
Полная версия:
Не трогай мои пионы, или Вредный наследник
Я протягиваю руку.
Он отступает ещё на шаг.
— Не надо, — говорит. Голос чужой, сорванный. — Я не тот, кем вам кажусь.
Глава 8. Тайна пруда
POV: Родион
Я выхожу под ливень.
Вода бьёт по голым плечам, по спине, по лицу. Холодная. Хорошо. Пусть.
— Родион!
Она кричит из оранжереи. Не оборачиваюсь.
Ноги несут сами. По мокрой траве, по скользкой глине, вниз. Туда, куда я двадцать лет не хожу.
Останавливаюсь в десяти шагах от берега.
Дальше не могу.
Пруд кипит. Ливень вспарывает чёрную воду, пена у кромки, камыш лёг. Скамейка на берегу — та, со сломанной ножкой — завалилась набок.
Скамейку я помню целой.
Я помню всё целым.
— Родион, вы с ума сошли? Тут молнии!
Она рядом. Мокрая, волосы облепили лицо, футболка прилипла. Хватает меня за руку. Пальцы ледяные.
— Идите в дом, — говорю.
— Только с вами.
— Лада. Идите в дом.
— Нет.
— Это не просьба.
— А я не подчинённая.
Гром. Она вздрагивает, но руку не отпускает. Тянет. Сильная, оказывается. Маленькая и сильная.
Я поддаюсь.
Мы идём к флигелю. Она впереди, я следом. Она ни разу не оборачивается. Держит мою руку, тащит, как ребёнка.
На крыльце флигеля отпускает.
— Полотенце, — говорит. — И чай. Горячий. Я принесу.
— Не надо.
— Надо.
— Из моей кружки.
Она смотрит на меня. Вода капает с её подбородка.
— Из вашей, — соглашается. — Конечно, из вашей.
* * *
Чай я не пью.
Сижу в своей комнате, на кровати, в сухой футболке. Кружка стоит на тумбочке. Белая, с синей полосой. Остывает.
За стеной тишина. Она не ходит. Не скрипит половицами. Ждёт, наверное.
Я тоже жду. Чего — не знаю.
В три ночи дождь стихает.
В шесть я встаю, бреюсь, завязываю галстук. Узел выходит кривой. Перевязываю. Опять кривой.
Бросаю галстук на стул.
Выхожу в рубашке, расстёгнутой на одну пуговицу.
* * *
Утро мокрое, яркое. Солнце бьёт в каждую каплю на траве. Над прудом поднимается пар.
Я иду к воде.
Сам. Ногами. Медленно.
Десять шагов от берега. Девять. Восемь.
На восьми останавливаюсь.
Скамейка лежит на боку. Ливень подмыл берег, от кромки отвалился пласт глины. Обнажились корни ивы. Чёрные, скрюченные.
Двадцать лет назад здесь был мостик. Деревянный, с перилами. Отец разобрал его через неделю после. Сам, топором, ночью. Я слышал из окна, как он рубит.
— Можно?
Она подходит сзади. Тихо. По траве.
В руке у неё кружка. Ёжик.
— Чай, — говорит. — Мой. Вам не предлагаю.
— Спасибо.
— Пожалуйста.
Она встаёт рядом. Не близко. Шаг между нами. Смотрит на воду.
— Красиво, — говорит.
— Да.
— Ива старая. Лет сто, наверное. Берег надо укрепить, иначе её подмоет.
— Укрепите.
— Укреплю.
— Габионами?
Она поворачивает голову. Удивлённо.
— Вы знаете, что такое габионы?
— Я девелопер, Лада. Я знаю, что такое габионы, сваи, дренаж и сметная стоимость кубометра бетона.
— Габионы здесь не подойдут. Слишком грубо. Фашины. Ивовые. Из этой же ивы нарезать, вбить колья, оплести. Через год прорастут, корни свяжут берег.
— Из этой же ивы.
— Из этой.
— Она лечит сама себя.
— Если ей помочь.
Я смотрю на иву. На её чёрные корни над водой. На свисающие плети, зелёные, мокрые, касающиеся поверхности.
