Читать книгу Не трогай мои пионы, или Вредный наследник (Элли Чэндлер) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Не трогай мои пионы, или Вредный наследник
Не трогай мои пионы, или Вредный наследник
Оценить:

5

Полная версия:

Не трогай мои пионы, или Вредный наследник

Она смотрит на пионы.

Смотрит так, что мне хочется встать между ней и кустами.

— Здравствуйте, — говорю.

Она поворачивает голову. Медленно. Глаза серые, как у сына. Только холоднее.

— Вы кто?

— Владлена Сомова. Ландшафтный архитектор.

— Ах.

Одно слово. Одна буква, если честно. А по коже мурашки.

— Нина Павловна, — говорит она. — Мать Родиона.

— Очень приятно.

— Сомневаюсь.

Да они что, сговорились?

— Ваш сын вчера сказал то же самое.

— Мой сын воспитанный мальчик. Он редко говорит правду.

— А вы?

— Я давно перестала быть воспитанной. В шестьдесят восемь можно.

Она спускается на ступень ниже. Третью, гнилую — и обходит её, ставя ногу сбоку. Не глядя. Знает.

Оглядывает меня. Сапоги в иле. Джинсы с мокрыми коленями. Куртка. Руки. Особенно руки.

Я прячу ладони в карманы. Поздно.

— Это Илья вас нашёл?

— Илья Петрович.

— Где?

— На профессиональном сайте. Я вела реставрацию в двух усадьбах под Калугой. Есть рекомендации, портфолио…

— Мне неинтересно ваше портфолио.

— Тогда зачем спрашиваете?

Она приподнимает подбородок. Ещё на сантиметр.

— Хочу понять, сколько он вам платит.

— Это в договоре.

— Я не читаю чужих договоров.

— Тогда вам придётся спросить у Ильи Петровича.

— Мы с Ильёй Петровичем не обсуждаем деньги.

— А что вы обсуждаете?

Это вылетает само. Опять. Мой рот работает раньше головы, бывший муж говорил, это мой главный дефект.

Нина Павловна смотрит. Молчит. Потом улыбается — тонко, одними губами.

— Острая, — говорит. — Вы ему понравились, наверное. Илья любит острое. Потом мучается изжогой.

— Мама.

Родион выходит из-за угла дома. Быстро, широким шагом. Галстук завязан. Пиджак на плечах. Как он успел?

— Родя.

Она подставляет щёку. Он целует воздух у её щеки. Ровно, аккуратно, по протоколу.

— Ты не предупредила.

— А ты не предупредил, что у нас живёт посторонняя женщина.

— Я сам узнал вчера.

— Это ты так говоришь.

— Мама, это правда.

— Значит, отец опять.

— Опять.

Они говорят быстро, коротко, перебрасывают фразы, мяч в пинг-понге. Я стою рядом. Меня здесь нет. Я пустое место с грязными коленями.

— Я пойду, — говорю.

— Стойте, — Нина Павловна поднимает руку в перчатке. — Вы где живёте?

— Во флигеле.

— В какой комнате?

Родион напрягается. Я вижу — плечи сходятся, шея каменеет.

— В угловой, — отвечаю. — С двумя окнами.

Тишина.

Где-то за домом стучит топор. Кукушка в парке начинает считать и сбивается на третьем «ку».

Нина Павловна медленно поворачивается к сыну.

— Ты отдал ей эту комнату?

— Она сама выбрала.

— И ты позволил.

— Мама…

— Ты позволил.

— Там свет. Ей нужен подоконник.

— Ей нужен подоконник, — повторяет она. Ровно. Одним тоном. Просто повторяет слова, как попугай, и от этого жутко. — Ей. Нужен. Подоконник.

Я переступаю с ноги на ногу. Ил на сапогах подсох и трескается.

— Я могу переехать, — говорю. — Если это проблема.

— Это не проблема, — отвечает Нина Павловна. Не мне. Сыну. — Это вопрос нескольких дней.

— Каких дней? — спрашиваю.

Она наконец смотрит на меня. Прямо. В упор.

— Эта женщина не останется, — говорит. Негромко. Спокойно. Как говорят о погоде. — Родион, ты меня слышишь? Она здесь не останется.

