
Полная версия:
Ты разбил не то сердце
Я аккуратно кладу лист на стол: держать его ровно у меня не получается.
— Я не брала базу, — говорю я ровно. — Я взяла бумажный протокол этического комитета, который выдан мне как руководителю исследования, и опубликованную статью. Обобщённые цифры есть в любой библиотеке. Ни одной фамилии, ни одной даты рождения.
— Я вам верю. — Он снимает очки и долго протирает их краем халата. — Но я обязан провести служебную проверку. Объяснительная, проверка ваших учётных записей у нас, запрос в клинику. Это недели три. Может, месяц.
— А пока?
— А пока вы работаете. Приём, диагностика, всё как было. — Он медлит. — Но к нашим информационным системам с данными детей я вас до конца проверки не допущу. Это не наказание. Это чтобы вас потом никто не мог обвинить ещё раз.
Я понимаю, что он прав, и от этого становится только хуже. Вадим не может ударить меня напрямую, поэтому бьёт туда, где я беззащитна: по слову «дети» рядом с моей фамилией.
— Объяснительную напишу сегодня, — говорю я и встаю. — Можно вопрос? В жалобе написано «могла вынести». Не «вынесла».
— Заметили, — кивает он почти с уважением. — Юристы. Им нужно не доказать, а посеять.
Объяснительную я пишу в перерыве между шестнадцатым и семнадцатым пациентом, прямо на краю кушетки. Три абзаца: что взяла, на каком основании, где это опубликовано.
Слово «вынесла» я дважды начинаю писать и дважды зачёркиваю — не хочу, чтобы оно стояло рядом с моей подписью даже в отрицании.
В итоге пишу: «Документы с персональными данными участников исследования я не копировала и не забирала». Перечитываю, ставлю дату и подпись.
Валя, проходя мимо, заглядывает мне через плечо и молча ставит рядом кружку с кофе. Это у неё, кажется, означает «держись».
* * *
Лидия Марковна выслушивает меня, не перебивая, а потом наливает чай в два гранёных стакана с подстаканниками, которые держит на кафедре «для серьёзных разговоров».
— Ты ничего не нарушила, — говорит она. — Это я знаю, и проверка это покажет. Теперь слушай, что из этого следует на самом деле.
Она ставит передо мной стакан и садится напротив, не снимая мужского пиджака.
— Эксперты фонда прочитают жалобу. Её им принесут, будь уверена. И после этого ни одна цифра «Ритма» в твоей заявке не будет весить ничего. Даже опубликованная. Даже правильная. Её будут читать так: «та самая, которая вынесла базу».
— Но это неправда.
— Правду установят в марте. А решение примут в мае, по впечатлению, которое сложится в феврале. — Она отпивает чай. — Поэтому старые данные мы больше не упоминаем вообще. Ты приходишь на комитет только со своими детьми. Новый протокол, новое согласие родителей, новая база, которую никто не сможет назвать украденной.
— Сколько?
— Пятьсот. Минимум. — Она загибает пальцы. — Комитет университета рассмотрит протокол десятого февраля. Эксперты фонда хотят получить материалы к первому апреля, чтобы успеть прочитать до двадцатого мая. Значит, обследование — с середины февраля до конца марта.
Я считаю в уме, как считаю интервалы на ленте. Пилот «Ритма» шёл три года: шесть школ, оборудование клиники, две ставки медсестёр.
Теперь у меня шесть недель, сорок фамилий, один старый аппарат и Зоя, которая работает бесплатно.
— Это невозможно, — говорю я. Голос звучит спокойнее, чем мне хотелось бы.
— Это трудно, — поправляет Лидия Марковна. — Невозможно — это когда пациент уже умер. Всё остальное — трудно.
Она достаёт из ящика стола потрёпанный ежедневник и раскрывает его на чистой странице.
— Нужен второй аппарат. У меня на кафедре стоит портативный, на нём учатся ординаторы. По выходным он свободен. Нужны ещё руки — возьмёшь двух моих ординаторов, им полезно. И нужны школы, которых ещё не купил твой бывший.
— Три уже есть. Лыжники, борьба, фигуристки ответили на письма.
— Мало. — Она пишет в ежедневнике цифру восемь и обводит её. — Восемь площадок. Ищи.
Я смотрю на эту обведённую восьмёрку и вдруг понимаю, что впервые за неделю не думаю о жалобе.
Лидия Марковна, кажется, понимает это раньше меня. Она чуть заметно улыбается и придвигает ко мне вазочку с сушками.