Двадцать лет назад под ней стоял мостик. Двадцать лет назад на этих плетях висели качели.
— Делайте, — говорю.
Пар поднимается над водой. Где-то в камышах крякает утка.
— Родион, — говорит она. — Что здесь случилось?
Я знал, что спросит. Ждал. Всю ночь ждал. Готовил ответ.
— Несчастный случай, — говорю.
— С кем?
— Давно.
— С кем, Родион?
— Двадцать лет назад.
— Вы не отвечаете.
— Я ответил. Несчастный случай.
Она поворачивается ко мне. Смотрит снизу вверх. Глаза зелёные, с карими крапинками. Терпеливые, тяжёлые. Внимательные.
— Вчера, — говорит она. — В оранжерее. Вы смотрели на пруд.
— Смотрел.
— И перестали дышать.
— Мне показалось.
— Вам не показалось. Мне не показалось.
— Лада.
— Я не прошу рассказать. Я спрашиваю, нужна ли помощь.
— Мне?
— Вам.
Я смеюсь. Коротко, сухо. Смех выходит лающий.
— Мне сорок два года, Лада. Мне не нужна помощь.
— Всем нужна. Мне тридцать восемь. Мне вчера была нужна. Вы помогли с фрамугами.
— Это другое.
— Это то же самое. Фрамуги заело. У вас тоже что-то заело.
Я смотрю на неё. На мокрые волосы, собранные в пучок. На веснушки. На кружку с ёжиком в её ладонях.
Хочется сказать.
Хочется так сильно, что сводит челюсть.
— Пруд старый, — говорю. — Дно илистое. Купаться здесь нельзя. И ходить по берегу одной не надо. Это всё.
— Это всё?
— Всё.
Я разворачиваюсь. Ухожу. Восемь шагов. Девять. Десять. Дальше — легче. Дальше трава суше и дорожка видна.
— Родион, — зовёт она в спину.
Останавливаюсь. Не оборачиваюсь.
— Вчера, — говорит она тихо. — Вы не договорили. «Я не тот, кем вам кажусь». А кем я вас вижу?
Я молчу.
— Вы даже не знаете, — говорит она. — Вы не спросили.
Иду дальше.
* * *
На кухне флигеля Зоя Тихоновна моет посуду. Громко. Тарелки звенят.
— Вы вчера под ливнем к пруду ходили, — говорит она, не оборачиваясь.
— Ходил.
— Голый.
— В брюках.
— По пояс голый. Ладочка мне вашу рубашку принесла. Всю в земле. Я замочила.
— Спасибо.
— Родион Ильич.
— Что?
Она выключает воду. Вытирает руки. Поворачивается.
— Двадцать лет вы туда не ходили.
— Я помню.
— А вчера пошли.
— Пошёл.
— Из-за неё?
Я молчу. Наливаю кофе. Две ложки сахара. Сыплю.
— Из-за неё, — сама отвечает Зоя Тихоновна. — Вот и я говорю.
— Вы ничего не говорили.
— Сейчас говорю. Хорошая она, Родион Ильич. Не обижайте.
— Я её не обижаю.
— Вы её не пускаете. Это хуже.
Она снова включает воду. Тарелки звенят.
Я стою с кофе. Горячая кружка жжёт ладонь.
* * *
Зоя Тихоновна ловит её у оранжереи.
Я вижу из окна флигеля. Стою на кухне с кофе, смотрю. Они стоят у входа: Зоя в фартуке, Лада с кружкой. Окно открыто, ветер несёт голоса.
— …с утра у пруда стояли, — говорит Зоя. — С ним?
— С ним.
— И чего он?
— Сказал «несчастный случай».
Зоя Тихоновна вздыхает. Я слышу этот вздох даже отсюда, он у неё особенный, протяжный, с присвистом.
— Ну и всё, — говорит она. — Сказал, и всё.
— Зоя Тихоновна, это была девочка?
Чашка в моей руке вздрагивает. Кофе плещет на запястье. Горячий. Не чувствую.
— Кто вам сказал? — голос Зои меняется. Становится тихим и острым.
