Это не тебе список, — говорю я.

— А мне тоже надо, — отвечает она и уходит.

Зоя складывается пополам, а я пытаюсь сохранить лицо и не могу. Смех поднимается откуда-то из живота и толкает в рёбра, я хватаюсь за край стола, слёзы текут по щекам, и я уже не понимаю, смешно мне или наоборот. Наверное, и то и другое — впервые с девятнадцатого декабря.

Зоя, всхлипывая от хохота, прикрепляет список магнитом на холодильник, рядом с моей карточкой «За тех, кто строит».

— Теперь у тебя на холодильнике тост и диагноз, — говорит она. — Полный комплект.

* * *

В девять Варя сидит на диване с планшетом на коленях — в синем платье, причёсанная, с блёстками на скулах, Зоя постаралась, — а планшет молчит.

В девять пятнадцать она проверяет, есть ли интернет, а в девять сорок мотает головой, когда Матвей зовёт её играть в приставку, и не отрывает глаз от экрана.

Я стою в дверях и считаю минуты, как считают интервалы на плёнке. Пишу Вадиму: «Она ждёт». Сообщение доставлено, но не прочитано.

В десять ноль три планшет наконец звонит.

— Варюша! С наступающим, зайка!

Вадим загорелый, в лыжном свитере, за ним окно, снег и огни подъёмника. Он говорит громко, как со сцены: «мы тут», «у нас тут», «посмотри, какие горы».

— Пап, я в синем платье, — говорит Варя. — Видишь?

— Красавица! Слушай, тут связь ужасная, всё зависает…

Где-то за кадром смеётся женщина — высоко, с придыханием: «Вадик, ну иди, всё остывает!» Вадим, не глядя, машет рукой в сторону.

— Ну всё, зай, целую. Маму слушайся. С Новым годом!

Экран гаснет, и я смотрю на часы на стене: две минуты — меньше, чем он тратил на выбор галстука.

Пальцы сами открывают его чат и набирают: «Ты опоздал на час и не дослушал собственную дочь». Я смотрю на эти слова и стираю их. Если я начну войну в новогоднюю ночь, Варя запомнит войну, а не праздник.

Варя очень аккуратно кладёт планшет на диван экраном вниз.

— Связь плохая, — говорит она ровным голосом. — В горах всегда так.

— Да, — говорю я. — Бывает.

— Я пойду поиграю с Матвеем.

Она идёт по коридору прямо и не быстро, но проходит мимо детской, и дверь в нашу спальню тихо закрывается.

Я жду минуту, потом вторую — и иду за ней.

В спальне никого нет, только дверца шкафа приоткрыта. Половина шкафа теперь Варина: когда освободилось место, я сложила туда её праздничные вещи. Внизу, между моими сапогами и чехлом с костюмом снежинки, сидит моя дочь, прижав колени к груди, и плечи у неё трясутся без звука. Девять лет — а плачет уже как взрослая, так, чтобы никто не слышал.

Я ничего не говорю, просто отодвигаю сапоги и забираюсь к ней. В тесном шкафу пахнет нафталином и её детским шампунем; плечом я задеваю чехол, и он шуршит. Белый тюль, блёстки, картонная корона — на прошлой неделе, на утреннике, она была главной снежинкой.

Варя утыкается мне в бок, горячая и мокрая.

— Он смотрел на неё, — шепчет она. — Пока со мной говорил. Он вбок смотрел.

— Я знаю.

— Ты сказала, что это не про меня.

— Не про тебя. — Я глажу её по голове, по растрёпанной косичке. — Про него. Он сейчас плохо умеет быть папой. Это его ошибка. Не твоя.

Она долго молчит, а потом вытирает нос о мой свитер.

— Только Матвею не говори, что я плакала.

— Никогда.

bannerbanner