
Полная версия:
Не трогай мои пионы, или Вредный наследник
— Садами.
— Чужими садами, — уточняет мать. — В чужих домах.
Пауза.
Ложка Лады замирает над тарелкой. Ася роняет салфетку. Зоя Тихоновна у буфета перестаёт звенеть половником.
— Да, Нина Павловна, — говорит Лада. Голос ровный, даже весёлый. — В чужих. Свой у меня шесть соток в Подмосковье, там всё давно сделано. Скучно.
— А в чужом весело?
— В чужом есть история.
— И вы любите чужие истории.
— Я люблю их восстанавливать.
— А если история не хочет, чтобы её восстанавливали?
Лада кладёт ложку. Смотрит на мать прямо, не моргая.
— Истории ничего не хотят, Нина Павловна. Хотят люди.
Тишина.
Ася смотрит на меня отчаянными глазами. Помоги, говорят глаза. Скажи что-нибудь. Ну хоть слово, Родь, одно-единственное.
Слово не находится. Ни одно. Они все застряли где-то под рёбрами, вместе с грибным супом.
Я ем суп.
— Какой вкусный суп, — громко говорит Ася. — Зоя Тихоновна, это белые? Белые же? Мам, помнишь, мы в детстве собирали белые за прудом…
Ася замирает с открытым ртом.
Мать медленно поворачивает к ней голову.
— Не помню, — говорит мать.
— Я… я перепутала, — лепечет Ася. — Это в Ольгино было. Точно, в Ольгино.
— В Ольгино, — повторяет мать.
Лада смотрит на Асю. Потом на мать. Потом на меня. Я чувствую её взгляд кожей, щекой, виском.
Ем суп.
* * *
Второе — утка с яблоками. Мать к утке не прикасается тоже.
— Родион говорит, вы живёте в угловой комнате, — говорит она.
— Живу.
— Нравится?
— Там хороший свет.
— Свет, — повторяет мать. — А что вы делаете в этом свете?
— Работаю. Черчу. Семена на подоконнике прорастила.
— Какие семена?
— Душистый горошек. Настурции. Для оранжереи.
— Для оранжереи, — мать улыбается. Губами. — Родион, ты слышишь? Она сажает горошек. Собирается здесь жить, видимо.
— Я собираюсь здесь работать, — говорит Лада. — До двадцать седьмого июня.
— А потом?
— Потом открытие.
— Открытие чего?
— Сада.
Мать поворачивается ко мне.
— Ты ей не сказал?
— Что не сказал? — Лада переводит взгляд с неё на меня.
— Мама.
— Родион продаёт усадьбу, — говорит мать. — Покупатель приедет через две недели. Никакого открытия не будет. Ваш договор, Владлена Аркадьевна, — это блажь упрямого старика. Он не хочет признать очевидное.
— Мама, отец отозвал доверенность.
— Отзовёт обратно.
— Он поставил условие.
— Условия ставят те, у кого есть силы их выполнить.
Лада смотрит на меня. Ждёт. Опять ждёт. Как неделю назад у крыльца.
— Родион Ильич, — говорит она тихо. — Покупатель приедет через две недели?
— Он приедет посмотреть.
— Посмотреть.
— Посмотреть.
— А потом?
— Потом будет потом.
Это не ответ. Я знаю. Она знает. Ася знает и опускает глаза в утку.
— Понятно, — говорит Лада.
Она складывает салфетку. Аккуратно, вчетверо. Кладёт рядом с тарелкой.
— Спасибо за ужин, — говорит. — Утка замечательная, Зоя Тихоновна.
— Сидите, — говорит мать.
Лада замирает, уже приподнявшись.
— Сидите, Владлена Аркадьевна. Я не закончила.
Лада опускается обратно. Медленно.
Мать берёт сумку, стоящую у ножки стула. Открывает. Достаёт конверт. Белый, плотный, толстый. Кладёт на скатерть. Пододвигает через стол. Двумя пальцами.
Конверт скользит по белому полотну и останавливается у тарелки Лады.
— Здесь пятьсот тысяч, — говорит мать. — Ваш гонорар за весь проект и ещё сверху. Завтра утром вы уезжаете. Договор с Ильёй я расторгну сама.