— Никто. Рисунок в подсобке. Детский. Подпись — «Это для мамы». Буква «я» перевёрнута. Так пишут лет в шесть, в семь.
Долгая пауза.
Я ставлю чашку на подоконник. Руки дрожат. Мелко, противно.
— Лада, — говорит Зоя Тихоновна. — Милая. Послушайте старуху.
— Слушаю.
— Не расспрашивайте.
— Почему?
— Потому что он не скажет. А если скажет — сломается. Он двадцать лет на одной ноге стоит, как цапля. Толкнёте — упадёт.
— А если не толкать — простоит ещё двадцать?
— Простоит.
— И это лучше?
— Это привычнее, милая.
— Привычнее кому?
— Всем.
— Нине Павловне?
— Ей больше всех.
— А Илье Петровичу?
Зоя Тихоновна молчит. Долго.
— Илья Петрович вас позвал, — говорит она наконец. — Вот вы и думайте, чего ему привычно.
— Он хочет, чтобы кто-то толкнул.
— Я этого не говорила.
— Вы сказали.
— Ох, язык ваш.
Лада молчит.
— Вы рисунок трогали? — спрашивает Зоя.
— Нет. Сквозь щель видела.
— Вот и не трогайте. И дверь не трогайте. И к Нине Павловне с этим не ходите. Христом богом прошу.
— Хорошо.
— Обещаете?
— Обещаю не ходить к Нине Павловне.
— А остальное?
— Остальное — посмотрим.
Зоя Тихоновна качает головой. Уходит к дому. Лада стоит одна у входа в оранжерею. Потом оборачивается. Смотрит прямо на окно флигеля.
На меня.
Я отступаю в глубину кухни. Поздно, конечно. Видела.
Она поднимает руку. Машет. Коротко, два раза.
Я не машу в ответ. Стою, как дурак, с пустой чашкой.
* * *
После обеда я заставляю себя работать. Сижу в своей комнате с ноутбуком, сверяю отчёты по жилому комплексу. Цифры прыгают. Перечитываю одну таблицу трижды.
Пишет Матвей Гордеев: «Родион, добрый день. Подтверждаю визит на следующей неделе, четверг. Хочу посмотреть всё, включая оранжерею. Мои архитекторы в восторге от фото».
Восторге.
Пишу: «Оранжерея на реставрации».
Ответ через минуту: «Тем лучше. Посмотрю, во что вкладываться».
Закрываю ноутбук.
Звоню Асе. Сам не знаю зачем.
— Родь? — Она берёт сразу. — Что-то случилось?
— Нет.
— Ты мне звонишь среди рабочего дня. Значит, случилось.
— Ась. Вторая лента. Голубая. Ты помнишь, где она потерялась?
Тишина в трубке. Длинная. Я слышу, как Ася дышит. Часто, мелко.
— Родь, — шепчет она. — Ты зачем?
— Помнишь или нет?
— Мама её искала. Неделю. Весь сад перерыла. Не нашла. Потом сказала — хватит. И всё.
— Понятно.
— Родь, что происходит?
— Ничего. Работаю.
— Ты врёшь. Ты трёшь переносицу, я слышу.
Я опускаю руку. Действительно тёр.
— Пока, Ась.
Иду в оранжерею. Сказать ей. Про четверг. Про Матвея. Надо сказать, она должна знать. Это честно.
Я репетирую по дороге. «Владлена Аркадьевна, в четверг приезжает покупатель». Нет. «Лада, в четверг…» Нет.
Подхожу к двери.
Она внутри. Сидит на корточках у перевёрнутой кадки — той, у южной стены, ливень её опрокинул. Разгребает руками мокрую землю. Под кадкой — гнилые доски, мусор, старые листья.
Я открываю рот.
Она поднимает руку. Что-то тянет из земли. Медленно. Осторожно, двумя пальцами.
Лента.
Узкая, атласная. Грязная, в глине. Но цвет видно даже отсюда. Голубой. Яркий голубой, ещё не выгоревший. Сохранилась под кадкой, в темноте.
На конце узелок. Двойной. Детский.
Вторая.
