
Полная версия:
Не трогай мои пионы, или Вредный наследник
Она смотрит на пионы.
Смотрит так, что мне хочется встать между ней и кустами.
— Здравствуйте, — говорю.
Она поворачивает голову. Медленно. Глаза серые, как у сына. Только холоднее.
— Вы кто?
— Владлена Сомова. Ландшафтный архитектор.
— Ах.
Одно слово. Одна буква, если честно. А по коже мурашки.
— Нина Павловна, — говорит она. — Мать Родиона.
— Очень приятно.
— Сомневаюсь.
Да они что, сговорились?
— Ваш сын вчера сказал то же самое.
— Мой сын воспитанный мальчик. Он редко говорит правду.
— А вы?
— Я давно перестала быть воспитанной. В шестьдесят восемь можно.
Она спускается на ступень ниже. Третью, гнилую — и обходит её, ставя ногу сбоку. Не глядя. Знает.
Оглядывает меня. Сапоги в иле. Джинсы с мокрыми коленями. Куртка. Руки. Особенно руки.
Я прячу ладони в карманы. Поздно.
— Это Илья вас нашёл?
— Илья Петрович.
— Где?
— На профессиональном сайте. Я вела реставрацию в двух усадьбах под Калугой. Есть рекомендации, портфолио…
— Мне неинтересно ваше портфолио.
— Тогда зачем спрашиваете?
Она приподнимает подбородок. Ещё на сантиметр.
— Хочу понять, сколько он вам платит.
— Это в договоре.
— Я не читаю чужих договоров.
— Тогда вам придётся спросить у Ильи Петровича.
— Мы с Ильёй Петровичем не обсуждаем деньги.
— А что вы обсуждаете?
Это вылетает само. Опять. Мой рот работает раньше головы, бывший муж говорил, это мой главный дефект.
Нина Павловна смотрит. Молчит. Потом улыбается — тонко, одними губами.
— Острая, — говорит. — Вы ему понравились, наверное. Илья любит острое. Потом мучается изжогой.
— Мама.
Родион выходит из-за угла дома. Быстро, широким шагом. Галстук завязан. Пиджак на плечах. Как он успел?
— Родя.
Она подставляет щёку. Он целует воздух у её щеки. Ровно, аккуратно, по протоколу.
— Ты не предупредила.
— А ты не предупредил, что у нас живёт посторонняя женщина.
— Я сам узнал вчера.
— Это ты так говоришь.
— Мама, это правда.
— Значит, отец опять.
— Опять.
Они говорят быстро, коротко, перебрасывают фразы, мяч в пинг-понге. Я стою рядом. Меня здесь нет. Я пустое место с грязными коленями.
— Я пойду, — говорю.
— Стойте, — Нина Павловна поднимает руку в перчатке. — Вы где живёте?
— Во флигеле.
— В какой комнате?
Родион напрягается. Я вижу — плечи сходятся, шея каменеет.
— В угловой, — отвечаю. — С двумя окнами.
Тишина.
Где-то за домом стучит топор. Кукушка в парке начинает считать и сбивается на третьем «ку».
Нина Павловна медленно поворачивается к сыну.
— Ты отдал ей эту комнату?
— Она сама выбрала.
— И ты позволил.
— Мама…
— Ты позволил.
— Там свет. Ей нужен подоконник.
— Ей нужен подоконник, — повторяет она. Ровно. Одним тоном. Просто повторяет слова, как попугай, и от этого жутко. — Ей. Нужен. Подоконник.
Я переступаю с ноги на ногу. Ил на сапогах подсох и трескается.
— Я могу переехать, — говорю. — Если это проблема.
— Это не проблема, — отвечает Нина Павловна. Не мне. Сыну. — Это вопрос нескольких дней.
— Каких дней? — спрашиваю.
Она наконец смотрит на меня. Прямо. В упор.
— Эта женщина не останется, — говорит. Негромко. Спокойно. Как говорят о погоде. — Родион, ты меня слышишь? Она здесь не останется.
Я жду.
Жду, что он скажет хоть что-нибудь. «Мама, это решение отца». Или «У неё договор». Или хотя бы «Мама, не при ней».