Из коридора кафедры я звоню Зое. Рассказываю про жалобу, про пятьсот детей и про шесть недель, ожидая, что она скажет то же, что сказала я: невозможно.
— Восемь школ, говоришь? — Я слышу, как она что-то записывает. — У меня сестра двоюродная в Берёзовском, в секции самбо администратором. И бывший муж, прости господи, тренирует мальчишек по мини-футболу. Раз в жизни от него будет польза.
— Зоя, ты его пять лет не видела.
— Вот и посмотрю, как он постарел. Ради науки можно.
* * *
Галина Петровна звонит, когда я выхожу из университета, и говорит без предисловий:
— Приезжай на чай. Сегодня. Варю Зоя заберёт с тренировки, я ей уже позвонила.
Двушка на Уралмаше пахнет капустным пирогом и старыми книгами. В прихожей висят фотографии выпусков — тридцать лет, тридцать рядов серьёзных лиц в белых фартуках и пиджаках.
На одной, совсем выцветшей, я узнаю Вадима: десятый класс, вихор, та же уверенная улыбка, с которой он через тридцать лет будет выступать перед инвесторами.
На кухне клеёнка в мелкий цветок и чайник со свистком, который она снимает с плиты за секунду до свиста, словно у них давнее соревнование.
— Про жалобу я знаю, — говорит она, разрезая пирог. — Вадим мне сам рассказал. С гордостью. Сказал: «Мама, я просто защищаю клинику». Я тридцать лет слушала, как дети объясняют, что просто защищались.
Она кладёт мне на тарелку кусок, хотя я не просила, и садится напротив. Очки на цепочке висят на груди, руки сложены на столе, как на педсовете перед трудным вопросом.
— Я тебе в декабре не всё сказала. Про восемнадцатый год.
Я молчу, потому что боюсь спугнуть то, что она сейчас скажет.
— Иск того родственника был пустой. Юрист клиники прямо сказал Вадиму, что его отклонят. Никакой угрозы твоей доле не было. — Она смотрит мне в глаза, не мигая. — Дарение придумал Вадим. Не юрист, не я. Он пришёл ко мне и сказал: «Мама, так будет надёжнее. Поля всё равно в бумагах не разбирается».
Поля не разбирается в бумагах. Я, которая пишет протоколы для этических комитетов.
— Иск отклонили через полгода. Я ему тогда сказала: верни. Он сказал: потом, когда всё утихнет. Через год я снова спросила. Он сказал: мама, зачем трогать, что работает. — Она невесело усмехается. — Работало. Для него.
— Почему вы молчали семь лет?
— Потому что ты не спрашивала. И потому что я думала, что вы семья и вам виднее. — Она медлит. — И потому что он мой сын, Полина. Матери очень долго верят, что сын просто запутался.
Она встаёт, выходит в комнату и возвращается с конвертом. Обычный почтовый конверт, пожелтевший на сгибах. Она не открывает его, только кладёт ладонь сверху.
— Он тогда мне написал. Письмом, представляешь? Не сообщением. Сказал, что так солиднее. — Она чуть разглаживает конверт. — Там его рукой: «Мама, долю Поле вернём, когда всё утихнет. Это временно, ты же понимаешь».
* * *
Я смотрю на конверт под её ладонью и слышу голос Инны Рябовой так ясно, будто она сидит рядом: «Без бумаги, где они признают, что обещали вернуть, — шансов у вас нет».
Вот она, эта бумага. В тридцати сантиметрах от меня, на клеёнке в мелкий цветок.
— Галина Петровна, — говорю я, и голос у меня садится. — Отдайте мне это письмо.
Она не убирает руку.
— Нет.
— Это доказательство. С ним суд…
— Я знаю, что это. — Она говорит тихо, но так, что я замолкаю. — Я тридцать лет директор. Я знаю, что такое документ. Поэтому и не отдам. Если я положу это письмо тебе в сумку, мой сын станет человеком, которого мать сдала в суд. Он этого не простит. Ни мне, ни себе, ни Варе.
— А мне он простит жалобу в департамент?
Она вздрагивает, как от пощёчины, и на секунду я жалею о сказанном. Потом не жалею.
— Ты права, — говорит она наконец. — Он перешёл черту. Почти. Жалоба на мать его ребёнка — это почти черта.
— Почти?
— Почти. — Она убирает конверт в карман вязаной кофты и застёгивает его на пуговицу, как застёгивают что-то окончательное. — Слушай меня внимательно, Полина. Я ему мать, и я дам ему шанс остановиться. Один. Но если он сделает ещё шаг — против тебя или против Вари — я выберу внучку. Это я тебе обещаю. При свидетелях, если хочешь.