Ася тихо ахает.
Я смотрю на конверт. На руку Лады, лежащую рядом со скатертью. Пальцы сжимаются в кулак. Медленно. Костяшки, красные от щётки, белеют.
Она поднимает глаза.
Но смотрит не на мать.
На меня.
Глава 6. Чужая ошибка
Он молчит.
Конечно, молчит. Сидит напротив, в белой рубашке, с идеальным узлом галстука, и разглядывает утку у себя в тарелке. Утка, видимо, очень интересная.
Я перевожу взгляд на конверт. Белый. Толстый. Пятьсот тысяч.
Полгода моей работы. Ипотека за шесть соток, закрытая досрочно. Новая машина вместо старой «Нивы» с кашляющим мотором.
— Нина Павловна, — говорю. — Можно вопрос?
— Слушаю.
— Вы всегда носите с собой полмиллиона наличными?
Ася за столом издаёт звук. Короткий, сдавленный, похожий на икоту.
— Я готовлюсь к разговорам, — говорит Нина Павловна.
— Значит, готовились. Ко мне.
— К вам.
— Приятно.
Я беру конверт. Он тяжёлый. Плотный, увесистый. Взвешиваю на ладони.
Родион поднимает глаза. Наконец-то.
Я кладу конверт обратно. На середину стола. Между солонкой и вазой. Ровно, уголок к уголку, его манера, я подсмотрела.
— Нет, — говорю.
— Вы не поняли сумму?
— Я поняла сумму. У меня с арифметикой хорошо, Нина Павловна. Я сметы считаю.
— Тогда в чём дело?
— В договоре. Пункт одиннадцатый. «Досрочное расторжение по инициативе Заказчика». Заказчик — Илья Петрович. Не вы.
— Я его жена.
— А я не ваш садовник.
Встаю. Стул скрипит по паркету.
— Спасибо за ужин, — говорю. — Утка правда замечательная. Зоя Тихоновна, вы волшебница.
Зоя Тихоновна у буфета стоит, прижав к груди половник. Глаза круглые. Мне кажется, она сейчас перекрестится.
Иду к двери. Ровно. Спина прямая. Двадцать один шаг. Каблуки стучат.
У двери оборачиваюсь.
Родион смотрит на меня. Прямо. Губы сжаты в нитку, а в глазах что-то такое, отчего у меня спотыкается сердце.
Злость?
Или уважение?
Разбираться некогда. Я выхожу.
* * *
Утром у меня пропадают секаторы.
Два. Мой «Фелко», швейцарский, красные ручки, подарок самой себе в день развода. И второй, старый, с деревянными ручками, из сарая за флигелем. Его мне вчера дала Зоя Тихоновна.
— Петра Кузьмича, — сказала тогда. — Берегите. Им ещё яблони Илья Петрович с ним стриг.
Я берегла. Положила вечером в ящик с инструментами, ящик оставила в оранжерее, у входа.
Утром ящик на месте. Секаторов нет. И ножовки нет. И садового ножа.
Я сижу на корточках над открытым ящиком. Перебираю. Отвёртки, рулетка, моток шпагата, перчатки. Перебираю снова.
Нет.
— Ищете что-то?
Родион стоит в дверях. Пиджак остался в доме. Рукава закатаны. На предплечьях тёмные волоски, жилы. Кофе в его белой кружке с синей полосой.
— Инструмент, — говорю.
— Какой?
— Секаторы. Ножовку. Нож.
— Где оставляли?
— Здесь.
— В открытой оранжерее, где нет двери?
— Дверь есть.
— На одной петле.
— Я её прикрыла.
— Прикрыли. — Он делает глоток кофе. — Владлена Аркадьевна, у вас в ящике бардак. Я видел вчера. Вы бросаете вещи где попало. На подоконниках, на полу, на ведре у входа. Рулетку под дверью ищете.
— Это не бардак. Это рабочее пространство.
— Это бардак.
— А вы откуда знаете, где я что оставляю? Вы следите за мной?
Пауза. Он ставит кружку на кадку.
— Секатор Петра Кузьмича был у вас? — спрашивает он. Голос меняется. Становится жёстче.
