
Полная версия:
Ты разбил не то сердце
Хороший удар, честный. Я бы так же сказала пациенту, который гордится своим давлением на таблетках.
* * *
— Тогда давайте о другом, — говорю я и закрываю папку. — Шесть дней назад я дала вам заключение. Что вы сделали?
Впервые за весь разговор он не знает, что ответить.
— Заключение у меня.
— В кармане. Я видела, куда вы его положили. К часам. — Я наклоняюсь вперёд. — Холтер? МРТ? Генетика? Кардиолог?
— У меня была неделя закрытия года. Банки, отчёты, совет директоров…
— У вас была неделя, в которую вы могли не проснуться.
Он сжимает челюсть, и под кожей дёргается желвак.
— После праздников, — говорит он. — Десятого января. Обещаю.
— Тимофей прошёл всё в тринадцать лет. Холтер, МРТ, генетику. Плакал, злился, ненавидел меня — и прошёл. Без единого «после праздников». — Я смотрю ему в глаза. — Вы хотите быть взрослым, у которого кишка тоньше, чем у племянника?
Это удар ниже пояса, и мы оба это знаем. Он впервые за разговор опускает глаза на свои руки.
— Пока вы не пройдёте обследование, — говорю я, — я не буду обсуждать ни фонд, ни программу, ни моего мужа. Мне не интересны деньги человека, который может умереть до их перевода.
Где-то за стеной звонит телефон, и его никто не берёт.
— Вы всегда так ведёте переговоры? — спрашивает он наконец.
— Я не веду переговоры. Я назначаю обследование.
Он вдруг усмехается, встаёт и подходит к окну, засунув руки в карманы, чтобы смотреть вниз, на город.
— Хорошо, — говорит он, не оборачиваясь. — Холтер. МРТ. Генетика. Всё, что скажете.
Слишком легко, думаю я, глядя ему в спину.
— Но с условием.
Конечно: без условий он не умеет.
— Моим врачом будете вы, — он поворачивается. — Лично. Не какой-то кардиолог из списка, которого мне подберёт помощница. Вы. И без огласки: ни клиник с моей фамилией на ресепшене, ни карт, которые прочитает кто попало.
— Нет.
Он этого не ожидал — видно по тому, как он вынимает руки из карманов.
— Почему?
— Потому что «лично» и «без огласки» — это не врач. Это прислуга с фонендоскопом.
— Я плачу. — Голос становится жёстче. — Значит, условия выбираю я.
— Вы платите за обследование, Арсений Аркадьевич. Условия ставит ваша перегородка. Я только перевожу.
* * *
Он поднимает бровь и ждёт продолжения. Я тоже встаю: сидеть, когда он стоит у окна, неудобно, как отвечать на экзамене снизу вверх.
— Вот мои условия, — говорю я. — Первое. Официальный договор на медицинское наблюдение. С подписями, с печатью, с медицинской картой, которую ведут по правилам. Тайна — да. Подполье — нет.
— Принято.
Он соглашается без паузы и без торга, и это настораживает больше, чем торг.
— Второе. Оплата — по прейскуранту той клиники, где я буду работать. Не конверт. Не «сколько скажете». Не подарки.
— Где вы будете работать?
— Пока не знаю. — Я выдерживаю его взгляд. — С понедельника — без работы. Но не у Гордеева.
Он открывает рот, и я вижу, что он сейчас предложит — должность, кабинет, зарплату, всё что угодно.
— Нет, — говорю я раньше, чем он успевает. — Работу я у вас не возьму.
— Я ещё ничего не предложил.
— Вы собирались. Если я буду у вас на зарплате, всё, что я скажу про ваше сердце, вы будете слушать как подчинённую. А мне нужно, чтобы вы слушали как врача.
Он молчит, потом медленно кивает.
— Третье?
— Третье. Я имею право говорить вам неприятное. Всегда. Без вашего «об этом потом».