— Свидетелей тут нет.
— Есть, — она кивает на стену, где висит фотография её покойного мужа в форме речника. — Он меня всегда ловил на слове.
Я ухожу с куском пирога в фольге и с обещанием, которое нельзя положить ни в сумку, ни в суд.
Это не письмо и не доля. Но месяц назад у меня не было и этого.
На лестнице я останавливаюсь у окна между этажами и открываю на телефоне заметки.
Врачебная привычка: всё, что услышала, записать сразу, пока не стёрлось и не переврали. Дата, время, адрес.
«Г. П. сообщила: дарение 2018 г. предложено В. С.; угрозы доле не было; письмо В. С. матери с обещанием вернуть долю хранится у Г. П.». Я сохраняю заметку и ловлю себя на том, что пишу о бывшем муже, как об анамнезе.
На парковке у подъезда мороз щиплет щёки, и я долго не могу попасть ключом в замок машины. Телефон вибрирует в кармане пальто, рядом с кольцом, которое я так и не решила, куда деть.
Арсений.
«Второй кардиолог сказал то же, что вы. Я сдал кровь на ген. Результат через неделю. Приезжайте, когда придёт. Не хочу открывать его один».
Глава 13. Ген
Письмо из лаборатории приходит в пятницу в девятом часу вечера, и через четыре минуты Арсений присылает мне одно слово: «Пришло».
Варю на эти выходные забрала Галина Петровна — с проездным, пирогом и обещанием научить внучку играть в «дурака», «чтобы она умела проигрывать без слёз». Я стою посреди пустой кухни в пальто, которое так и не успела снять, и понимаю, что поеду.
Не как подруга и не как женщина, которую позвали вечером на набережную, а как врач, который обещал, что пациент не будет открывать этот файл один. Я повторяю себе это всю дорогу, пока такси петляет по заснеженным улицам к реке.
Его квартира занимает весь верхний этаж дома на набережной Исети. Лифт открывается прямо в прихожую, и первое, что я замечаю, — пустота.
Огромная гостиная с панорамными окнами, за которыми лежит ночной город в огнях, диван, стол, два стула.
Ни картин, ни ковров, ни фотографий. Так живут люди, которые не собираются задерживаться надолго.
Арсений сидит за столом перед открытым ноутбуком. Рядом стоит нетронутая чашка с давно остывшим чаем.
— Я не открывал, — говорит он вместо приветствия. — Вы просили не открывать одному.
— Если там ничего нет, — говорит он, не глядя на меня, — вы скажете, что я здоров?
— Нет. Если там ничего нет, я скажу, что болезнь есть, а её причина — не найдена. Перегородка и рубец никуда не денутся от того, что напишет лаборатория.
— То есть хорошего варианта нет.
— Есть понятный и непонятный. Понятный лучше. Его можно лечить и можно проверить всю семью.
Он чуть наклоняет голову, будто ставит подпись, и сам разворачивает ко мне ноутбук.
Я придвигаю его ближе и открываю файл. Генетическое заключение написано сухим языком, который я знаю лучше, чем многие учебники: «Выявлен патогенный вариант в гене MYBPC3 в гетерозиготном состоянии».
Ниже — номер варианта. Я сверяю его с тем, что помню из заключения Тимофея два года назад, и цифры совпадают до последнего знака.
— Та же мутация, что у Тимофея, — говорю я. — Ген, который отвечает за белок сердечной мышцы. Из-за поломки в нём мышца утолщается. Это объясняет и вашу перегородку, и ваш рубец, и, скорее всего, вашего отца.
Он долго молчит. Смотрит не на экран, а в окно, где по мосту медленно ползут огни машин.
— Двадцать восемь лет, — говорит он наконец. — Я знал ответ двадцать восемь лет. Просто не хотел видеть его напечатанным.
— Знать и иметь бумагу — разные вещи.
— Вы так говорите, будто это хорошо.
— Это полезно. — Я поворачиваюсь к нему. — Теперь мы точно знаем, с чем имеем дело. И знаем, что вашей сестре тоже стоит сдать анализ. А потом, когда-нибудь, — вашим детям, если они будут.
Он коротко, некрасиво смеётся.
— Детям. Вот об этом я как раз и думал двенадцать лет назад.
* * *
Он встаёт и наливает нам обоим вина, хотя я не прошу. Себе — на донышко, и я замечаю, что он делает это так, будто сам себе выдаёт норму.