Я жду.

Жду, что он скажет хоть что-нибудь. «Мама, это решение отца». Или «У неё договор». Или хотя бы «Мама, не при ней».

Он молчит.

Смотрит куда-то мимо меня. На пионы. Желвак ходит под гладко выбритой кожей.

Молчит.

— Мама, — наконец выдыхает он. — Не здесь.

— А где? В той комнате?

— Мама.

Всё. Больше ни слова. Ни «у неё договор», ни «это решение отца». Только «не здесь».

— Я поняла, — говорю.

— Что вы поняли? — спрашивает Нина Павловна.

— Расклад.

Разворачиваюсь и ухожу. Иду ровно, медленно, считаю шаги. Двадцать два до угла дома. Спина горит.

За углом прислоняюсь к стене. Кирпич холодный. Дышу.

Унижение — оно всегда одинаковое. Горячее, липкое, с привкусом железа во рту. Я его знаю. Три года назад, в нашей кухне, когда он собирал вещи и говорил: «Ты вечно в своих грядках, Лада, мне нужна жена, а не прораб».

Я тогда тоже молчала.

Сейчас не буду.

Достаю блокнот. Пишу крупно: «Н. П. — против». Подчёркиваю дважды. Ниже: «Г. — промолчал». Подчёркиваю трижды. Карандаш ломается.

— Твою ж мать, — шепчу.

* * *

До обеда работаю в оранжерее. Злость — лучшее топливо. Выгребаю из кадок гнилую землю, сваливаю в тачку. Отвожу за компостную кучу. Возвращаюсь. Снова.

Руки гудят. Спина мокрая.

К часу дня Зоя Тихоновна приносит мне бутерброды в фольге и термос.

— Мятный, — говорит. — Как вы любите.

— Спасибо.

— Вы бы поели в доме.

— В доме Нина Павловна.

— Так она к трём уедет.

— Тогда в три и поем.

— Ой, упрямая.

— Мне говорили.

— Родион Ильич тоже упрямый. Вы с ним намучаетесь.

— Он со мной тоже.

Зоя Тихоновна прыскает в ладонь. Потом оглядывается на дом, на тёмные окна, и лицо гаснет.

— Он вас не выгонит, — говорит.

— Мать попросит — выгонит.

— Не выгонит. Он матери не перечит, это правда. Только и просьбы её он не выполняет. Молчит, и всё. Двадцать лет так.

— Это как?

— А вот так. Вы видели. Стоит и молчит.

— Видела.

— Ну и вот.

Зоя Тихоновна мнётся. Перебирает край фартука.

— Вы на неё не сердитесь, — говорит тихо. — Ей тяжело тут.

— Почему?

— Тяжело, и всё.

— Зоя Тихоновна, — я откладываю лопатку. — Чья это комната? Угловая.

Она смотрит на меня. Долго. Губы поджаты.

— Ешьте, а то остынет, — говорит. И уходит.

Бутерброды не остывают. Бутерброды холодные изначально.

* * *

В три часа машина не уезжает.

В четыре — тоже.

В половине пятого я иду к флигелю за перчатками — свои порвала об кадку. Дорожка проходит под окнами большого дома. Окна первого этажа закрыты ставнями. Все, кроме одного. Веранда. Створка приоткрыта, кружевная занавеска шевелится на сквозняке.

Голоса.

Я не собираюсь подслушивать. Честно. Просто иду. Просто сапоги шуршат по гравию, и я останавливаюсь, чтобы не шуршать.

— …ты не понимаешь, — голос Нины Павловны. Тот же ровный, только теперь в нём трещина. Тонкая, едва слышная. — Он это специально. Он меня наказывает.

— Мама, никто тебя не наказывает.

— Привёз чужую бабу. Поселил её туда. Дал ей копаться в этой проклятой теплице.

— Это оранжерея.

— Мне всё равно, как это называется!

Звякает фарфор. Чашка о блюдце, слишком резко.

Я стою под окном. Не дышу. Перчатки забыты.

— Ты обещал мне, Родион. Ты обещал, что к осени мы закроем этот вопрос.