Он молчит.
Смотрит куда-то мимо меня. На пионы. Желвак ходит под гладко выбритой кожей.
Молчит.
— Мама, — наконец выдыхает он. — Не здесь.
— А где? В той комнате?
— Мама.
Всё. Больше ни слова. Ни «у неё договор», ни «это решение отца». Только «не здесь».
— Я поняла, — говорю.
— Что вы поняли? — спрашивает Нина Павловна.
— Расклад.
Разворачиваюсь и ухожу. Иду ровно, медленно, считаю шаги. Двадцать два до угла дома. Спина горит.
За углом прислоняюсь к стене. Кирпич холодный. Дышу.
Унижение — оно всегда одинаковое. Горячее, липкое, с привкусом железа во рту. Я его знаю. Три года назад, в нашей кухне, когда он собирал вещи и говорил: «Ты вечно в своих грядках, Лада, мне нужна жена, а не прораб».
Я тогда тоже молчала.
Сейчас не буду.
Достаю блокнот. Пишу крупно: «Н. П. — против». Подчёркиваю дважды. Ниже: «Г. — промолчал». Подчёркиваю трижды. Карандаш ломается.
— Твою ж мать, — шепчу.
* * *
До обеда работаю в оранжерее. Злость — лучшее топливо. Выгребаю из кадок гнилую землю, сваливаю в тачку. Отвожу за компостную кучу. Возвращаюсь. Снова.
Руки гудят. Спина мокрая.
К часу дня Зоя Тихоновна приносит мне бутерброды в фольге и термос.
— Мятный, — говорит. — Как вы любите.
— Спасибо.
— Вы бы поели в доме.
— В доме Нина Павловна.
— Так она к трём уедет.
— Тогда в три и поем.
— Ой, упрямая.
— Мне говорили.
— Родион Ильич тоже упрямый. Вы с ним намучаетесь.
— Он со мной тоже.
Зоя Тихоновна прыскает в ладонь. Потом оглядывается на дом, на тёмные окна, и лицо гаснет.
— Он вас не выгонит, — говорит.
— Мать попросит — выгонит.
— Не выгонит. Он матери не перечит, это правда. Только и просьбы её он не выполняет. Молчит, и всё. Двадцать лет так.
— Это как?
— А вот так. Вы видели. Стоит и молчит.
— Видела.
— Ну и вот.
Зоя Тихоновна мнётся. Перебирает край фартука.
— Вы на неё не сердитесь, — говорит тихо. — Ей тяжело тут.
— Почему?
— Тяжело, и всё.
— Зоя Тихоновна, — я откладываю лопатку. — Чья это комната? Угловая.
Она смотрит на меня. Долго. Губы поджаты.
— Ешьте, а то остынет, — говорит. И уходит.
Бутерброды не остывают. Бутерброды холодные изначально.
* * *
В три часа машина не уезжает.
В четыре — тоже.
В половине пятого я иду к флигелю за перчатками — свои порвала об кадку. Дорожка проходит под окнами большого дома. Окна первого этажа закрыты ставнями. Все, кроме одного. Веранда. Створка приоткрыта, кружевная занавеска шевелится на сквозняке.
Голоса.
Я не собираюсь подслушивать. Честно. Просто иду. Просто сапоги шуршат по гравию, и я останавливаюсь, чтобы не шуршать.
— …ты не понимаешь, — голос Нины Павловны. Тот же ровный, только теперь в нём трещина. Тонкая, едва слышная. — Он это специально. Он меня наказывает.
— Мама, никто тебя не наказывает.
— Привёз чужую бабу. Поселил её туда. Дал ей копаться в этой проклятой теплице.
— Это оранжерея.
— Мне всё равно, как это называется!
Звякает фарфор. Чашка о блюдце, слишком резко.
Я стою под окном. Не дышу. Перчатки забыты.
— Ты обещал мне, Родион. Ты обещал, что к осени мы закроем этот вопрос.
— Я помню.
— Тогда сделай что-нибудь.
— Что именно?
Пауза. Долгая. Занавеска колышется, я вижу край белой скатерти, вазу. Пустую.
