Читать книгу Ты разбил не то сердце (Элли Чэндлер) онлайн бесплатно на Bookz (5-ая страница книги)
Ты разбил не то сердце
Ты разбил не то сердце
Оценить:

5

Полная версия:

Ты разбил не то сердце

— Полина Андреевна. — Голос у Арсения удивлённый. — Что-то с результатами?

— Нет. МРТ я вам записала на двенадцатое, вы помните. Я звоню по другому делу.

Он ждёт, а я выдыхаю пар в морозный воздух.

— Вадим за два дня подписал эксклюзив с тремя школами пилота. Бесплатное обследование, оборудование, всё. Остальные три подпишет завтра. У меня не останется ни одной площадки. — Я говорю быстро, пока не передумала. — «Уральские ястребы» — школа Тимофея. Директор вас знает. Одного вашего звонка хватит, чтобы…

— Нет.

Одно слово — как дверь, закрытая перед носом.

— Вы даже не дослушали.

— Дослушал. — Голос спокойный, без металла. — Вы просите, чтобы я позвонил директору и надавил. Чтобы ваш проект получил площадку, потому что я за вас. Так?

— Так.

— Полина Андреевна. Если я начну играть за вас, ваша победа ничего не будет стоить. Ни для экспертов. Ни для Гордеева. Ни для вас самой.

Меня обдаёт жаром, несмотря на мороз.

— Удобная позиция. Сидеть на тридцатом этаже и смотреть, как он меня закапывает.

— Не удобная. — Он на секунду замолкает. — Вы мне полторы недели назад сказали: если одно начнёт мешать другому, вы уйдёте как врач. Я тогда понял. Сейчас вы просите меня смешать. Я не хочу терять врача.

Ответить мне нечего. Он прав, и это злит больше всего: он прав, а я стою на балконе в пижаме — женщина, которая минуту назад была готова продать собственное правило за три школы.

— Спокойной ночи, Арсений Аркадьевич, — говорю я сквозь зубы.

— Спокойной ночи. — И, когда я уже отнимаю телефон от уха, добавляет: — Вы найдёте школы. Я видел, как вы находите то, чего не видят другие.

Я отключаюсь и стою на балконе, пока не замерзают пальцы. Сначала я злюсь на него и на себя, потом, медленно, — только на себя. Назвала его трусом за то, что он торговался со своим сердцем, а сама пошла торговаться своим правилом.

Вернувшись на кухню, я ставлю чайник и открываю таблицу: лыжники, борцы, фигуристки. Я пишу каждому директору отдельное письмо, без слова «Ритм» и без фамилии мужа — «Кафедра кардиологии медицинского университета приглашает…» — и отправляю все три.

Ровно через час, в одиннадцать с минутами, приходит сообщение от Тимофея.

«Я поговорил с тренерами. Не все за вашего бывшего. Завтра в семь, служебный вход».

Глава 10. Чужой кабинет

Табличка на двери ещё старая: «Кабинет функциональной диагностики. Врач —», а дальше полоска белого скотча, под которой угадывается чужая фамилия.

Половина восьмого, а в коридоре уже сидят двенадцать человек — шапки на коленях, талоны в руках, пакеты с прошлыми кардиограммами. Двенадцать пар глаз провожают меня до двери: новенькая, молодая, посмотрим.

Внутри стоят кушетка с продавленным краем, стол, два стула и аппарат УЗИ. Я узнаю модель — на такой я училась в ординатуре. Варе девять, а аппарат точно старше.

— Частница, значит.

Медсестра сидит у окна с кружкой — крупная, в вязаной жилетке поверх халата, с очками на шнурке — и смотрит поверх очков так, как смотрят на практикантку, которая перепутала пробирки.

— Была частница, — говорю я. — Теперь — ваша.

— Наша, — хмыкает она. — У нас тут не по сорок минут на пациента. У нас по двенадцать. И кофе за свой счёт. Карты бумажные, компьютер зависает, датчик для детей один на весь центр.