И тут он смеётся — не вежливо и не по-деловому, а по-настоящему, запрокинув голову, так, что дрожит стекло в раме на стене. Помощница заглядывает в дверь и тут же исчезает.
— Полина Андреевна, — говорит он, отсмеявшись. — Мне со времён первого грузовика никто не ставил условий. Банки ставили, налоговая ставила. Люди — нет.
— Привыкайте.
— Холтер завтра. — Он садится и берёт ручку. — Напишите, куда. — И, не поднимая глаз, добавляет: — А вы? Без работы. На что жить будете?
— У меня есть диплом, руки и девочка, которой нужна хоккейная форма на вырост. — Я пожимаю плечами. — Этого обычно хватает, чтобы не сидеть дома.
Он хмыкает и больше не спрашивает. Правильно.
Я пишу на его фирменном блокноте адрес лаборатории, где работает моя бывшая однокурсница: завтра суббота, но они работают. Пусть носит монитор сутки и спит с проводами, пусть хоть раз за двадцать восемь лет посмотрит, что у него внутри.
Он отрывает листок и задерживает его в пальцах.
— Почему вывообще согласились? После всего, что вам устроил ваш муж. Могли бы послать меня вместе с его сделкой.
— Потому что вы упали на лестнице, а я врач. — Я застёгиваю сумку. — Остальное — потом.
Он узнаёт своё «потом» и усмехается краем рта.
* * *
Я уже беру папку, когда он говорит:
— Сядьте. Ещё не всё.
Я сажусь.
— Гордеев подал в фонд заявку, — продолжает он. — Программа скрининга на три года, вся область. Сто восемьдесят миллионов. Клиника — оператор. Инвестиционный комитет должен был одобрить её в январе.
— Должен был?
— Теперь не одобрит. Пока я не буду уверен, что финансирую того, кто это придумал. — Он постукивает ручкой по столу. — Поэтому так. Вы готовите собственный проект. Гордеев — свой. Двадцатого мая — комитет фонда. Два проекта, одна программа. Решать буду не я — эксперты, которых я не знаю лично.
Я смотрю на него и понимаю, что он не шутит.
— Это конкурс.
Слово звучит странно, будто мне снова двадцать два и я стою перед комиссией с дипломом в руках, только теперь комиссия соберётся по мою душу и по душу Вадима одновременно.
— Это честно. — Он пожимает плечами. — Вы же хотели, чтобы было честно? Вы это со сцены сказали. «Правда всегда выходит наружу». Вот и проверим.
Значит, он слышал каждое слово и запомнил. Мужчина, который запоминает чужие тосты, — это или очень хорошо, или очень опасно.
В голове щёлкает калькулятор. Работы нет. Школ тоже нет: договоры заключены с клиникой. Нет данных — база у Вадима, и нет даже названия: «Ритм» остаётся вывеской на чужой двери. Зато есть протокол, статья, руки и голова. И есть Вадим, который будет делать то же самое, только с деньгами, аппаратами и пресс-службой в лице Кристины.
— У меня нет ни работы, ни данных, ни названия, — говорю я вслух.
— У вас есть почти пять месяцев и протокол. — Он встаёт и протягивает руку через стол. — Это больше, чем было у меня, когда я покупал первый грузовик.
Я смотрю на его ладонь, на шрам поперёк костяшек.
— Подождите. — Я пока не беру его руку. — Есть проблема.
— Какая?
— Я ваш врач. И я участник конкурса вашего фонда. Это конфликт интересов. Меня этому на первом курсе учили.
Он медленно опускает руку.
— Поэтому решать буду не я, — говорит он. — Эксперты. А вы — мой врач, а не мой подрядчик. Одно с другим я смешивать не собираюсь.
— Вы — нет. А другие смешают. — Я думаю о Вадиме, о Кристине с её камерой, о Лене за стойкой и чате без меня. — Поэтому так: если когда-нибудь одно начнёт мешать другому, я уйду. Как врач. Не как участник.