— Убери садовницу, — говорит Нина Павловна. Совсем тихо. — Как хочешь. Мне всё равно, как. Но чтобы к выходным её здесь не было.
Я жду его ответа.
Сердце колотится в горле, в ушах, в кончиках пальцев.
— Лада? — Зоя Тихоновна кричит от флигеля. — Ладочка, вы перчатки искали? Я вам новые нашла!
Голоса за окном обрываются.
Створка веранды медленно и тихо закрывается изнутри.
Глава 4. Молчаливый сад
— Вот, — Зоя Тихоновна суёт мне в руки пару перчаток. — Кожаные. Ещё Илья Петрович покупал, ни разу не надеванные.
— Спасибо.
— Чего ж вы бледная такая?
— Устала.
Я натягиваю перчатку. Велика на два пальца. Мужская.
За спиной большой дом молчит. Створка веранды закрыта. Занавеска больше не шевелится.
— Зоя Тихоновна, — говорю тихо. — Они слышали, как вы меня позвали?
— Кто?
— Нина Павловна. Родион Ильич.
Она смотрит на окно веранды. Потом на меня. Долго, внимательно, по-учительски.
— А вам есть чего бояться?
— Нет.
— Ну и всё тогда.
— Я стояла под окном.
— Подслушивали?
— Шла мимо.
— Под окном шла мимо, — повторяет она и качает головой. — Ох, Лада. Вы тут недели не проживёте с таким языком.
— Нина Павловна хочет, чтобы я и двух дней не прожила.
Зоя Тихоновна вздыхает. Берёт меня под локоть, ведёт к флигелю. Хватка у неё крепкая, деревенская.
— Нина Павловна много чего хочет, — говорит. — Двадцать лет хочет. А дом стоит.
— Дом закрыт.
— Закрыт. А стоит.
— Это утешение?
— Это правда, милая. Утешения — это к батюшке.
— А Родион Ильич? Он что-нибудь сказал? Когда я ушла от крыльца?
— А вы как думаете?
— Думаю, промолчал.
— Вот вы и знаете.
— Он всегда так?
— С матерью — всегда. С отцом спорит. Со мной ругается. С Асей шутит. А с матерью стоит столбом.
— Ася — это кто?
— Сестра младшая. Приедет ещё, увидите. Хорошая девочка. Пугливая только.
— Сестра одна?
Зоя Тихоновна вдруг сбивается с шага. Совсем чуть-чуть, на полступни.
— Одна, — говорит. — Перчатки не потеряйте. Последние.
* * *
Ужинаю у себя. Хлеб, сыр, мятный чай из ёжика.
Машина Нины Павловны уезжает в семь. Я слышу, как хрустит гравий под колёсами. Потом тишина.
Потом шаги в коридоре флигеля.
Его шаги. Я их уже узнаю: ровные, тяжёлые, пятка-носок, у двери пауза.
Пауза у моей двери.
Я сижу на кровати с блокнотом на коленях. Карандаш в пальцах. Не дышу.
Постучит?
Скажет?
Тишина длится. Три секунды. Пять. Скрипит половица — он переносит вес с ноги на ногу.
Потом шаги уходят дальше. Хлопает его дверь.
Я выдыхаю. Пишу в блокноте: «Г. — у двери. 19:14. Ушёл».
Зачем пишу — не знаю.
* * *
Утром иду в оранжерею к семи. Родион в ванной, я слышу воду и не стучу. Умываюсь на кухне, из-под крана, холодной.
Туман лежит над парком низко, по колено. Яблони стоят в нём по пояс, ветки мокрые. Пруд не видно совсем — только белое пятно в низине.
Оранжерея выплывает из тумана. Каркас тёмный, мокрый, на рёбрах висят капли.
Зоя Тихоновна уже там. Сидит на перевёрнутом ведре у входа, чистит картошку в миску.
— Вы здесь картошку чистите? — удивляюсь.
— А где мне её чистить? На кухне Родион Ильич кофе варит, ворчит. Здесь тихо.
— Вы меня ждали.
— Ключ отдать.