— Тогда давайте начинать. Двенадцать минут — это много, если не болтать.

Она поджимает губы и выходит звать первого.

К одиннадцати я понимаю, что такое двенадцать минут: успеть посмотреть клапаны, написать заключение от руки, ответить на вопрос «а это не рак?» и не забыть выдохнуть. Аппарат греется и думает, картинка зернистая, как телевизор в деревне, и я кручу ручки, пока не нахожу нужный угол.

Девятнадцатая пациентка — Римма Фёдоровна, семьдесят четыре года, на эхо по направлению терапевта: «одышка, слабость, исключить порок». В пакете у неё лежит ЭКГ трёхмесячной давности с заключением «синусовый ритм».

Я кладу датчик ей на грудь и смотрю на экран. Клапаны для её лет работают прилично, левое предсердие увеличено, а ритм…

Я убираю датчик и беру её за запястье. Удары идут вразнобой — два быстро, пауза, три, пауза, — как у пьяного барабанщика на свадьбе.

— Римма Фёдоровна, у вас сердце бывает, что колотится? Неровно?

— Да всю жизнь колотится, доченька. Я ж на нервах.

— Снимите кофточку ещё раз. Сделаем кардиограмму. Прямо сейчас.

Медсестра поднимает голову.

— У неё талон только на эхо. ЭКГ — через регистратуру, по записи.

— Через регистратуру — это через две недели. — Я уже тяну аппарат ЭКГ к кушетке. — Если я права, за две недели у неё может случиться инсульт.

Медсестра смотрит на меня, потом молча встаёт и подаёт электроды.

Аппарат выплёвывает ленту, и я читаю её, не дожидаясь конца: зубцов P нет, интервалы разные, как зубья у сломанной расчёски. Фибрилляция предсердий — возможно, давняя, возможно, приступами, поэтому в прошлый раз её и не поймали.

Я пишу заключение и направление к кардиологу на этот же день, через заведующего. Римме Фёдоровне объясняю простыми словами: сердце сбилось с ритма, это лечится, но заниматься этим нужно сегодня, а не потом.

Когда за ней закрывается дверь, медсестра ставит на мой стол чистую кружку и наливает кофе из своего термоса.

— Меня Валентина зовут, — говорит она. — Можно Валя. Сахар не предлагаю — у нас его нет.

Я пью крепкий горький кофе. Впервые за десять лет я работаю не «у Гордеева», табличка на двери заклеена скотчем, и мне не страшно.

* * *

В шесть вечера, когда уходит последний пациент, в дверь стучат.

Это Тимофей — в той же толстовке, с рюкзаком, а за ним трое мужчин и женщина в спортивных куртках, с обветренными лицами.

В среду у служебного входа арены он познакомил меня только с одним из них, старшим тренером девчачьей группы: пять минут в тамбуре, шёпотом, под гул заливочной машины. Сегодня он привёл остальных.

— Вот, — говорит Тимофей и смотрит в пол. — Это они.

— Сергей, тренер младших «Ястребов», — первым протягивает руку один из мужчин. — Это наш тренер вратарей. А это двое из лыжной школы на Уктусе. Вы им письмо писали.

Я пожимаю руки и не знаю, куда всех посадить, потому что в кабинете два стула. Валя молча приносит из коридора ещё два и уходит, прикрыв дверь.

— Мы с ребятами поговорили, — начинает Сергей. — Соглашение с клиникой директор подписал. Это про медкабинет школы. А куда родители ведут ребёнка на дополнительное обследование — это их дело. Так?

— Так. Если родители подписывают согласие. Добровольно. Исследование университетское, с этическим комитетом. Без денег и без давления.

— Вот. — Он достаёт из кармана сложенный листок. — Это родители моих. Кто готов. Двадцать две фамилии.

Тренер вратарей кладёт рядом свой листок — восемь фамилий, а лыжники один на двоих — ещё десять.