— У меня.
— Зоя Тихоновна дала?
— Дала.
— Вы знаете, что это за вещь?
— Секатор. Старый. Тридцатых годов, наверное. Сталь хорошая.
— Это отцовская память.
Он говорит «отцовская» и запинается. На полсекунды.
— Я понимаю.
— Не понимаете. Вы здесь неделю. Берёте чужие вещи, лезете в чужие комнаты, лежите на полу у чужих дверей. И теряете.
— Я не теряла.
— Тогда где он?
— Не знаю.
— Отлично.
— Родион Ильич…
— Отец спросит. Что я ему скажу? Что ландшафтный архитектор, нанятый за его деньги, разбрасывает по парку инструмент?
Во мне что-то закипает. Медленно, снизу, от желудка.
— Скажите ему правду, — говорю. — Скажите, что его сын с утра пьёт кофе и ищет виноватых. Вместо того чтобы искать секатор.
Он смотрит на меня.
Я смотрю на него.
Между нами битая плитка и запах кофе.
— Кто ещё заходил в оранжерею? — спрашивает он наконец. Тише.
— Никто.
— Зоя Тихоновна?
— Зоя Тихоновна сюда не заходит. Стоит на пороге. Как вы.
Он дёргается. Едва заметно.
— Ещё кто?
Я думаю. И вспоминаю.
— Фёдор.
— Какой Фёдор?
— Из деревни. Я вчера его наняла. Расчистить боскеты, вывезти сухостой. У него трактор и бензопила. Он приходил в шесть вечера, пока я была на ужине… на вашем ужине. Я ему записку оставила, где пилить.
— Вы наняли человека? Не спросив меня?
— Смета Ильи Петровича. Пункт три-два. «Привлечение подрядчиков для расчистки». Мне надо было спросить у вас разрешения выполнить пункт сметы?
— Вы могли бы предупредить.
— Вы могли бы предупредить, что ваша мама приезжает с конвертом.
Молчание.
Он берёт телефон. Набирает кого-то.
— Зоя Тихоновна, номер Фёдора Лыкова есть? Того, с трактором. Да. Спасибо.
Набирает другой номер. Ждёт. Я слышу гудки. Потом хриплый мужской голос, громкий, деревенский, слышно даже мне.
— Алё!
— Фёдор, это Березин. Из «Белых Ключей».
— А, Родион Ильич! Здрасьте! Я вам вот звонить хотел, неудобно получилось…
— Секаторы.
— Ну! Ну так это ж я! Я ж вчерась пришёл, гляжу — ящик открытый, а там секатор старинный. Ржавый маленько. Ну, думаю, чего добру пропадать, заточу, мне на станке минута. И ножовку заодно, у ней зубья завалены. И ножик. Хотел утром вернуть, да трактор не завёлся, свеча, зараза…
Родион закрывает глаза.
— Вы взяли, не спросив.
— Так я ж для дела! Девушка записку оставила, мол, пилите, где отмечено, инструмент в ящике. Я и взял! В ящике же!
Я тихо достаю из кармана телефон. Открываю фотографию. Записка, сфотографированная перед уходом. Моим почерком, печатными буквами: «Фёдор! Пила — твоя. Инструмент из ящика НЕ БРАТЬ. Л.»
Поворачиваю экран к Родиону.
Он открывает глаза. Смотрит на экран. На «НЕ БРАТЬ», подчёркнутое трижды.
— Фёдор, — говорит в трубку. — Через час всё должно быть здесь.
— Да я мигом, Родион Ильич, я ж не со зла, я ж…
Родион сбрасывает. Убирает телефон в карман. Стоит, смотрит в пол.
Я жду.
Ласточка под куполом носится туда-сюда, носит глину.
— Читать он, видимо, не умеет, — говорю.
— Умеет. Внимательно не умеет.
— Как некоторые.
Он поднимает голову.
— Владлена Аркадьевна.
— Да?
Он молчит. Ищет слово. Я вижу, как он его ищет. Губы шевелятся, раскрываются и закрываются, желвак ходит. Ему больно произносить. Физически больно, я почти слышу скрип.