Он смотрит на меня с тем же выражением, с каким смотрел из зала после тоста.
— Договорились, — говорит он и снова протягивает руку.
Месть, которую я представляла себе ночами, была совсем другой — громкой, с криками, разбитой посудой и Вадимом на коленях. А эта тихая, с протоколами, школами и экспертами, и нравится мне гораздо больше.
— Двадцатое мая, — говорю я и пожимаю его руку, сухую, тёплую и крепкую.
Он повторяет дату вслух, как подпись под договором.
Я выхожу из кабинета с папкой под мышкой, и ноги несут меня сами: лифт, тридцать этажей вниз, уши снова закладывает.
Внизу, у турникетов, приходит сообщение.
Вадим.
«Поздравляю. Баженов мне только что позвонил. Ты объявила мне войну, Поля. Проверь почту».
Глава 6. Чужое слово
— Три фразы, Полина. Больше мне не нужно.
Лидия Марковна сидит за столом, заваленным диссертациями. Книги в её кабинете стоят до потолка и ещё в два ряда на подоконнике. Мужской пиджак, седой ёжик, очки на лбу — двенадцать лет назад она точно так же требовала от меня три фразы про мою кандидатскую.
Я считаю до трёх и начинаю.
— Муж ушёл к маркетологу. Программу «Ритм» он выдал инвестору за свою. Я уволилась.
— Хорошо. — Она даже не моргает. — Теперь четвёртую. Что ты собираешься делать?
— Уничтожить его.
Это вырывается само, и я сама слышу, как оно звучит: как у девочки из сериала, а не у кандидата наук.
Лидия Марковна снимает очки со лба и кладёт их на стопку бумаг.
— Уничтожить, — повторяет она. — Постами? Интервью? Судом?
— Я ещё не решила.
— Значит, решу я. — Она тянется к телефону и листает контакты. — В городском консультативно-диагностическом центре нужен кардиолог. Главный врач — мой бывший ординатор. С двенадцатого января. Зарплата бюджетная, аппарат УЗИ старше твоей дочери, очередь — пенсионеры с талонами.
Я быстро прикидываю: бюджетная зарплата — это треть от того, что я получала у Вадима, а может, и меньше. А ведь есть хоккейная форма, коммуналка и кредит за машину.
— Лидия Марковна, я…
— Не перебивай. Второе. Ты пишешь новый протокол. С нуля. Без единой цифры из клиники — они тебе больше не принадлежат. Я буду научным руководителем и сама отнесу его на этический комитет университета. В январе.
Пальцы сами находят запястье: восемьдесят восемь — многовато для женщины, которой только что дали работу.
— Вы же понимаете, что он будет против? Он позвонит ректору. Он всем звонит.
— Пусть звонит. — Она пожимает плечами. — Ректор у меня в студенческом кружке сидел. Списывал.
Из меня вырывается смешок — короткий, в нос, как чих.
Она ждёт, пока я успокоюсь, и наклоняется вперёд, а голос становится тише и твёрже.
— Послушай меня, Полина. Победить его можно только цифрами. Он красиво говорит, у него хорошие руки и дорогая стрижка. Зал он возьмёт. А цифры у тебя. Только у тебя. Если, конечно, ты их соберёшь, а не будешь тратить ночи на его подружку в интернете.
— Сколько нужно? — спрашиваю я. — Чтобы эксперты стали читать.
— К маю — свои дети. Свои записи, свои находки. Хотя бы пятьсот обследованных. Меньше — положат в папку «интересно».
— Пятьсот. За четыре месяца. Без школ, без аппаратов, без людей.
— Значит, найдёшь школы, аппараты и людей. — Она даже не повышает голос. — Ты в двадцать втором начинала с одного кабинета и Зоиного термоса.
Я опускаю глаза, потому что вчера в два часа ночи трижды пересмотрела сторис Кристины.
— Откуда вы знаете?