— Сорок, — считаю я вслух.

Я смотрю на три листка на столе, на фамилии, написанные разными почерками, где-то с ошибками, где-то с телефонами. Сорок детей — сорок сердец, в которые никто ещё не заглядывал как следует.

— Почему? — спрашиваю я. — У вас директор подписал. Вам за это может прилететь.

Сергей трёт обветренную щёку.

— Тимоха рассказал, кто его нашёл. — Он кивает на Тимофея. — Я в тот год у них вторым тренером был. Помню, как его со льда сняли. Помню, как он месяц ни с кем не разговаривал. А теперь он у меня помощник. Живой. — Он молчит секунду. — Я не знаю, кто из вас прав, вы или клиника. Но тогда Тимоха назвал мне фамилию врача. Гордеева, Полина Андреевна. Не Вадим Сергеевич.

Тимофей краснеет до ушей и отворачивается к окну, а у меня щиплет в носу, и я делаю вид, что изучаю листки.

— Спасибо, — говорю я. — Первое обследование — после одобрения протокола. Я позвоню каждому.

Сорок фамилий — до пятисот ещё очень далеко, но это уже не ноль.

Тренеры уходят, а Тимофей задерживается у двери, теребя лямку рюкзака.

— А дядя… — Он запинается. — Он сегодня на МРТ поехал? Он мне не говорит ничего.

— Тимофей, про чужое здоровье я не рассказываю. Даже родственникам. Даже тем, кто привёл мне сорок детей.

Он смотрит на меня, а потом ухмыляется, сверкнув брекетами.

— Значит, поехал. Вы бы иначе сказали «не знаю».

* * *

В семь приходит сообщение: «Еду. Диск у меня». Я остаюсь, а Валя уходит, оставив мне ключ и наказ выключить обогреватель.

В половине восьмого у крыльца центра останавливается чёрная машина: я вижу её из окна, потому что в кабинете горит только настольная лампа.

Арсений поднимается в кабинет пешком — по-другому он не умеет — с конвертом, в котором диск и заключение.

— МРТ, — говорит он. — Как обещал. Только МРТ.

Он садится на продавленную кушетку и оглядывает кабинет: скотч на табличке, аппарат, бумажные карты.

— Скромно.

— Честно, — отвечаю я. — Сегодня в этом кабинете нашли фибрилляцию у женщины, которую три месяца назад отпустили с «нормальной» кардиограммой. Давайте конверт.

— На этом? — Он кивает на аппарат.

— На этом. Аппарат не главное. Главное — не торопиться, когда торопят.

Я читаю заключение медленно, два раза, и краем глаза вижу, как он расстёгивает браслет отцовских часов и застёгивает его снова, и снова, — щелчок за щелчком, как метроном, который никто не просил включать.

Старый компьютер целую минуту думает над диском, прежде чем открыть снимки. Я листаю срезы. Серое сердце на чёрном фоне, перегородка толстая, как я и мерила, а в ней и в стенке рядом — светлые пятна после контраста, много, крупные, сливающиеся. Это фиброз, рубцовая ткань там, где должна быть живая мышца, и в заключении так и написано — обширный, с процентами.

Я откидываюсь на спинку стула и тру переносицу.

— Говорите, — просит он. — Я вижу по вашему лицу. Говорите как есть.

— Как есть. — Я поворачиваю к нему монитор. — Вот эти светлые участки — рубец. Это не опухоль и не воспаление. Это мышца, которая превратилась в соединительную ткань. Через рубец электрический сигнал идёт неправильно. Отсюда и тахикардия в четыре двенадцать. У вас рубца много. Это — высокий риск внезапной остановки сердца.

Он смотрит на экран — на серое сердце, своё.

— И что теперь?

— Теперь показан кардиовертер-дефибриллятор. — Я говорю медленно, чтобы он услышал каждое слово. — Не «можно обсудить». Не «на ваше усмотрение». Показан. Это значит: если бы вы были моим отцом, я бы уже записала вас к аритмологу.