Их было две. Одна в правой косичке, одна в левой. Мама заплетала каждое утро. Голубые, под цвет платья.
Лада поворачивает голову. Видит меня в дверях.
Держит ленту на ладони. Протягивает. Молча.
Я не могу сделать шаг.
Я не могу сделать вдох.
Глава 9. Не твоя территория
Он стоит в дверях и не дышит.
Я вижу. Грудь не поднимается. Пальцы на косяке побелели. Лицо серое, губы серые.
— Родион, — говорю. — Дышите.
Он моргает.
— Вдох, — говорю. — Ну. На четыре счёта. Раз. Два.
Он вдыхает. Рывком. Со звуком.
— Три. Четыре. Выдох.
Выдыхает.
Я встаю с корточек. Колени в грязи, ладони в глине. Лента лежит у меня на ладони. Голубая, яркая.
Подхожу к нему. Медленно, как к испуганной лошади. Он не двигается.
Протягиваю ленту.
Он смотрит на неё долго. Потом берёт. Двумя пальцами за кончик. Узелок качается.
— Под кадкой была, — говорю. — В земле. Ливень вымыл.
Он кивает.
— Вторая, — говорит он. Голос хриплый, сорванный. — Первая у вас.
— У меня. В блокноте.
— Отдадите?
— Отдам.
Я иду к столу. Блокнот лежит на ящике. Достаю выгоревшую ленту, протягиваю.
Он держит обе. Одну голубую, одну почти белую. Две ленты на ладони большого мужчины. Узелки одинаковые.
Он сжимает кулак. Прячет ленты в карман брюк.
— Спасибо, — говорит.
— Пожалуйста.
— Лада.
— Да?
— В четверг приезжает покупатель.
Вот так. Сразу, следом за лентами.
Я вытираю руки о джинсы. Глина размазывается.
— В четверг, — повторяю.
— Матвей Гордеев. Хочет осмотреть всё. Оранжерею тоже.
— Зачем ему оранжерея?
— Он покупает объект целиком.
— Объект, — говорю. — Ну да.
Он поворачивается уходить. Останавливается.
— Я сказал вам заранее, — говорит. — Чтобы вы знали.
— Это благородно.
— Это честно.
— Это одно и то же, Родион.
Он уходит. Медленно. Рука в кармане.
* * *
Матвей Гордеев приезжает в четверг в одиннадцать.
Чёрный внедорожник, водитель, ещё одна машина следом — двое молодых в одинаковых пиджаках, с планшетами. Архитекторы.
Он выходит первым. Невысокий, крепкий, загорелый. Светлый костюм, рубашка с открытым воротом. Лет сорок пять. Улыбка на всё лицо, белая, широкая. Часы на запястье, тяжёлые.
— Родион! — обнимает. Хлопает по спине. — Ну, показывай своё сокровище.
— Матвей Львович.
— Брось, какой Львович. Мы с тобой на «ты» с пятнадцатого года.
Он поворачивается. Видит меня. Я стою у крыльца, у пионов, в рабочей куртке и перчатках Ильи Петровича.
— А это кто у нас?
— Владлена Сомова, — говорит Родион. — Ландшафтный архитектор. Работает над оранжереей.
— Архитектор! — Матвей идёт ко мне, протягивает руку. — Очень приятно. Матвей.
Я стягиваю перчатку. Пожимаю. Рука сухая, тёплая, хватка крепкая.
— Лада, — говорю.
— Лада, — повторяет он медленно. Пробует. — Красивое имя. Старинное.
— Владлена — советское. Лада — машина.
Он смеётся. Громко, от души.
— Родион, где ты её нашёл?
— Отец нашёл.
— У Ильи Петровича вкус.
Родион молчит. Желвак ходит.
* * *
У крыльца Матвей останавливается. Смотрит на пионы. На красные побеги, ставшие уже кустами по колено, на тугие бутоны.
— О, пионы! Моя мама обожала пионы. Сорт какой?
— Старый, — говорю. — Советский. Скорее всего, «Хохлома» или «Пионерка». Разделить их надо, они загущены.
— Так разделите. Половину мне на дачу.
— Нельзя.
— Почему?