Она протягивает ключ. Большой, с бородкой, на верёвочке.
— От входа, — говорит. — Входная дверь запирается. Запиралась, когда петли были.
— А от подсобки?
— Так нету.
— Совсем?
— Потеряли.
— Кто?
Нож замирает в её руке. Картофельная кожура висит длинной спиралью.
— Давно потеряли, — говорит она. — Не помню.
— Зоя Тихоновна, вы помните, сколько ложек сахара Родион Ильич кладёт в кофе. Вы помните, какая ступень на крыльце гнилая. Вы помните всё.
— Две ложки, — говорит она. — Сыплет. Горкой. Как маленький.
— Вот видите.
— А ключ не помню.
Захожу внутрь.
При утреннем свете оранжерея другая. Туман просачивается в дыры от выбитых стёкол, стелется по полу. Пахнет мокрым металлом и землёй.
Я обхожу её по периметру с рулеткой. Записываю. Каждую стойку, каждую фрамугу. Двенадцать стоек по длинной стороне, шесть по торцам. Купол — восемь рёбер. Стёкол целых — сорок три из ста восьмидесяти.
— Зоя Тихоновна, — зову. — А что здесь росло?
Она подходит к двери. Внутрь не заходит, как Родион. Стоит на пороге, миска у живота.
— Всякое росло.
— Конкретнее.
— Лимоны в кадках. Розы. Камелиибыли, белые, Илья Петрович из Сочи привозил.
— А ещё?
— Пионы.
— В оранжерее?
— Древовидные. В горшках. Их зимой здесь держали.
— Кто ухаживал?
— Садовник был. Пётр Кузьмич. Помер давно.
— А потом?
— А потом никто.
— Почему?
Она перекладывает миску из руки в руку.
— Вы, Лада, всё спрашиваете и спрашиваете. Мне картошку дочищать надо.
— Зоя Тихоновна.
— Ну чего?
— Когда здесь всё бросили?
Молчание.
Где-то в парке кричит сойка. Резко, противно.
— Давно, — говорит Зоя Тихоновна. — Давно бросили.
— Двадцать лет назад?
Она вскидывает глаза.
— Откуда вы…
— Нина Павловна вчера сказала «двадцать лет». Вы вчера сказали «двадцать лет». Родион Ильич ни разу не сказал. Зато мимо пруда ходит почти бегом.
— Не бегает он.
— Бегает. Я видела.
Зоя Тихоновна ставит миску на ведро. Вытирает руки о фартук. Медленно, тщательно, каждый палец.
— Вы пришли сад делать, — говорит она. — Вот и делайте сад.
— Я делаю.
— Вот и делайте. А про пруд не спрашивайте. И про комнату. И про подсобку.
— Почему?
— Потому что хорошая вы. Мне вас жалко будет.
Она разворачивается и уходит. Не за картошкой — миска остаётся на ведре. Просто уходит в туман. Косынка белеет и пропадает.
Я стою посреди оранжереи с рулеткой.
Сорок три целых стекла из ста восьмидесяти.
* * *
Подсобка.
Я подхожу к зелёной двери. Краска облупилась, под ней видно старую, коричневую, ещё ниже — серую. Слои. Как годовые кольца.
Замок навесной. Дужка в рыжей коросте. Корпус потемнел. На нём выбито: «Завод им. Кирова. 1985».
Я трогаю замок пальцами. Он холодный и мокрый от тумана.
Можно срезать. У меня в ящике болторез, тридцать секунд работы. Даже меньше.
Договор. Пункт седьмой. «Исполнитель обязуется не производить работ на объектах, не согласованных Заказчиком».
Заказчик — Илья Петрович.
Подсобка в смете не значится.
Я отпускаю замок.
Достаю телефон. Пишу Илье Петровичу: «Добрый день. Подсобка в оранжерее заперта. В смете её нет. Включать в работы?»
Отправляю. Две серые галочки. Не прочитано.
Через минуту сверху приходит сообщение от оператора: «Абонент будет уведомлён о вашем сообщении».
— Да вы все тут сговорились, — бормочу.
— Ладно, — говорю двери. — Не сегодня.