— В четырнадцатом году я был помолвлен, — говорит он, глядя в бокал. — Хорошая женщина, умная, весёлая. Мы выбрали ресторан для свадьбы, разослали приглашения. А потом я пошёл на похороны отца своего водителя. Тоже сердце, тоже внезапно, тоже сорок с небольшим. Я стоял у гроба и смотрел на вдову, на её мальчишек, и думал: вот так будет выглядеть моя невеста. Через пять лет, через десять.
— И вы ушли.
— Я ушёл. Сказал, что не готов. Она решила, что у меня другая. Пусть лучше так думает. — Он ставит бокал на подоконник. — После этого я строил холдинг, как строят завещание. Чтобы всё работало без меня. Чтобы мама, Лиза и Тимофей ни от кого не зависели, когда меня найдут на какой-нибудь лестнице.
Мне знаком этот способ жить: заранее отрепетировать худшее, чтобы оно не застало врасплох.
Я сама так жила последние месяцы, только репетировала не смерть, а что-то другое, чему боялась дать название.
— Ваша очередь, — говорит он. — Вы обо мне знаете больше, чем мой финансовый директор. Я о вас — почти ничего.
И я рассказываю. Не так, как рассказывала Зое, с шутками и диагнозами, а по-честному.
Про то, как пятнадцать лет говорила «мы», когда делала я. Как подписала дарение, не дочитав, потому что муж держал меня за руку.
Как вешала на стену его дипломы и прятала в ящик свои. Как в октябре резала пирог на семейном ужине у свекрови, а он в это время уже регистрировал мой «Ритм» на клинику.
— Знаете, что самое противное? — говорю я и сама удивляюсь, что произношу это вслух. — Не то, что он ушёл. А то, что я почти не удивилась. Как будто ждала. Как будто всё это время жила с диагнозом, который сама себе не ставила.
Он слушает так, как не слушал меня никто много лет: не перебивая, не утешая и не превращая мою историю в повод рассказать свою.
— Он подписывал вашу работу своим именем пятнадцать лет, — говорит он наконец. — А вы всё это время держали клинику на себе и называли это «мы». Знаете, как это называется у нас в логистике? Когда один везёт, а другой ставит печать в накладной?
— Как?
— Мошенничество. — Он пожимает плечами. — Но в семьях, говорят, это называется любовью. Я никогда не понимал разницы.
* * *
Мы оказываемся у окна, сама не знаю как. Город внизу кажется игрушечным: мост, набережная, тёмная полоса реки подо льдом.
Я стою так близко к стеклу, что чувствую холод сквозь свитер.
— Отсюда видно ваш дом, — говорит он. — Вон там, за парком. Я посмотрел, когда вы в первый раз прислали адрес.
— Это звучит немного пугающе.
— Это звучит честно. Вы же любите честно.
— Люблю. — Я смотрю на огни моста, а не на него. — Тогда честно: вы сейчас смотрите на меня не как на врача.
— Не как на врача, — соглашается он спокойно. — С той ночи на лестнице. Вы стояли надо мной в колготках, с телефоном в руке, и требовали, чтобы я дышал. Мне никто никогда ничего не требовал.
— Вы были без сознания. Это не считается.
— Я очнулся на тридцатой секунде. Вы считали вслух. — Он чуть улыбается. — Это считается.
Его рука касается моей — не берёт, а просто касается тыльной стороной, будто спрашивает. Я чувствую, как сбивается мой собственный пульс, и впервые за много лет не считаю его.
Расстояние между нами исчезает так просто, будто его и не было: шаг, наклон, его дыхание у моего виска.
Я отступаю в последний момент. Полшага назад, к холодному стеклу, — и этого оказывается достаточно.
— Я ваш врач, — говорю я тихо. — Это не кокетство, Арсений. Это этика. У вас в истории болезни моя подпись.
Он не обижается, не уговаривает и не делает вид, что ничего не было. Он просто отходит на шаг и убирает руки в карманы — я знаю этот жест: так он прячет то, что не может контролировать.
— Понятно, — говорит он. И после паузы, совершенно серьёзно, как спрашивают о сроках поставки: — А врача сменить можно?
Я смеюсь, хотя мне совсем не смешно.
— Сначала ответьте мне как пациент, — говорю я, потому что только так могу удержаться на ногах. — Что вы будете делать с этой бумагой?
— Скажите вы. Вы же врач.
— Лизе — к генетику, в течение месяца. Маме — ЭКГ и эхо, хотя бы для порядка. Вам — консультация аритмолога, как я писала на бланке, который вы не подписали. Ген ничего не меняет в показаниях. Он только убирает последнюю надежду, что МРТ ошиблась.