— К кому?

— В областной больнице есть хирург-аритмолог. Я видела его работу. Он ставит такие приборы каждую неделю. Первый шаг — просто консультация. Разговор.

* * *

В кабинете стоит такая тишина, что различим даже вентилятор старого компьютера. Он долго смотрит на экран, потом на меня.

— Сколько у меня времени? Без операции.

— Я не знаю.

— Вы врач. Вы знаете статистику.

— Статистика — про тысячи людей. Вы — один. — Я выдерживаю его взгляд. — Честные врачи на такой вопрос не отвечают. Год? Десять лет? Завтра утром на лестнице? Тот, кто назовёт вам цифру, врёт или продаёт.

Он встаёт с кушетки, подходит к окну и стоит спиной ко мне, как тогда, на тридцатом этаже, только теперь за окном не город, а парковка и сугроб.

— У меня сделка с тремя банками. — Голос ровный, деловой. — Закрытие — в начале февраля. Если сейчас выйдет хоть слово, что я лёг на операцию на сердце, банки пересмотрят условия. Это двадцать миллиардов. Это три тысячи человек на терминалах. — Он оборачивается. — Мне нужен месяц. Один месяц, Полина Андреевна. Закрою сделку — и делайте со мной что хотите.

— Нет.

— Месяц. Я буду осторожен. Никаких лестниц, никакого спорта, никаких…

— Вы торгуетесь, — перебиваю я. — Вы предлагаете мне сделку. Месяц вашей жизни в обмен на кредит. Я не банк. И ваше сердце — не залог.

— Это моё сердце.

— Да. И именно поэтому у вас нет права с ним торговаться. Оно не будет ждать, пока вы закроете сделку. Оно не знает про банки. Оно знает только рубец.

Он сжимает челюсть, и я вижу, как он сдерживается, — тот же человек, что у проходной, только злее и испуганнее.

— Вы мой врач, — говорит он тихо. — Вы должны мне помогать, а не ставить ультиматумы.

— Я вам помогаю. Тем, что не вру.

Я беру бланк и пишу ровно и разборчиво: «Пациенту рекомендована консультация аритмолога для решения вопроса об имплантации кардиовертера-дефибриллятора. Риски отказа разъяснены».

— Если вы отказываетесь, — я поворачиваю бланк к нему, — подпишите. Это правило. Не моё — медицинское.

Он смотрит на бланк, потом на ручку, но не берёт её.

— Вы же понимаете, что я с этого не слезу, — говорю я. — Ни через месяц, ни через год. Буду звонить. Буду присылать вам статьи. Буду приходить на ваши совещания с этим бланком.

— Понимаю. — Уголок рта у него дёргается, но это не улыбка. — Поэтому и прошу всего месяц.

Он берёт с кушетки пальто, а конверт с диском оставляет на столе — то ли забыл, то ли нарочно, я не понимаю. У двери он останавливается.

— Тогда найдите мне врача, который скажет, что я здоров.

Он выходит, и шаги на лестнице звучат быстро, слишком быстро для его перегородки. Я бросаюсь к окну.

Внизу, у крыльца, дверь машины хлопает так, что с козырька осыпается снег.

Глава 11. Матч, на который он не пришёл

За завтраком Варя проверяет телефон четыре раза. Сырник у неё на вилке каждый раз остывает ещё на градус.

Вчера вечером Сергей Михайлович вывесил в родительском чате состав на воскресенье. Под номером семнадцать там стояло: «Гордеева В., нападающая».

Варя прочитала это вслух трижды — мне, своему зайцу и в трубку Галине Петровне, — а перед сном написала отцу.

Сообщение доставлено ещё в девять вечера. С тех пор под ним висят две серые галочки, которые никак не становятся синими.

— Может, он спит, — говорит она, глядя в экран. — У него вчера было дежурство?

— Не знаю, Варь. Правда не знаю.