— Я помню.

— Тогда сделай что-нибудь.

— Что именно?

Пауза. Долгая. Занавеска колышется, я вижу край белой скатерти, вазу. Пустую.

— Убери садовницу, — говорит Нина Павловна. Совсем тихо. — Как хочешь. Мне всё равно, как. Но чтобы к выходным её здесь не было.

Я жду его ответа.

Сердце колотится в горле, в ушах, в кончиках пальцев.

— Лада? — Зоя Тихоновна кричит от флигеля. — Ладочка, вы перчатки искали? Я вам новые нашла!

Голоса за окном обрываются.

Створка веранды медленно и тихо закрывается изнутри.


Глава 4. Молчаливый сад

— Вот, — Зоя Тихоновна суёт мне в руки пару перчаток. — Кожаные. Ещё Илья Петрович покупал, ни разу не надеванные.

— Спасибо.

— Чего ж вы бледная такая?

— Устала.

Я натягиваю перчатку. Велика на два пальца. Мужская.

За спиной большой дом молчит. Створка веранды закрыта. Занавеска больше не шевелится.

— Зоя Тихоновна, — говорю тихо. — Они слышали, как вы меня позвали?

— Кто?

— Нина Павловна. Родион Ильич.

Она смотрит на окно веранды. Потом на меня. Долго, внимательно, по-учительски.

— А вам есть чего бояться?

— Нет.

— Ну и всё тогда.

— Я стояла под окном.

— Подслушивали?

— Шла мимо.

— Под окном шла мимо, — повторяет она и качает головой. — Ох, Лада. Вы тут недели не проживёте с таким языком.

— Нина Павловна хочет, чтобы я и двух дней не прожила.

Зоя Тихоновна вздыхает. Берёт меня под локоть, ведёт к флигелю. Хватка у неё крепкая, деревенская.

— Нина Павловна много чего хочет, — говорит. — Двадцать лет хочет. А дом стоит.

— Дом закрыт.

— Закрыт. А стоит.

— Это утешение?

— Это правда, милая. Утешения — это к батюшке.

— А Родион Ильич? Он что-нибудь сказал? Когда я ушла от крыльца?

— А вы как думаете?

— Думаю, промолчал.

— Вот вы и знаете.

— Он всегда так?

— С матерью — всегда. С отцом спорит. Со мной ругается. С Асей шутит. А с матерью стоит столбом.

— Ася — это кто?

— Сестра младшая. Приедет ещё, увидите. Хорошая девочка. Пугливая только.

— Сестра одна?

Зоя Тихоновна вдруг сбивается с шага. Совсем чуть-чуть, на полступни.

— Одна, — говорит. — Перчатки не потеряйте. Последние.

* * *

Ужинаю у себя. Хлеб, сыр, мятный чай из ёжика.

Машина Нины Павловны уезжает в семь. Я слышу, как хрустит гравий под колёсами. Потом тишина.

Потом шаги в коридоре флигеля.

Его шаги. Я их уже узнаю: ровные, тяжёлые, пятка-носок, у двери пауза.

Пауза у моей двери.

Я сижу на кровати с блокнотом на коленях. Карандаш в пальцах. Не дышу.

Постучит?

Скажет?

Тишина длится. Три секунды. Пять. Скрипит половица — он переносит вес с ноги на ногу.

Потом шаги уходят дальше. Хлопает его дверь.

Я выдыхаю. Пишу в блокноте: «Г. — у двери. 19:14. Ушёл».

Зачем пишу — не знаю.

* * *

Утром иду в оранжерею к семи. Родион в ванной, я слышу воду и не стучу. Умываюсь на кухне, из-под крана, холодной.

Туман лежит над парком низко, по колено. Яблони стоят в нём по пояс, ветки мокрые. Пруд не видно совсем — только белое пятно в низине.

Оранжерея выплывает из тумана. Каркас тёмный, мокрый, на рёбрах висят капли.

Зоя Тихоновна уже там. Сидит на перевёрнутом ведре у входа, чистит картошку в миску.

— Вы здесь картошку чистите? — удивляюсь.

— А где мне её чистить? На кухне Родион Ильич кофе варит, ворчит. Здесь тихо.