Дверь, понятное дело, молчит.
* * *
К полудню туман уходит. Солнце бьёт в купол сквозь дыры, на плитке лежат световые пятна, дрожат.
Я сижу на корточках у кирпичной стены, рядом с подсобкой, с совком в руке. Выбираю из щелей между плитками старый мох. Механическая работа. Голова отдыхает.
— Владлена Аркадьевна.
Вздрагиваю. Совок звякает о плитку.
Родион стоит в дверях оранжереи. Галстук, рубашка, пиджак перекинут через руку. В другой руке — моя кружка. С ёжиком.
— Зоя Тихоновна просила передать, — говорит. — Чай.
— Вы несёте чужую кружку?
— Держу за ручку.
— Это считается.
— Не считается. Я из неё не пью.
Он ставит кружку на пол у порога. Внутрь не заходит. Выпрямляется.
— Вы вчера под окном стояли, — говорит.
Ну вот.
— Шла мимо.
— Под окном.
— Дорожка проходит под окном. Не я её прокладывала.
— Вы слышали.
Это не вопрос. Я встаю, отряхиваю колени. Стягиваю мужскую перчатку.
— Слышала, — говорю. — «Убери садовницу. Как хочешь».
Он молчит. Челюсть каменеет.
— И что вы ей ответили? — спрашиваю.
— Это не ваше дело.
— Меня просили убрать. Это моё дело.
— Я ответил матери то, что ответил.
— Исчерпывающе. Опять.
— Владлена Аркадьевна.
— Что?
Он смотрит на меня. Потом мимо меня. На зелёную дверь подсобки. Взгляд задерживается на замке, и лицо меняется — на долю секунды, едва уловимо. Уголки губ белеют.
— Вы трогали замок? — спрашивает он.
— Трогала.
— Зачем?
— Посмотреть.
— Там нечего смотреть.
— Тогда почему вы так на него смотрите?
Он отводит глаза. Резко.
— Я вас ни о чём не просил вчера, — говорит. Тихо. — И сегодня не прошу. Делайте свою работу.
— Это значит — я остаюсь?
— Это значит — делайте свою работу.
— А мама?
— Мама уехала.
— Вернётся?
— Мама всегда возвращается.
Он разворачивается. Шаг, второй. Останавливается, не оборачиваясь.
— И не ходите к пруду одна, — бросает через плечо. — Там берег обваливается.
— Я ходила утром.
Его спина каменеет.
— Не ходите, — повторяет. Глухо.
И уходит.
Я стою, смотрю ему вслед. Пиджак через руку. Шаг быстрый. Мимо пруда опять почти бегом.
Беру кружку с порога. Чай остыл. Мята горчит.
Ёжик смотрит на меня нарисованным глазом. Осуждающе.
— Сама знаю, — говорю ему.
* * *
Вечером, перед закатом, возвращаюсь в оранжерею за рулеткой. Забыла на подоконнике у стены.
Солнце садится низко, бьёт в стёкла сбоку. Свет рыжий, густой, ложится на кирпич. Длинные тени от каркаса тянутся через весь пол.
Рулетка лежит у зелёной двери. Наклоняюсь за ней.
И замечаю щель.
Дверь рассохлась. Между полотном и косяком, у самого пола, — зазор. Сантиметр, не больше. В него бьёт закатный луч. Насквозь.
Там, внутри, светло. Есть окно. Значит, подсобка с окном. Значит, туда кто-то когда-то заходил работать, сидеть, жить.
Я ложусь на плитку. Холодная, грязная. Плевать.
Прижимаюсь щекой к полу. Смотрю в щель одним глазом.
Пыль кружится в луче. Ножка стола, деревянная, точёная. Ковровая дорожка, свёрнутая в рулон. Банки на полу, стеклянные, пустые.
И лист бумаги.
Лежит на полу, у самой двери, прямо в полосе света. Пожелтевший, с загнутым углом.
Рисунок.
Цветной карандаш. Нажим сильный, детский, линии выходят за контур. Зелёные листья, неровные, похожие на пальцы. Красный стебель. И цветок.