— Правило дома.
Матвей поворачивается к Родиону.
— Какое правило?
— Пионы не трогать, — говорит Родион.
— Серьёзно? Родион, ты продаёшь мне дом с правилами про цветы?
— Пока я его не продал, правила мои.
— А потом?
— Потом — как хочешь.
Матвей смеётся. Хлопает Родиона по плечу.
— Выкопаю всё и газон закатаю. Ненавижу пионы, если честно. Мама обожала, я ненавижу. Пахнут, как бабушкин шкаф.
Родион не улыбается. Я вижу его лицо. Каменное.
Я вдруг понимаю: он не хочет, чтобы Матвей их выкопал.
Ни за какие деньги.
Они ходят по дому. Я не хожу. Я работаю в оранжерее, ставлю стёкла с рабочими. Тридцать два готово.
Через час они приходят ко мне.
Матвей заходит первым. Останавливается посередине. Задирает голову. Свет льётся через новое стекло, ложится ему на лицо.
— Мать моя, — говорит тихо.
Архитекторы фотографируют. Щёлкают затворы.
— Это что, девятнадцатый век? — спрашивает Матвей.
— Тысяча восемьсот девяносто шестой, — говорю. — Клёпаный каркас. Литьё мальцовских заводов, на стойках клеймо.
— Где?
Я подвожу его к стойке. Показываю. Под ржавчиной, на высоте колена, едва видны буквы.
Он садится на корточки. Трогает клеймо пальцем. Дорогие брюки — коленом в пыль. Ему всё равно.
— Слушайте, это же музейная вещь.
— Музейная.
— Её восстановить — сколько?
— По смете Ильи Петровича — восемь миллионов. С отоплением.
— Восемь. — Он кивает. — Нормально. А потом?
— А потом здесь будет сад. Камелии. Лимоны. Древовидные пионы. Открытый для посещения.
— Для посещения?
— Для людей.
— Каких людей?
— Любых. Местных. Школьников. Пенсионеров. Тех, кому негде посмотреть на камелии в Тверской области.
Матвей поднимается. Отряхивает колено. Смотрит на меня с интересом. Внимательно, оценивающе.
— У меня тут будет клубный посёлок, — говорит. — Сорок домов. Каждый от двадцати миллионов. Как вы думаете, Лада, жителям посёлка понравится, если через их территорию будут ходить пенсионеры с внуками?
— Тогда не стройте здесь посёлок.
— Лада, — говорит Родион от двери.
— Что?
— Матвей Львович спрашивает.
— Я отвечаю.
Матвей смеётся снова. Поднимает руки.
— Нет, Родион, пусть. Мне нравится. Продолжайте, Лада. Почему не строить?
— Потому что здесь почва — суглинок. Высокие грунтовые воды. Пруд питается ключами, отсюда название усадьбы. Сорок фундаментов вы посадите на сваи, это плюс тридцать процентов к стоимости. Ключи перекроете — пруд зацветёт за два года, потом заболотится. Липовой аллее двести лет, корни уходят на пятнадцать метров вширь, любую траншею под коммуникации придётся вести в обход. И это я ещё про охранный статус не начинала.
— Какой охранный статус?
— Усадьба внесена в региональный перечень выявленных объектов культурного наследия. С две тысячи третьего года. Илья Петрович подавал заявку. Документы у него. Любые изменения — через согласование.
Тишина.
Архитекторы перестают щёлкать. Переглядываются.
Матвей медленно поворачивается к Родиону.
— Родион, — говорит он мягко. — Ты мне про статус не говорил.
Родион смотрит на меня. Глаза тёмные. Злые. Очень злые.
— Выявленный, — говорит. — Не включённый. Это разное.
— Пока разное, — говорю.
— Лада. Выйдем.
— Я работаю.
— Выйдем, — повторяет он. Тише. Опаснее.
* * *
Он ведёт меня за оранжерею. За угол, к компостной куче. Отсюда не видно ни дома, ни машин.
Останавливается. Разворачивается ко мне.
— Что это было? — спрашивает.
— Консультация.
— Вы сорвали мне переговоры.