— Я тридцать лет руковожу аспирантами. — Она надевает очки обратно на лоб. — Все страдают одинаково. Ну что, звоню?
Ладно. Ладно, Гордеева.
— Звоните.
Она набирает номер, не сводя с меня глаз, будто боится, что я передумаю, пока идут гудки.
* * *
Адвокат Инна Рябова оказывается маленькой женщиной в огромных очках, а портфель у её стола такой тяжёлый, что на ковре под ним вмятина.
— Почту открывали? — спрашивает она вместо приветствия.
— Открывала.
Я разворачиваю к ней телефон. Письмо пришло в пятницу вечером, пока я ехала в лифте вниз с тридцатого этажа, — от юриста клиники, с копией Вадиму. «Уведомляем, что обозначение "Ритм" является зарегистрированным товарным знаком ООО "Кардиоклиника Гордеева". Просим воздержаться от его использования в публичных выступлениях, заявках и публикациях».
Инна Сергеевна читает и хмыкает.
— Вежливо. Обычно пишут «в противном случае». Значит, ещё боятся.
Она достаёт из портфеля блокнот и рисует на листе четыре квадрата — так я рисую пациентам камеры сердца.
— Первое. Развод. — Она ставит в квадрат крестик. — Только через суд. У вас несовершеннолетняя дочь, через ЗАГС не получится, даже если оба согласны. Определят, с кем живёт ребёнок, порядок общения, алименты.
— Варя останется со мной.
— Скорее всего. Если вы не начнёте пить и бить посуду на камеру. — Она поднимает на меня глаза. — Не начнёте?
— Посуду жалко.
— Разумная женщина. Второе. Квартира. Куплена в браке, ипотеку гасили вместе. Совместная собственность — половина ваша, половина его.
Половина кухни, где я плакала на полу, и половина детской.
— Третье. — Крестик в третьем квадрате выходит жирнее. — Доля в клинике. Вы её подарили свекрови в восемнадцатом году.
— Временно.
— В законе нет слова «временно». Дарение — это навсегда. Можно оспорить, если есть доказательства обмана, но сроки давно ушли. Без бумаги, где они признают, что обещали вернуть, — шансов у вас нет.
— Бумаги нет. Было слово.
— Слово — это прекрасно. — Инна снимает очки и трёт переносицу. — Мой первый муж тоже давал слово. Теперь его слово живёт в Сочи.
Я пытаюсь улыбнуться, но получается криво.
— И четвёртое. — Она стучит ручкой по последнему квадрату. — «Ритм». Товарный знак зарегистрирован на клинику в октябре. Вы автор программы, вас никто не лишит статьи и протокола. Но слово «Ритм» на заявке, на сайте, на футболках детей — это их собственность. Используете — получите иск.
Я смотрю на четыре квадрата с крестиками, на четыре камеры, ни одна из которых не бьётся в мою пользу.
— То есть я не могу назвать свою программу её собственным именем.
— Можете. Дома, на кухне. — Инна пожимает плечами. — А публично — придумайте новое. И не пишите постов. Не трогайте базу клиники. Оригинал протокола — в банковскую ячейку, а не в сумку.
Я невольно трогаю сумку: протокол лежит там в прозрачной папке, между кошельком и Вариной справкой для бассейна.
— Октябрь, — говорю я. — В октябре мы ещё ужинали у Галины Петровны всей семьёй. Он резал пирог.
— В октябре, — сухо отвечает Инна, — он регистрировал знак. Одно другому не мешает. Мужчины прекрасно умеют совмещать.
Она подвигает ко мне договор, и я подписываю, не читая второй страницы, а потом всё-таки возвращаюсь и читаю — привычка.
* * *
Ёлку мы достаём с балкона в коробке из-под пылесоса — искусственную, двухметровую. Вадим каждый год обещал купить живую, и каждый год было некогда.
Варя командует, а я собираю нижний ярус и колю пальцы о проволочные ветки.