Розовый. Пышный. Лепестки нарисованы спиралью, много-много раз, по кругу, карандаш продавил бумагу.
Пион.
Внизу, в углу, крупными печатными буквами, с перевёрнутой «Я»:
«ЭТО ДЛЯ МАМЫ».
Я лежу на холодной плитке и не могу пошевелиться.
За спиной, в дверях оранжереи, хрустит гравий.
Глава 5. Ужин с инспекцией
POV: Родион
— Вы что там делаете?
Она лежит на полу оранжереи. Щекой на плитке, у самой двери подсобки. Рыжий пучок распустился, волосы рассыпались по грязному полу.
Я на секунду перестаю дышать. Упала? Ударилась?
Потом вижу — глаз. Один глаз прижат к щели под дверью.
Подглядывает.
Она поднимается. Медленно, неуклюже, опираясь на ладони. На щеке отпечаток плитки, красный квадрат. Колени в пыли.
— Рулетку искала, — говорит.
— Под дверью?
— Укатилась.
— Рулетки не укатываются. Они плоские.
— Эта круглая.
Она показывает. Рулетка действительно круглая, в жёлтом корпусе. Мне хочется рассмеяться, и это бесит сильнее всего остального.
— Что вы там видели? — спрашиваю.
Она смотрит на меня. Долго. Зелёные глаза в закатном свете становятся почти жёлтыми.
— Пыль, — говорит она. — Банки. Ножку стола.
— И всё?
— А что там должно быть?
Я не отвечаю. Она тоже. Стоим друг напротив друга, между нами шесть метров битой плитки и двадцать лет.
Она врёт. Я вижу. У неё дёргается веко, левое.
Я тоже вру, когда говорю:
— Ничего. Там ничего не должно быть.
— Тогда дайте ключ.
— Ключа нет.
— Тогда разрешите срезать замок.
— Нет.
— Почему?
— Подсобки нет в смете.
Она прищуривается.
— Вы читали смету?
— Вчера. Всю ночь.
— Зачем?
— Чтобы знать, во что отец меня втянул.
— И как?
— Дорого, — говорю. — Дорого и бессмысленно.
— Посмотрим, — говорит она.
И проходит мимо меня к выходу. Плечом почти задевает. Пахнет землёй, мятой и тёплой кожей. Я не дышу, пока она не выходит.
* * *
Мать возвращается через неделю.
Предупреждает за час, сообщением: «Буду к семи. С Асей. Ужинаем вместе. Скажи Зое, пусть накроет в большом доме».
В большом доме.
Двадцать лет в большом доме не накрывали.
Я перечитываю сообщение трижды. Потом иду к Зое Тихоновне. Она на кухне флигеля режет укроп.
— Мама просит накрыть в доме, — говорю.
Нож замирает.
— В доме?
— В столовой.
— На сколько?
— Мама, Ася, я.
— А Лада?
— Мама пишет «ужинаем вместе».
Зоя Тихоновна откладывает нож. Вытирает руки.
— Это не про вас «вместе», Родион Ильич, — говорит. — Это про неё.
— Я знаю.
— И вы её позовёте?
— Мама её позовёт.
— А вы?
Я молчу. Зоя Тихоновна качает головой, берёт ключи с гвоздя. Связка тяжёлая, ржавая, звякает.
— Пойду ставни открывать, — говорит. — Пыли там, господи. Неделю мыть.
— У вас час.
— У меня всегда час, Родион Ильич. Тридцать лет у меня всегда час.
— Зоя Тихоновна.
— Ну?
— Ладе сами скажите. Про ужин.
— А вы чего ж?
— Она со мной со вчерашнего дня не разговаривает.
— Это вы с ней не разговариваете. Она-то к вам с вопросами. А вы — «исчерпывающе».
Я поднимаю бровь.
— Вы подслушиваете, Зоя Тихоновна?
— Я убираю, Родион Ильич. А вы громко разговариваете. Оба.
Она уходит со связкой ключей. На пороге оборачивается.
— И галстук смените. Этот вы третий день носите. Она заметит.
— Мне всё равно, что она заметит.
— Ага, — говорит Зоя Тихоновна. И закрывает дверь.