— Я ошибся, — говорит он наконец.
— Это всё?
— Это много.
— Это не извинение.
— Это моё извинение.
— Оно сухое, как ваши пионы у крыльца.
— Пионы не трогайте.
— Я и не трогаю. Я сравниваю.
Он берёт с кадки свою кружку. Допивает кофе одним глотком, холодный уже. Морщится.
— Ключи от сарая у Зои Тихоновны, — говорит. — Инструмент храните там. Под замком.
— Слушаюсь.
— И вчера…
Он замолкает.
— Что вчера? — спрашиваю.
— Конверт.
— Что конверт?
— Вы правильно сделали.
Я замираю. Моргаю.
Он уже уходит. Быстро, широким шагом, кружку держит за ручку, мимо пруда — почти бегом.
Стою с отвёрткой в руке. Отвёртку я, оказывается, достала из ящика и сжимаю, как оружие.
«Вы правильно сделали».
Почему он не сказал этого вчера? За столом? Матери?
Записываю в блокнот: «Г. — "я ошибся". 8:47. Почти извинение». Подумав, дописываю: «Конверт — одобрил. Потом. Наедине. Трус».
Подчёркиваю «трус». Потом зачёркиваю. Потом обвожу.
* * *
Фёдор приезжает через полтора часа. Красный, виноватый, с секаторами, завёрнутыми в промасленную газету. Секатор Петра Кузьмича теперь блестит, как новый, лезвие острое, режет бумагу на весу.
— Вы уж простите, — бормочет Фёдор, мнёт кепку. — Я не со зла.
— Знаю. Пилите по меткам.
— А Родион Ильич сильно ругался?
— Почти извинился.
— Чего?
— Ничего, Фёдор. Пилите.
* * *
Вечером, в начале десятого, звонит телефон.
Номер незнакомый. Городской код.
— Слушаю.
— Лада? Ладушка? Это Илья Петрович.
Голос мягкий, старческий, с присвистом. Я его помню по телефонным разговорам в марте — тогда он долго объяснял мне про оранжерею, про чугун, про камелии из Сочи.
— Илья Петрович. Добрый вечер.
— Добрый, добрый. Как вы там? Обжились?
— Обживаюсь.
— Нина приезжала?
Я молчу секунду.
— Приезжала.
— С конвертом?
Я сажусь на кровать. Пружины скрипят.
— Вы знали?
— Я сорок пять лет женат на этой женщине, Ладушка. Я знаю, что у неё в сумке, раньше неё самой. — Он вздыхает. — Вы взяли?
— Нет.
— Я так и думал.
— Почему вы не предупредили сына, Илья Петрович? Обо мне?
— Предупредил бы — он бы вас не пустил.
— Он и так не пускал.
— Но вы вошли.
— Вошла.
— Вот и хорошо. — Пауза. На том конце что-то тикает. Часы, наверное. — Лада.
— Да?
— Он не злой. Он испуганный. Это разные вещи.
— Мне сложно различить.
— Научитесь. — Он кашляет. — Не сдавайтесь, Ладушка. Слышите? Что бы они там ни говорили. Мать, сын. Не сдавайтесь. Мне больше некого просить.
— Почему я? — спрашиваю. — Почему именно я, Илья Петрович? Есть фирмы, есть бюро. Почему вы нашли меня?
Тишина в трубке. Длинная. Тикают часы.
— Вы правда не помните? — спрашивает он тихо.
— Что не помню?
— Две тысячи десятый год. Выставка в Сокольниках. Вы показывали студенческий проект. Сад для детской больницы. Там были пионы.
Я открываю рот. И закрываю.
Сокольники. Павильон, холодный, апрельский. Мой планшет на подрамнике, ватман, акварель. Пожилой мужчина в сером пальто долго стоял у стенда. Спрашивал про сорта. Сфотографировался со мной на память, сказал, у него дома тоже есть пионы. Старые. Их никто не трогает.
Я не запомнила лица.
Пальто запомнила. И то, как у него дрожали руки, когда он показывал на розовый цветок, нарисованный спиралью.
— Илья Петрович, — шепчу. — Это были вы?