Он слушает, не перебивая, и я вижу, как он мысленно раскладывает это по пунктам — так, наверное, он раскладывает сделки.
— Лизе скажу сам, — говорит он. — Завтра. Маме — когда Лиза сдаст анализ. Про железку — я помню. Я не забыл ни одного вашего слова. Я просто ещё не готов.
— Вы никогда не будете готовы. Это не экзамен.
— Знаю. — Он подаёт мне пальто, и его руки на секунду задерживаются на моих плечах. — Об этом тоже потом?
— Об этом — потом.
Он узнаёт своё «потом» и улыбается, впервые за весь вечер. До лифта он провожает меня молча и стоит в дверях, пока створки не закрываются.
* * *
Дома я не сплю. Лежу в темноте, слушаю, как гудит холодильник, и прокручиваю вечер снова и снова, как прокручивают сложную запись, пытаясь понять, в какой момент ритм сорвался.
Ответ мне не нравится. Он сорвался не сегодня у окна, а гораздо раньше: на лестнице между восьмым и седьмым этажами, в машине у тагильской проходной, на арене с чёрной шайбой в его руке.
Я влюбляюсь в пациента. В человека, которому сама ставила диагноз и сама объясняла про рубец.
И если я сделаю вид, что этого нет, то перестану уважать себя быстрее, чем любой этический комитет.
Я встаю, завариваю чай, который так и не пью, и делаю то, что всегда делаю, когда не могу думать: пишу список. Два столбца, как в студенчестве перед трудным экзаменом.
«Если остаюсь его врачом»: я знаю его сердце лучше всех; он мне доверяет; он, может быть, согласится на операцию, потому что просить буду я.
«Если передаю»: я перестаю врать себе; никто не сможет сказать, что он лечится у женщины, которая участвует в конкурсе его фонда; его сердце будет вести человек, у которого не дрожат руки, когда он улыбается.
Последний пункт я зачёркиваю, потому что он слишком честный, а потом всё равно перечитываю.
К трём часам ночи решение готово. Я передам его другому кардиологу — хорошему, честному, которому смогу доверить его сердце.
Лидии Марковне. Она не пропустит ни одного эпизода на Холтере и не позволит ему торговаться.
К четырём часам я понимаю, что вместе с ним передам и единственный законный повод его видеть.
Никаких больше «отчитываюсь», никаких звонков в час ночи. Только конкурс фонда, где я — заявитель, а он — человек, от которого зависит судьба моего проекта.
В пять утра я открываю почту и пишу Лидии Марковне: «Прошу вас взять под наблюдение пациента с ГКМП. Причина — конфликт интересов, объясню лично».
Перечитываю, убираю «объясню лично» — это слабость, — потом возвращаю обратно, потому что это правда.
Письмо остаётся в черновиках. Такие вещи я привыкла говорить в глаза, а не присылать ночью.
Я засыпаю под утро, так и не решив, что страшнее: нарушить правило или его соблюсти.
Утром телефон будит меня сообщением от Зои. Ссылка на блог клиники и подпись: «Ты это видела?!»
Я открываю. Кристина в белом халате на фоне логотипа, сияющая улыбка и хэштег «скоро во всех школах области». Над фото крупно:
«„Ритм-2026“ — при поддержке холдинга „Северный терминал“».
Глава 14. Передать пациента
Черновик письма к Лидии Марковне так и лежит в почте с ночи пятницы. Во вторник утром я удаляю его и еду на кафедру сама: такие вещи не пересылают.
Лидия Марковна принимает меня между двумя аспирантами. Те выходят из кабинета с одинаковыми красными пятнами на щеках, и я понимаю, что мне сейчас тоже достанется.
— Три фразы, — говорит она, не поднимая глаз от чужой диссертации.
— Я веду пациента с гипертрофической кардиомиопатией и высоким риском внезапной смерти. Он председатель фонда, в конкурсе которого я участвую. И я… — Третья фраза застревает, и мне приходится начать её заново. — И я испытываю к нему чувства, которые мешают мне быть его врачом.
Лидия Марковна откладывает ручку, снимает очки со лба и долго смотрит на меня.
Я жду чего угодно: насмешки, лекции об этике, холодного «я тебя предупреждала». Вместо этого она спрашивает:
— Он знает?
— Знает. Я сказала ему, что я его врач и что это этика.
— Ты сказала это ему в лицо, а не написала в мессенджере?
— В лицо.
Она поджимает губы, будто ставит оценку, и складывает ру
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 10 форматов