Я держу слово, данное через дверь ванной, хотя иногда оно режет горло изнутри. Варя молча откусывает сырник и снова тянется к телефону.

— Мам, заплети мне две косы. Тугие, как у профессионалок. Чтоб под шлемом не разлезлись.

Я плету. Пальцы помнят это лучше, чем любой протокол: три пряди, перехлёст, натяжение. Варя сидит смирно, что с ней бывает раз в год, и шёпотом проговаривает что-то себе под нос.

Я прислушиваюсь: «синяя линия, принять, голову поднять, бросок с кисти». Она проигрывает матч в голове заранее — так я перед трудным исследованием мысленно прохожу все проекции.

Пока она ищет вторую резинку, я беру свой телефон и пишу Вадиму отдельно, не через неё: «Это её первый матч в составе. Она ждёт тебя на трибуне. Это важно».

Я перечитываю и стираю «Это важно» — он и так знает, что важно, а если не знает, то слова не помогут. Отправляю. Через минуту галочки синеют, но ответа нет.

В девять сорок экран наконец вспыхивает, и она выхватывает его так, что чуть не опрокидывает чашку.

«Зай, постараюсь к третьему периоду. Не скучай!»

— К третьему, — повторяет она, и лицо у неё светлеет. — Мам, третий период — самый главный. Там всегда всё решается.

Я смотрю на «постараюсь». В этом слове помещается целая тактика: обещание, которое не обещает ничего.

Сказать об этом дочери в день её первого матча я не могу, а соврать не хочу. Поэтому говорю другое:

— Тогда тем более надо хорошо сыграть первые два.

Она серьёзно кивает и уходит собирать сумку. Я ещё минуту смотрю на недоеденный сырник и считаю, сколько раз сама ждала этого человека к третьему периоду. Выходит много. Почти пятнадцать лет.

* * *

На трибуне холодно так, что пар от дыхания висит над рядами, как над прорубью. Родители сидят плотной кучкой, с термосами и самодельными плакатами; у кого-то на картоне блёстками выведено «Аня, жги!», и мне вдруг становится стыдно, что я не догадалась сделать такой же.

Девочки выкатываются на лёд в шлемах, которые кажутся больше их самих.

Варю я узнаю по семнадцатому номеру и по тому, как она катится: чуть наклонившись вперёд, с клюшкой на коленях. Будто вся её маленькая жизнь сейчас собрана в эту стартовую стойку.

Первый период проходит в беспорядочной толкотне у ворот. Во втором соперницы забивают дважды, и Варя, вернувшись на скамейку, бросает быстрый взгляд на трибуну — не на меня, а поверх меня, туда, где у входа появляются и исчезают опоздавшие отцы.

В перерыве я спускаюсь к стеклу за скамейкой. Варя замечает меня, стучит перчаткой по плексигласу и одними губами спрашивает: «Папа?»

Я могла бы показать неопределённый жест, какой показывают все родители, но вместо этого честно качаю головой: пока нет.

Она секунду смотрит на меня, потом вставляет капу обратно и отворачивается к тренеру. Девять лет — и уже умеет принимать плохие новости, не снимая шлема.

Перед третьим периодом я пишу Вадиму: «Третий начинается. Она смотрит на дверь». Сообщение уходит, и почти сразу приходит ответ: «Срочная операция, не успеваю. Поцелуй её».

Срочная операция в воскресенье. Я машинально открываю сторис Кристины, хотя обещала себе этого не делать. Белая скатерть, бокалы, тарелка с чем-то красиво уложенным и подпись: «Воскресный бранч — лучшее лекарство 🥂».

На соседнем стуле, у края кадра, лежит знакомый пиджак с кожаными заплатками на локтях. Я сама покупала его в Праге.

Я убираю телефон и поднимаю глаза как раз в ту секунду, когда Варя получает шайбу у синей линии.

Она не ищет, кому отдать пас, а просто идёт вперёд — неуклюже, отчаянно, на подгибающихся коньках. Обходит одну защитницу, вторую и бросает.