— Вы меня ждали.

— Ключ отдать.

Она протягивает ключ. Большой, с бородкой, на верёвочке.

— От входа, — говорит. — Входная дверь запирается. Запиралась, когда петли были.

— А от подсобки?

— Так нету.

— Совсем?

— Потеряли.

— Кто?

Нож замирает в её руке. Картофельная кожура висит длинной спиралью.

— Давно потеряли, — говорит она. — Не помню.

— Зоя Тихоновна, вы помните, сколько ложек сахара Родион Ильич кладёт в кофе. Вы помните, какая ступень на крыльце гнилая. Вы помните всё.

— Две ложки, — говорит она. — Сыплет. Горкой. Как маленький.

— Вот видите.

— А ключ не помню.

Захожу внутрь.

При утреннем свете оранжерея другая. Туман просачивается в дыры от выбитых стёкол, стелется по полу. Пахнет мокрым металлом и землёй.

Я обхожу её по периметру с рулеткой. Записываю. Каждую стойку, каждую фрамугу. Двенадцать стоек по длинной стороне, шесть по торцам. Купол — восемь рёбер. Стёкол целых — сорок три из ста восьмидесяти.

— Зоя Тихоновна, — зову. — А что здесь росло?

Она подходит к двери. Внутрь не заходит, как Родион. Стоит на пороге, миска у живота.

— Всякое росло.

— Конкретнее.

— Лимоны в кадках. Розы. Камелиибыли, белые, Илья Петрович из Сочи привозил.

— А ещё?

— Пионы.

— В оранжерее?

— Древовидные. В горшках. Их зимой здесь держали.

— Кто ухаживал?

— Садовник был. Пётр Кузьмич. Помер давно.

— А потом?

— А потом никто.

— Почему?

Она перекладывает миску из руки в руку.

— Вы, Лада, всё спрашиваете и спрашиваете. Мне картошку дочищать надо.

— Зоя Тихоновна.

— Ну чего?

— Когда здесь всё бросили?

Молчание.

Где-то в парке кричит сойка. Резко, противно.

— Давно, — говорит Зоя Тихоновна. — Давно бросили.

— Двадцать лет назад?

Она вскидывает глаза.

— Откуда вы…

— Нина Павловна вчера сказала «двадцать лет». Вы вчера сказали «двадцать лет». Родион Ильич ни разу не сказал. Зато мимо пруда ходит почти бегом.

— Не бегает он.

— Бегает. Я видела.

Зоя Тихоновна ставит миску на ведро. Вытирает руки о фартук. Медленно, тщательно, каждый палец.

— Вы пришли сад делать, — говорит она. — Вот и делайте сад.

— Я делаю.

— Вот и делайте. А про пруд не спрашивайте. И про комнату. И про подсобку.

— Почему?

— Потому что хорошая вы. Мне вас жалко будет.

Она разворачивается и уходит. Не за картошкой — миска остаётся на ведре. Просто уходит в туман. Косынка белеет и пропадает.

Я стою посреди оранжереи с рулеткой.

Сорок три целых стекла из ста восьмидесяти.

* * *

Подсобка.

Я подхожу к зелёной двери. Краска облупилась, под ней видно старую, коричневую, ещё ниже — серую. Слои. Как годовые кольца.

Замок навесной. Дужка в рыжей коросте. Корпус потемнел. На нём выбито: «Завод им. Кирова. 1985».

Я трогаю замок пальцами. Он холодный и мокрый от тумана.

Можно срезать. У меня в ящике болторез, тридцать секунд работы. Даже меньше.

Договор. Пункт седьмой. «Исполнитель обязуется не производить работ на объектах, не согласованных Заказчиком».

Заказчик — Илья Петрович.

Подсобка в смете не значится.

Я отпускаю замок.

Достаю телефон. Пишу Илье Петровичу: «Добрый день. Подсобка в оранжерее заперта. В смете её нет. Включать в работы?»

Отправляю. Две серые галочки. Не прочитано.

Через минуту сверху приходит сообщение от оператора: «Абонент будет уведомлён о вашем сообщении».

— Да вы все тут сговорились, — бормочу.