— Красные шары вниз, — говорит она. — Синие наверх. Хоккеиста — в середину, чтобы все видели.
Стеклянного хоккеиста Вадим привёз из Праги, с конгресса, когда Варе было три. Она держит игрушку двумя руками и смотрит на неё дольше, чем нужно.
— Мам. А папа придёт на Новый год?
Вот он, вопрос, которого я ждала всю неделю.
— Я спрошу у него сегодня.
— Ты всегда говоришь «спрошу».
— Потому что я не знаю, Варь. Честно. Сейчас напишу.
Я пишу при ней: «Варя спрашивает про Новый год. Ты придёшь?» — отправляю и кладу телефон экраном вверх на коробку, чтобы она видела.
Телефон пикает на шестом красном шаре.
«Улетаем с Кристиной в горы тридцатого. Поздравлю Варю по видео в девять. Не накручивай её, Поля».
«Не накручивай» — я перечитываю это и замечаю, что пальцы чуть дрожат, — замечаю так же, как тремор у пациента. Пульс у запястья частый, под сотню.
Варя смотрит на меня: моё лицо она читает быстрее, чем я её кардиограммы.
Что ей сказать? Что «папа выбрал Кристину»? Это правда, но и отрава: ей девять, и она будет носить это до сорока. «Папа очень занят» — ложь, а я обещала через дверь ванной больше не врать.
Ладно.
— Папа улетает в горы, — говорю я. — С Кристиной. Он позвонит тебе по видео в девять вечера.
Варя молча вешает хоккеиста, но криво, и он съезжает по ветке вниз.
— С Кристиной, — повторяет она.
— Да.
— А почему не к нам?
— Потому что взрослые, которые разошлись, встречают праздники отдельно. Так бывает. — Я присаживаюсь рядом с ней на корточки. — Это не потому, что он тебя меньше любит. Это про нас с ним. Не про тебя.
— Ты так говоришь, потому что так надо говорить.
Девять лет — и дежурными словами её уже не купишь.
— Я так говорю, потому что это правда. Злиться можно. Можно на него, можно на меня. Нельзя думать, что ты в чём-то виновата.
Она поправляет хоккеиста и, подумав, вешает рядом с ним самую страшную игрушку — облезлую сосульку из моего детства.
— Тогда пусть Зоя приходит, — говорит она. — С Матвеем. И с тем салатом, где горошек.
— Это называется оливье.
— Я знаю, как это называется, мам.
Я пишу Зое, и ответ прилетает через минуту: «Приду. С салатом, с сыном и с шампанским. Детское — Варе, остальное — нам. Держись, Сафонова».
Сафоновой меня никто не называл с института.
* * *
В час ночи в квартире так тихо, что слышно, как гудит холодильник с моей карточкой на дверце — «За тех, кто строит». Я сижу на кухне перед ноутбуком и пытаюсь написать заголовок заявки, но курсор мигает в пустом поле.
Пальцы сами печатают «Ритм» — они помнят. Я стираю это слово, потом ещё раз, медленнее, по одной букве, как снимают электроды с пациента после долгой записи. Ничего, что-нибудь придумаем.
Я беру ручку и пишу список — три варианта, как всегда.
«Пульс» — занято, проверила: два фитнес-клуба и сеть аптек.
«Сердце спортсмена» — звучит как глава учебника.
«Первый удар» — звучит как боевик. Вадиму понравилось бы.
Я вспоминаю Варю на льду: она стоит у синей линии, наклонившись вперёд, с клюшкой на коленях, и ждёт свистка. Тренер называет это «на старте». Сердце у таких детей в этот момент бьётся под сто восемьдесят, и никто не знает, что там внутри.
Я пишу: «Сердце на старте».
Смотрю на эти слова, читаю их вслух шёпотом и понимаю, что они звучат как моё, а не как его.
Дальше пальцы идут быстрее. «Цель: выявление детей и подростков группы риска внезапной сердечной смерти среди занимающихся спортом».