Я стою на кухне. Смотрю на галстук в отражении тёмного окна. Синий, в мелкую клетку. Третий день.
Через десять минут меняю на серый.
* * *
Ася приезжает первой. Выскакивает из такси, бросается мне на шею. Пахнет духами, сладкими, и немного валерьянкой.
— Родь! — шепчет. — Мама в машине за мной. Злющая. Что ты натворил?
— Ничего.
— Она всю дорогу молчала. Два часа.
— Это хорошо.
— Это ужасно. Она молчит, когда готовится. — Ася отстраняется, заглядывает мне в лицо. — Это из-за садовницы?
— Ландшафтного архитектора.
— Ой, какие мы точные.
— Она сама так говорит.
— Ты уже цитируешь её?
— Ася.
— Молчу, молчу. — Она поднимает ладони. — Какая она?
Я думаю. Рыжая. Упрямая. Лежит на полу у запертых дверей. Записывает время, когда я останавливаюсь у её комнаты. Да, я видел. Блокнот лежал раскрытым на кухонном столе.
— Невыносимая, — говорю.
Ася смотрит на меня. Глаза у неё расширяются.
— О господи, — шепчет она.
— Ася, нет.
— Я ничего не сказала.
— Ты подумала.
— Ты читаешь мысли теперь?
— Твои — двадцать лет.
— Родь, ты сказал про женщину «невыносимая». Ты так про Вику говорил? Про Олесю? Ты про них вообще ничего не говорил. «Нормальная». «Приятная». «Всё в порядке».
— Ася.
— Молчу. — Она берёт меня под руку. Пальцы холодные, дрожат. — Только маме не показывай. Пожалуйста. Она и так…
— Нечего показывать.
— Вот и хорошо, — говорит Ася. И не верит.
— Что?
— Ничего. Ничего, Родь.
* * *
Столовая в большом доме пахнет нафталином и полировкой. Зоя Тихоновна успела. Скатерть белая, хрусталь, серебро. Люстра горит вполнакала — половина лампочек сгорела.
Мать сидит во главе стола. Спина прямая. Перчатки сняты, лежат рядом с тарелкой.
Ася слева. Я справа. Напротив меня пустой стул.
Ждём.
Я не сажусь. Стою за своим стулом, держусь за спинку.
— Сядь, Родион, — говорит мать.
— Ещё не все.
— Она опоздает. Такие всегда опаздывают.
— Какие?
Мать не отвечает. Поправляет вилку. На миллиметр.
Дверь открывается.
Лада входит. Волосы вымыты, собраны в гладкий хвост. Платье — тёмно-зелёное, простое, по колено. Туфли на низком каблуке. На руках ни следа земли. Отмыла. Явно скребла щёткой, костяшки красные.
Я смотрю на неё. Слишком долго.
— Добрый вечер, — говорит она.
— Вы опоздали на четыре минуты, — говорит мать.
— Я считала, что ужин в семь.
— Ужин в семь.
— Сейчас семь ноль четыре. Вы правы.
Она садится напротив меня. Я сажусь следом. Последним. Мать замечает. Ася тоже. Лада — нет. Она смотрит на хрусталь.
— Это Ася, моя сестра, — говорю.
— Очень приятно, — Ася улыбается во все зубы. — Брат вас описывал.
— Как?
— Невыносимой.
Я пинаю Асю под столом. Она ойкает.
Лада переводит взгляд на меня. Поднимает бровь.
— Взаимно, Родион Ильич.
Зоя Тихоновна разносит суп. Грибной. Мать к супу не прикасается.
— Скажите, Владлена…
— Аркадьевна.
— Скажите, Владлена Аркадьевна, — мать произносит отчество так, словно пробует на вкус и находит кислым. — Вы замужем?
— Нет.
— Были?
— Мама, — говорю я.
— Я поддерживаю беседу, Родион.
— Была, — говорит Лада спокойно. — Развелась три года назад.
— Почему?
— Мама.
— Муж считал, что я слишком занята, — Лада берёт ложку. — Он был прав. Я была занята.
— Чем же?
— Работой.
— Садами.