— Ладно, — говорю двери. — Не сегодня.

Дверь, понятное дело, молчит.

* * *

К полудню туман уходит. Солнце бьёт в купол сквозь дыры, на плитке лежат световые пятна, дрожат.

Я сижу на корточках у кирпичной стены, рядом с подсобкой, с совком в руке. Выбираю из щелей между плитками старый мох. Механическая работа. Голова отдыхает.

— Владлена Аркадьевна.

Вздрагиваю. Совок звякает о плитку.

Родион стоит в дверях оранжереи. Галстук, рубашка, пиджак перекинут через руку. В другой руке — моя кружка. С ёжиком.

— Зоя Тихоновна просила передать, — говорит. — Чай.

— Вы несёте чужую кружку?

— Держу за ручку.

— Это считается.

— Не считается. Я из неё не пью.

Он ставит кружку на пол у порога. Внутрь не заходит. Выпрямляется.

— Вы вчера под окном стояли, — говорит.

Ну вот.

— Шла мимо.

— Под окном.

— Дорожка проходит под окном. Не я её прокладывала.

— Вы слышали.

Это не вопрос. Я встаю, отряхиваю колени. Стягиваю мужскую перчатку.

— Слышала, — говорю. — «Убери садовницу. Как хочешь».

Он молчит. Челюсть каменеет.

— И что вы ей ответили? — спрашиваю.

— Это не ваше дело.

— Меня просили убрать. Это моё дело.

— Я ответил матери то, что ответил.

— Исчерпывающе. Опять.

— Владлена Аркадьевна.

— Что?

Он смотрит на меня. Потом мимо меня. На зелёную дверь подсобки. Взгляд задерживается на замке, и лицо меняется — на долю секунды, едва уловимо. Уголки губ белеют.

— Вы трогали замок? — спрашивает он.

— Трогала.

— Зачем?

— Посмотреть.

— Там нечего смотреть.

— Тогда почему вы так на него смотрите?

Он отводит глаза. Резко.

— Я вас ни о чём не просил вчера, — говорит. Тихо. — И сегодня не прошу. Делайте свою работу.

— Это значит — я остаюсь?

— Это значит — делайте свою работу.

— А мама?

— Мама уехала.

— Вернётся?

— Мама всегда возвращается.

Он разворачивается. Шаг, второй. Останавливается, не оборачиваясь.

— И не ходите к пруду одна, — бросает через плечо. — Там берег обваливается.

— Я ходила утром.

Его спина каменеет.

— Не ходите, — повторяет. Глухо.

И уходит.

Я стою, смотрю ему вслед. Пиджак через руку. Шаг быстрый. Мимо пруда опять почти бегом.

Беру кружку с порога. Чай остыл. Мята горчит.

Ёжик смотрит на меня нарисованным глазом. Осуждающе.

— Сама знаю, — говорю ему.

* * *

Вечером, перед закатом, возвращаюсь в оранжерею за рулеткой. Забыла на подоконнике у стены.

Солнце садится низко, бьёт в стёкла сбоку. Свет рыжий, густой, ложится на кирпич. Длинные тени от каркаса тянутся через весь пол.

Рулетка лежит у зелёной двери. Наклоняюсь за ней.

И замечаю щель.

Дверь рассохлась. Между полотном и косяком, у самого пола, — зазор. Сантиметр, не больше. В него бьёт закатный луч. Насквозь.

Там, внутри, светло. Есть окно. Значит, подсобка с окном. Значит, туда кто-то когда-то заходил работать, сидеть, жить.

Я ложусь на плитку. Холодная, грязная. Плевать.

Прижимаюсь щекой к полу. Смотрю в щель одним глазом.

Пыль кружится в луче. Ножка стола, деревянная, точёная. Ковровая дорожка, свёрнутая в рулон. Банки на полу, стеклянные, пустые.

И лист бумаги.

Лежит на полу, у самой двери, прямо в полосе света. Пожелтевший, с загнутым углом.

Рисунок.

Цветной карандаш. Нажим сильный, детский, линии выходят за контур. Зелёные листья, неровные, похожие на пальцы. Красный стебель. И цветок.