«Руководитель исследования:» — и тут я останавливаюсь.
Гордеева П. А. Так подписан протокол двадцать второго года, так стоит в статье. Это фамилия, которую я четырнадцать лет пишу на чужих заключениях, — его фамилия, на вывеске клиники, в иске и теперь на моей новой заявке. Программу я переименовала за вечер. А себя?
Я печатаю «Гордеева П. А.» и выделяю жёлтым. Это потом, сначала работа.
«Научный руководитель: Штерн Л. М.». Население, методы, критерии направления. К двум часам у меня готова первая страница — сухая, как заключение, и живая, как ничто из написанного мной за этот месяц.
Я сохраняю файл под именем «старт_01». Первая версия; будет и двадцать первая, если понадобится.
На столе вспыхивает телефон — Госуслуги. Сначала я думаю, что это штраф за парковку у арены.
«Вам направлено судебное извещение». Районный суд — тот, к которому относится наш дом.
Я открываю исковое заявление о расторжении брака и разделе совместно нажитого имущества. Истец — Гордеев Вадим Сергеевич, ответчик — Гордеева Полина Андреевна, предмет раздела — квартира, подготовка дела назначена на январь.
Я листаю медленно, от конца к началу, как читаю чужую историю болезни, потому что в конце всегда самое честное. На последней странице стоит его подпись, размашистая, с хвостом, — я видела её на тысяче направлений.
Под подписью — дата.
Пятое декабря.
За две недели до корпоратива. Две недели он ужинал со мной и уже знал.
Глава 7. Новый год без мужа
Зоя входит без звонка — я оставила дверь открытой — с тазом оливье под плёнкой в одной руке и пакетом, из которого торчат горлышки, в другой. За ней идёт Матвей с гирляндой на шее, как с шарфом.
— Тридцать первое декабря, — объявляет Зоя с порога. — Женщины, дети, мандарины. Мужчин не завезли. Гордеева, ставь чайник, у меня тушь потекла от мороза.
Помада у неё, как всегда, алая, рыжие волосы прилипли к щекам, и пахнет от неё снегом и укропом.
Варя с визгом утаскивает Матвея в детскую, и через минуту оттуда несётся грохот — кажется, пала крепость из подушек.
На кухне Зоя вываливает на стол огурцы, колбасу и банку горошка.
— Режем, — говорит она. — Мелко. Злость — в нож. Проверено на моём бывшем: семь лет режу, до сих пор помогает.
Я режу огурец, потом ещё один, и нож стучит по доске ровно, как метроном. Зоя смотрит на меня и качает головой.
— Ты режешь, как анализы раскладываешь. Ровненько. Давай по-человечески. — Она вытирает руки о полотенце, вырывает листок из Вариной тетради и кладёт передо мной ручку. — Пишем список.
— Какой?
— «Чего я больше не обязана делать». Я такой в первую разводную зиму писала. Сорок два пункта. Висел на холодильнике, пока Матвей его не съел. В смысле, не пролил на него компот.
Я беру ручку, и первый пункт выходит сам.
«1. Гладить рубашки с запонками».
— Хорошо, — кивает Зоя. — Дальше.
«2. Смеяться над его шутками про анестезиологов».
«3. Делать вид, что кеды к костюму — это молодо».
Зоя хрюкает в полотенце.
— Пиши-пиши. Только честно. Список без вранья, как анализ натощак.
Я пишу быстрее.
«4. Ждать до одиннадцати с ужином. 5. Отдавать ему свои слайды. 6. Говорить "мы", когда сделала я».
На шестом пункте рука останавливается, потому что это уже не смешно. Зоя видит это и забирает у меня ручку.
«7. Звонить его маме по воскресеньям». — Она задумывается. — Хотя нет. Галину Петровну оставь, она человек. Зачёркиваю.