— Я ответила на вопросы покупателя. Вы же хотели, чтобы он посмотрел всё. Я показала всё.
— Про статус вы откуда знаете?
— Из документов. Илья Петрович прислал пакет в марте. Вы бы тоже знали, если бы ваш отец вам что-нибудь присылал.
Он делает шаг ко мне. Близко. Я снова спиной к кирпичу. Это начинает входить в привычку.
— Вы на чьей стороне, Лада?
— На стороне сада.
— Сада нет. Есть ржавый каркас и полгектара бурьяна.
— Сад есть. Вы его просто не видите.
— Зато вы видите всё. И Гордеева разглядели хорошо, я смотрю.
Я моргаю.
— Что?
— «Лада — машина». Вы с ним шутите. Со мной вы цитируете ГОСТ.
— Вы ревнуете?
Он отшатывается. На сантиметр. Но я вижу.
— Не говорите глупостей.
— Вы ревнуете меня к покупателю.
— Я ревную… — он обрывает себя. Сжимает челюсть так, что скрипят зубы. — Я защищаю сделку.
— Сделку.
— Сделку.
— Тогда защищайте. А я буду защищать сад.
Он смотрит на меня. Долго. Дышит носом.
— Матвей увезёт отсюда всё, — говорю тише. — Пионы выкопает. Газон закатает. Вы слышали.
— Слышал.
— И вам всё равно?
— Мне не всё равно.
— Тогда почему?
— Потому что у компании дыра в сто сорок миллионов. Потому что двести человек в офисе ждут зарплату. Потому что отец играет в сад, мать играет в забвение, а я один считаю деньги.
Он выдыхает. Резко. Отворачивается.
— Простите, — говорит. — Вам это знать не нужно.
— Нужно.
— Зачем?
— Чтобы не считать вас галстуком.
— Вы невыносимая, — говорит.
— Я знаю. Ася передала.
— Ася здесь ни при чём.
— Ася всегда при чём.
Он разворачивается и уходит. Широким шагом, к машинам.
Я прислоняюсь к стене. Кирпич тёплый от солнца.
Сердце стучит. Глупое. Колотится, как после бега.
Ревнует.
Он меня ревнует.
* * *
В три часа гости уезжают. Я вижу из оранжереи, как они прощаются у крыльца. Матвей что-то говорит Родиону, долго, наклонившись. Родион кивает. Хмурится.
Архитекторы уже в машине.
Матвей пожимает Родиону руку. Потом оборачивается. Смотрит на оранжерею.
И идёт ко мне.
Через всю лужайку, по мокрой траве, в светлых брюках.
— Лада, — говорит он, останавливаясь в дверях. — Минуту.
— Слушаю.
Он достаёт из внутреннего кармана визитку. Белую, плотную, с золотым тиснением. Протягивает.
— Я сорок минут слушал вас, — говорит он. — Сваи, ключи, охранный статус. Мои архитекторы за полгода про это ни слова не сказали.
— Плохие архитекторы.
— Дорогие. — Он улыбается. — Я строю посёлок под Звенигородом. Двести гектаров. Леса, речка, старый парк от графской усадьбы. Мне нужен главный ландшафтный архитектор. С правом решающей подписи.
Я смотрю на визитку. Не беру.
— Сколько? — спрашиваю. Вырывается.
— Три ваших годовых дохода. Минимум. Контракт на пять лет. Служебная квартира в Москве.
Руки остаются в карманах куртки.
Он кладёт её на ящик с инструментами. Рядом с моим блокнотом.
— Подумайте, — говорит. — Здесь у вас восемь недель. Потом Родион всё продаст, а вы останетесь на улице. Подумайте. Я ведь куплю, Лада. Рано или поздно. Я всегда покупаю.
Он уходит.
Я стою над ящиком. Визитка лежит белым прямоугольником. Золотые буквы ловят солнце.
Пять лет. Квартира. Решающая подпись.
То, о чём я мечтала с института.
Я не беру её в руки.
Но и в компост не выбрасываю.
У входа хрустит гравий. Я поднимаю голову.
Родион стоит в двух шагах от двери. Смотрит на визитку. Потом на меня.