Розовый. Пышный. Лепестки нарисованы спиралью, много-много раз, по кругу, карандаш продавил бумагу.

Пион.

Внизу, в углу, крупными печатными буквами, с перевёрнутой «Я»:

«ЭТО ДЛЯ МАМЫ».

Я лежу на холодной плитке и не могу пошевелиться.

За спиной, в дверях оранжереи, хрустит гравий.


Глава 5. Ужин с инспекцией

POV: Родион

— Вы что там делаете?

Она лежит на полу оранжереи. Щекой на плитке, у самой двери подсобки. Рыжий пучок распустился, волосы рассыпались по грязному полу.

Я на секунду перестаю дышать. Упала? Ударилась?

Потом вижу — глаз. Один глаз прижат к щели под дверью.

Подглядывает.

Она поднимается. Медленно, неуклюже, опираясь на ладони. На щеке отпечаток плитки, красный квадрат. Колени в пыли.

— Рулетку искала, — говорит.

— Под дверью?

— Укатилась.

— Рулетки не укатываются. Они плоские.

— Эта круглая.

Она показывает. Рулетка действительно круглая, в жёлтом корпусе. Мне хочется рассмеяться, и это бесит сильнее всего остального.

— Что вы там видели? — спрашиваю.

Она смотрит на меня. Долго. Зелёные глаза в закатном свете становятся почти жёлтыми.

— Пыль, — говорит она. — Банки. Ножку стола.

— И всё?

— А что там должно быть?

Я не отвечаю. Она тоже. Стоим друг напротив друга, между нами шесть метров битой плитки и двадцать лет.

Она врёт. Я вижу. У неё дёргается веко, левое.

Я тоже вру, когда говорю:

— Ничего. Там ничего не должно быть.

— Тогда дайте ключ.

— Ключа нет.

— Тогда разрешите срезать замок.

— Нет.

— Почему?

— Подсобки нет в смете.

Она прищуривается.

— Вы читали смету?

— Вчера. Всю ночь.

— Зачем?

— Чтобы знать, во что отец меня втянул.

— И как?

— Дорого, — говорю. — Дорого и бессмысленно.

— Посмотрим, — говорит она.

И проходит мимо меня к выходу. Плечом почти задевает. Пахнет землёй, мятой и тёплой кожей. Я не дышу, пока она не выходит.

* * *

Мать возвращается через неделю.

Предупреждает за час, сообщением: «Буду к семи. С Асей. Ужинаем вместе. Скажи Зое, пусть накроет в большом доме».

В большом доме.

Двадцать лет в большом доме не накрывали.

Я перечитываю сообщение трижды. Потом иду к Зое Тихоновне. Она на кухне флигеля режет укроп.

— Мама просит накрыть в доме, — говорю.

Нож замирает.

— В доме?

— В столовой.

— На сколько?

— Мама, Ася, я.

— А Лада?

— Мама пишет «ужинаем вместе».

Зоя Тихоновна откладывает нож. Вытирает руки.

— Это не про вас «вместе», Родион Ильич, — говорит. — Это про неё.

— Я знаю.

— И вы её позовёте?

— Мама её позовёт.

— А вы?

Я молчу. Зоя Тихоновна качает головой, берёт ключи с гвоздя. Связка тяжёлая, ржавая, звякает.

— Пойду ставни открывать, — говорит. — Пыли там, господи. Неделю мыть.

— У вас час.

— У меня всегда час, Родион Ильич. Тридцать лет у меня всегда час.

— Зоя Тихоновна.

— Ну?

— Ладе сами скажите. Про ужин.

— А вы чего ж?

— Она со мной со вчерашнего дня не разговаривает.

— Это вы с ней не разговариваете. Она-то к вам с вопросами. А вы — «исчерпывающе».

Я поднимаю бровь.

— Вы подслушиваете, Зоя Тихоновна?

— Я убираю, Родион Ильич. А вы громко разговариваете. Оба.

Она уходит со связкой ключей. На пороге оборачивается.

— И галстук смените. Этот вы третий день носите. Она заметит.

— Мне всё равно, что она заметит.

— Ага, — говорит Зоя Тихоновна. И закрывает дверь.