Кистевой, тот самый, который Тимофей велел отрабатывать каждый день. Шайба проскальзывает под щиток вратаря и замирает в сетке.

Я не помню, как оказываюсь на ногах. Я кричу громко и некрасиво, за себя и за того, кого здесь нет.

Женщина с плакатом «Аня, жги!» хлопает меня по плечу, будто мы знакомы двадцать лет.

Варя разворачивается к трибуне, поднимает клюшку и ищет глазами. Её взгляд задерживается на мне на секунду, а потом скользит дальше, к двери, у которой никого нет. Клюшка медленно опускается.

Я кричу ещё громче, будто могу закрыть голосом пустое место у входа.

* * *

Матч они проигрывают три — один, но единственная шайба команды — Варина. Сергей Михайлович, выводя девочек со льда, говорит ей что-то такое, отчего она идёт в раздевалку, не касаясь коньками резинового пола.

Я жду её у бортика. Сверху, с последнего ряда, спускается долговязая фигура в хоккейной толстовке, а за ней Арсений, как всегда без шапки.

Он спускается осторожно, не отпуская перил, и я ловлю себя на том, что считаю ему шаги.

— Мы были наверху, — говорит Тимофей, спрятав руки в рукава толстовки. — Там лучше видно. И не так дует.

— Вы были на матче, — говорю я Арсению, и это звучит не вопросом, а обвинением, которое я сама от себя не ожидала.

— С самого начала. — Он смотрит не на меня, а на дверь раздевалки. — Тимофей сказал, что ваша дочь сегодня выходит в состав. Я подумал, что кто-то должен…

Он не договаривает: дверь распахивается, и Варя вылетает в коридор. Красная, мокрая, с косичкой, прилипшей к щеке, и с глазами, которые никак не решат, плакать им или сиять.

— Ты видела?! Мам, ты видела?!

— Видела. Весь стадион видел.

Тимофей хлопает её по шлему.

— Кистевой, — говорит он с видом тренера сборной. — Я же говорил.

Арсений достаёт из кармана пальто шайбу. Обычная чёрная шайба, только на ней белым маркером, крупными неровными буквами, написано: «Первому снайперу. 18.01.2026».

— Это твоя, — говорит он Варе, присев так, чтобы оказаться с ней вровень. — Та самая. Судья разрешил забрать. Первую шайбу хранят всю жизнь, это правило.

Клубный фотограф, который весь матч бегал вдоль борта, щёлкает вспышкой, но Варя этого даже не замечает.

Она берёт шайбу двумя руками, как берут что-то живое, и долго смотрит на надпись. Я начинаю бояться, что она расплачется прямо здесь.

— Снайпер, — шепчет она. — Мама меня так называет.

Арсений бросает на меня быстрый взгляд, и мне хочется сказать ему сразу две вещи: «как вы смеете» и «спасибо». Как он смеет приходить на матч, на который не пришёл её отец, и приносить то, что должен был принести другой?

Он не имеет права становиться для моей дочери тем, кем стал за эти пять минут. И как мне отблагодарить его за то, что сейчас моя девочка смотрит не на пустую дверь, а на шайбу у себя в руках?

— Скажи спасибо, — говорю я, и голос у меня выходит суше, чем хотелось бы.

— Спасибо! — Варя прижимает шайбу к нагруднику. — Я её на полку поставлю. Рядом с хоккеистом.

На улице двадцать пять градусов мороза, и моя машина, разумеется, не заводится.

Стартер жалобно щёлкает три раза и замолкает. Варя на заднем сиденье этого даже не замечает: она разговаривает с шайбой.

Арсений стоит у своего внедорожника и ждёт, пока я сдамся. Сдаюсь я на четвёртой попытке.

* * *

Варя засыпает, едва машина трогается, с шайбой в кулаке, привалившись к плечу Тимофея. Тот делает вид, что ему всё равно.