На кухню заходит Варя с крошками безе на свитере, заглядывает через плечо и читает, шевеля губами. Потом молча берёт ручку и пишет корявыми печатными буквами:
«8. ЕСТЬ БРОККОЛИ».
— Это не тебе список, — говорю я.
— А мне тоже надо, — отвечает она и уходит.
Зоя складывается пополам, а я пытаюсь сохранить лицо и не могу. Смех поднимается откуда-то из живота и толкает в рёбра, я хватаюсь за край стола, слёзы текут по щекам, и я уже не понимаю, смешно мне или наоборот. Наверное, и то и другое — впервые с девятнадцатого декабря.
Зоя, всхлипывая от хохота, прикрепляет список магнитом на холодильник, рядом с моей карточкой «За тех, кто строит».
— Теперь у тебя на холодильнике тост и диагноз, — говорит она. — Полный комплект.
* * *
В девять Варя сидит на диване с планшетом на коленях — в синем платье, причёсанная, с блёстками на скулах, Зоя постаралась, — а планшет молчит.
В девять пятнадцать она проверяет, есть ли интернет, а в девять сорок мотает головой, когда Матвей зовёт её играть в приставку, и не отрывает глаз от экрана.
Я стою в дверях и считаю минуты, как считают интервалы на плёнке. Пишу Вадиму: «Она ждёт». Сообщение доставлено, но не прочитано.
В десять ноль три планшет наконец звонит.
— Варюша! С наступающим, зайка!
Вадим загорелый, в лыжном свитере, за ним окно, снег и огни подъёмника. Он говорит громко, как со сцены: «мы тут», «у нас тут», «посмотри, какие горы».
— Пап, я в синем платье, — говорит Варя. — Видишь?
— Красавица! Слушай, тут связь ужасная, всё зависает…
Где-то за кадром смеётся женщина — высоко, с придыханием: «Вадик, ну иди, всё остывает!» Вадим, не глядя, машет рукой в сторону.
— Ну всё, зай, целую. Маму слушайся. С Новым годом!
Экран гаснет, и я смотрю на часы на стене: две минуты — меньше, чем он тратил на выбор галстука.
Пальцы сами открывают его чат и набирают: «Ты опоздал на час и не дослушал собственную дочь». Я смотрю на эти слова и стираю их. Если я начну войну в новогоднюю ночь, Варя запомнит войну, а не праздник.
Варя очень аккуратно кладёт планшет на диван экраном вниз.
— Связь плохая, — говорит она ровным голосом. — В горах всегда так.
— Да, — говорю я. — Бывает.
— Я пойду поиграю с Матвеем.
Она идёт по коридору прямо и не быстро, но проходит мимо детской, и дверь в нашу спальню тихо закрывается.
Я жду минуту, потом вторую — и иду за ней.
В спальне никого нет, только дверца шкафа приоткрыта. Половина шкафа теперь Варина: когда освободилось место, я сложила туда её праздничные вещи. Внизу, между моими сапогами и чехлом с костюмом снежинки, сидит моя дочь, прижав колени к груди, и плечи у неё трясутся без звука. Девять лет — а плачет уже как взрослая, так, чтобы никто не слышал.
Я ничего не говорю, просто отодвигаю сапоги и забираюсь к ней. В тесном шкафу пахнет нафталином и её детским шампунем; плечом я задеваю чехол, и он шуршит. Белый тюль, блёстки, картонная корона — на прошлой неделе, на утреннике, она была главной снежинкой.
Варя утыкается мне в бок, горячая и мокрая.
— Он смотрел на неё, — шепчет она. — Пока со мной говорил. Он вбок смотрел.
— Я знаю.
— Ты сказала, что это не про меня.
— Не про тебя. — Я глажу её по голове, по растрёпанной косичке. — Про него. Он сейчас плохо умеет быть папой. Это его ошибка. Не твоя.
Она долго молчит, а потом вытирает нос о мой свитер.
— Только Матвею не говори, что я плакала.
— Никогда.