Я стою на кухне. Смотрю на галстук в отражении тёмного окна. Синий, в мелкую клетку. Третий день.

Через десять минут меняю на серый.

* * *

Ася приезжает первой. Выскакивает из такси, бросается мне на шею. Пахнет духами, сладкими, и немного валерьянкой.

— Родь! — шепчет. — Мама в машине за мной. Злющая. Что ты натворил?

— Ничего.

— Она всю дорогу молчала. Два часа.

— Это хорошо.

— Это ужасно. Она молчит, когда готовится. — Ася отстраняется, заглядывает мне в лицо. — Это из-за садовницы?

— Ландшафтного архитектора.

— Ой, какие мы точные.

— Она сама так говорит.

— Ты уже цитируешь её?

— Ася.

— Молчу, молчу. — Она поднимает ладони. — Какая она?

Я думаю. Рыжая. Упрямая. Лежит на полу у запертых дверей. Записывает время, когда я останавливаюсь у её комнаты. Да, я видел. Блокнот лежал раскрытым на кухонном столе.

— Невыносимая, — говорю.

Ася смотрит на меня. Глаза у неё расширяются.

— О господи, — шепчет она.

— Ася, нет.

— Я ничего не сказала.

— Ты подумала.

— Ты читаешь мысли теперь?

— Твои — двадцать лет.

— Родь, ты сказал про женщину «невыносимая». Ты так про Вику говорил? Про Олесю? Ты про них вообще ничего не говорил. «Нормальная». «Приятная». «Всё в порядке».

— Ася.

— Молчу. — Она берёт меня под руку. Пальцы холодные, дрожат. — Только маме не показывай. Пожалуйста. Она и так…

— Нечего показывать.

— Вот и хорошо, — говорит Ася. И не верит.

— Что?

— Ничего. Ничего, Родь.

* * *

Столовая в большом доме пахнет нафталином и полировкой. Зоя Тихоновна успела. Скатерть белая, хрусталь, серебро. Люстра горит вполнакала — половина лампочек сгорела.

Мать сидит во главе стола. Спина прямая. Перчатки сняты, лежат рядом с тарелкой.

Ася слева. Я справа. Напротив меня пустой стул.

Ждём.

Я не сажусь. Стою за своим стулом, держусь за спинку.

— Сядь, Родион, — говорит мать.

— Ещё не все.

— Она опоздает. Такие всегда опаздывают.

— Какие?

Мать не отвечает. Поправляет вилку. На миллиметр.

Дверь открывается.

Лада входит. Волосы вымыты, собраны в гладкий хвост. Платье — тёмно-зелёное, простое, по колено. Туфли на низком каблуке. На руках ни следа земли. Отмыла. Явно скребла щёткой, костяшки красные.

Я смотрю на неё. Слишком долго.

— Добрый вечер, — говорит она.

— Вы опоздали на четыре минуты, — говорит мать.

— Я считала, что ужин в семь.

— Ужин в семь.

— Сейчас семь ноль четыре. Вы правы.

Она садится напротив меня. Я сажусь следом. Последним. Мать замечает. Ася тоже. Лада — нет. Она смотрит на хрусталь.

— Это Ася, моя сестра, — говорю.

— Очень приятно, — Ася улыбается во все зубы. — Брат вас описывал.

— Как?

— Невыносимой.

Я пинаю Асю под столом. Она ойкает.

Лада переводит взгляд на меня. Поднимает бровь.

— Взаимно, Родион Ильич.

Зоя Тихоновна разносит суп. Грибной. Мать к супу не прикасается.

— Скажите, Владлена…

— Аркадьевна.

— Скажите, Владлена Аркадьевна, — мать произносит отчество так, словно пробует на вкус и находит кислым. — Вы замужем?

— Нет.

— Были?

— Мама, — говорю я.

— Я поддерживаю беседу, Родион.

— Была, — говорит Лада спокойно. — Развелась три года назад.

— Почему?

— Мама.

— Муж считал, что я слишком занята, — Лада берёт ложку. — Он был прав. Я была занята.

— Чем же?

— Работой.

— Садами.

bannerbanner