Арсений высаживает племянника у подъезда и везёт нас дальше по тёмному проспекту. Печка гудит, и долго никто из нас не говорит ни слова.

— Не надо было, — говорю я наконец. — Шайба, надпись. Она теперь будет ждать от вас того, чего не дождалась от отца.

— Я знаю.

— Тогда зачем?

Он останавливается у моего подъезда, но двигатель не глушит, и в зеркале я вижу, как Варя во сне крепче прижимает шайбу к груди.

— Я приехал не ради Тимофея, — говорит он, глядя перед собой. — Он бы прекрасно посмотрел матч без меня. Я приехал, потому что вы в прошлый понедельник сказали мне правду, а я хлопнул дверью. Мне хотелось увидеть, как выглядит ваша жизнь, когда вы не воюете со мной.

Я молчу, потому что не знаю, что на это ответить, не переступив черту, которую сама же провела.

— Я записался к другому кардиологу, — продолжает он, и голос у него становится ровнее, будто он зачитывает протокол совета директоров. — На четверг, в Москве. Для очистки совести. Если он скажет то же, что вы, я сдам генетический тест. Это не значит, что я согласен на железку. Это значит, что я перестал делать вид, будто ничего нет.

Я смотрю на его руки на руле. Пальцы не лежат спокойно и то и дело поправляют браслет отцовских часов.

Он боится — не врачей, не банков и не железки. Он боится, что второй кардиолог скажет то же самое, и тогда отступать станет некуда.

Я могла бы сказать, что Москва ничего не изменит, что время уходит и рубец не станет меньше от второго мнения.

Всё это правда, и всё это он знает. Поэтому я говорю другое:

— Хорошо. Пусть посмотрит. А потом позвоните мне.

— Вам, а не кардиологу?

— Мне, — повторяю я и только потом понимаю, что сказала.

— И ещё. — Он слегка поворачивает зеркало, чтобы видеть спящую Варю. — Я не собираюсь занимать чужое место. Если её отец завтра придёт на тренировку, я буду рад больше всех. Просто сегодня на трибуне было пусто, а она смотрела.

Он впервые за вечер поворачивает ко мне голову. В темноте салона его глаза кажутся совсем тёмными.

— Позвоню.

Я осторожно вынимаю Варю с заднего сиденья. Она тяжёлая, тёплая и не выпускает шайбу даже во сне.

Я несу её к подъезду не оглядываясь: знаю, что он не уедет, пока за нами не закроется дверь.

Ночью Варя спит, а шайба стоит на полке рядом со стеклянным хоккеистом. Телефон на тумбочке вспыхивает.

Вадим. Фотография с сайта хоккейной школы: раздевалка, Варя с шайбой в руках, а рядом, присев с ней вровень, — Арсений Баженов.

И одно слово под фотографией:

«Серьёзно?»

Глава 12. Жалоба

Главный врач центра вызывает меня в половине одиннадцатого, между пятнадцатым и шестнадцатым пациентом. Валя передаёт это с таким лицом, будто меня вызывают не к начальству, а на опознание.

Кабинет у главного врача маленький и заставлен папками до потолка. Сам он высокий, сутулый, с мягким голосом человека, который двадцать лет объясняет министерству, почему аппарату УЗИ нужен ремонт.

Лидия Марковна называла его своим лучшим ординатором. Сейчас он не знает, куда деть глаза.

— Полина Андреевна, присядьте. — Он двигает ко мне лист с синей шапкой. — Это пришло вчера. Копия — в департамент здравоохранения.

Я читаю. «Кардиоклиника Гордеева» уведомляет, что бывший сотрудник Гордеева П. А. при увольнении могла вынести базу данных участников программы «Ритм», содержащую персональные данные несовершеннолетних.

Клиника просит провести проверку и до её окончания ограничить доступ указанного врача к информационным системам, «в целях защиты интересов детей и их семей».

В целях защиты детей. Он написал это про меня.

bannerbanner