Подходит. Наклоняется над ящиком. Берёт визитку двумя пальцами, читает. Долго, внимательно, каждую строчку.
— Звенигород, — говорит ровно. — Хорошее место.
— Я ещё ничего не решила.
— Я не спрашивал.
Он кладёт визитку обратно. Лицевой стороной вниз. Аккуратно, уголок к уголку блокнота.
И уходит.
А я стою и понимаю: Матвею я так и не сказала «нет».
Глава 10. Договор дороже чувств
POV: Родион
— Он готов, пап.
Я стою на крыльце флигеля. Вечер. Над прудом розовеет, комары звенят у лица. В кармане брюк лежат две ленты. Я их так и не вынул.
— Кто готов? — спрашивает отец.
— Гордеев. Был сегодня. Смотрел всё. Цену подтвердил.
— Какую?
— Четыреста двадцать.
— Миллионов?
— Миллионов.
В трубке тихо. Потом отец кашляет. Долго, с хрипом.
— Хорошая цена, — говорит он.
— Хорошая.
— Закроешь дыру.
— Закрою. И людям зарплату на год вперёд.
— А Лада?
Я смотрю на окно угловой комнаты. Свет горит. На подоконнике тень от стаканчиков с горошком.
— Ладе Гордеев предложил работу, — говорю. — Главным ландшафтником. В Звенигороде. Пять лет контракт.
— И она?
— Не отказалась.
Отец молчит. Я слышу его дыхание, тяжёлое, с присвистом.
— Я приеду завтра, — говорит.
— Пап, не надо. У тебя давление.
— У меня всегда давление. Тридцать лет. Приеду.
— Зачем?
— Посмотреть.
— На что?
— На тебя, Родя. На тебя.
Гудки.
Я стою на крыльце ещё долго. Комары жрут шею. Свет в угловой комнате гаснет, потом зажигается снова. Она не спит. Ходит. Я слышу её шаги через открытое окно — босиком, по скрипучему полу.
Пишу ей. Номер у меня есть, из договора.
«Отец приедет завтра в полдень».
Стираю. Пишу: «Завтра приедет отец. Подготовьте чертежи».
Отправляю.
Ответ через минуту: «Они всегда готовы, Родион. Спокойной ночи».
Спокойной ночи.
Смотрю на экран. Долго, глупо, по-мальчишески. Потом убираю телефон.
* * *
Он приезжает в полдень. На такси, со станции. Старый, сутулый, в сером пальто. В мае. Пальто я помню с детства. Мать сто раз просила его выбросить.
Серое пальто.
Сокольники. Шестнадцать лет назад. Пожилой мужчина у стенда.
Я понимаю, что держу дверь такси слишком долго.
— Сынок, — отец выбирается, опираясь на мою руку. Пальцы сухие, лёгкие. Он похудел. Когда успел?
— Пап.
— Где она?
— В оранжерее.
— Веди.
— Сначала в дом. Чай. Таблетки.
— Родион. Веди.
Веду.
Он идёт медленно. На каждом шаге останавливается, смотрит. На липы. На яблони, уже отцветающие, белые лепестки на траве. На пруд — смотрит долго, не отворачиваясь.
Я отворачиваюсь за него.
У оранжереи он замирает.
Тридцать шесть новых стёкол. Солнце бьёт в купол. Каркас зачищен на южной стороне, блестит серым металлом. Рабочие красят северную стойку в тёмно-зелёный.
— Господи, — шепчет отец.
Лада выходит навстречу. В комбинезоне, перемазанном краской. Пучок съехал. Щека в зелёном пятне.
— Илья Петрович, — говорит она. И улыбается.
Мне она так ни разу не улыбалась.
— Ладушка.
Он раскрывает руки. Она шагает к нему. Обнимает осторожно, держа испачканные ладони на отлёте.
— Вы похудели, — говорит она.
— Возраст, деточка.
— Вы мне в марте другое говорили.
— В марте я был моложе.
Они смеются. Оба. Я стою рядом и чувствую себя лишним. В собственной усадьбе.
— Покажи, — говорит отец.