— Шестнадцать лет я вас помнил, Ладушка, — говорит он. — А нашёл в марте. Случайно, в интернете.
В трубке щёлкает.
Гудки.
Я сижу на кровати в угловой комнате и смотрю на подоконник. Там, в пластиковых стаканчиках, проклюнулся мой душистый горошек.
За стеной, в соседней комнате, перестают ходить шаги.
Он слышал.
Глава 7. Дождь и парник
— Сокольники, — говорит он через дверь.
Я вздрагиваю. Телефон выскальзывает из пальцев на одеяло.
Он стучит. Один раз. Негромко.
— Владлена Аркадьевна. Вы не спите.
— Сплю.
— Свет горит. Под дверью видно.
Я встаю. Открываю. Он стоит в коридоре в серой футболке и домашних брюках. Галстука нет. Волосы влажные, растрёпанные. Я его таким ни разу не видела, и мне хочется закрыть дверь обратно. Слишком… живой.
— Стены тонкие, — говорит.
— Я заметила.
— Отец сказал «Сокольники».
— Сказал.
— Он знал вас раньше.
— Я не помнила. Честно. Шестнадцать лет назад, студенческая выставка. Пожилой мужчина в сером пальто. Сфотографировался со мной.
— И всё?
— И всё.
— Он ни разу не рассказывал.
— Вам он вообще мало рассказывает, я поняла.
Он трёт переносицу. Пальцы у него длинные, на костяшке свежая ссадина. Об косяк, наверное. Ходил ночами.
— Что был за проект? — спрашивает он.
— Сад для детской больницы.
— С пионами.
— Вы тоже слышали.
— Тонкие стены.
— Он вам что-нибудь говорил? — спрашиваю. — Про меня? Тогда, в марте?
— Сказал: «Нашёл человека». И всё.
— «Нашёл человека».
— Я решил, он про оценщика.
— А вы спросили?
— Нет.
— Почему?
— Мы с отцом мало спрашиваем друг друга. Он говорит, я делаю вид, что не слышу. Так проще.
— Кому проще?
Он не отвечает. Смотрит на свои руки.
Мы стоим. Между нами порог угловой комнаты. Он через порог не переступает. Я замечаю это уже в третий раз.
— Родион Ильич, — говорю. — Почему вы сюда никогда не заходите?
Он смотрит на подоконник. На мой горошек в стаканчиках.
— Спокойной ночи, Владлена Аркадьевна.
— Это не ответ.
— Это пожелание.
И уходит.
* * *
Утром он ждёт меня на кухне флигеля.
Сидит за столом в галстуке. Перед ним две тарелки. Омлет. Хлеб. Его белая кружка. Пустое место напротив.
Он не ест.
— Доброе утро, — говорю.
— Доброе.
— Вы ждёте Зою Тихоновну?
— Зоя Тихоновна уехала в райцентр. За стеклорезом.
— Тогда кого?
Он смотрит на пустой стул.
Я сажусь. Медленно. Он берёт вилку. Только теперь.
— Вы не едите, пока все не сядут, — говорю.
— Не ем.
— Даже если «все» — это я?
— Даже если.
— Почему?
— Мама так приучила. В детстве за стол садились вместе. Кто начинал раньше — уходил голодным.
— Строго.
— Справедливо.
— А если человек опаздывает?
— Ждём.
— Сколько?
— Сколько надо.
Я ковыряю омлет. Он вкусный, с зеленью. Сам готовил? Кружку мою он не трогает — ёжик стоит на краю стола, налитый мятным чаем. Налитый. Его рукой.
— Вы налили мне чай, — говорю.
— Налил.
— В мою кружку.
— Я держал чайник. Кружку я не трогал.
— Конечно.
— Конечно, — повторяет он и прячет улыбку в хлеб.
* * *
Через неделю привозят стекло.
Сорок листов. Грузовик с длинным прицепом, двое рабочих в оранжевых жилетах, ящики с соломой. Я командую разгрузкой полдня, охрипла.
К вечеру вставлено двенадцать стёкол. Южный скат купола блестит, остальное зияет дырами. Я переношу в оранжерею рассаду — горошек, настурции, десяток кустиков лаванды, отводки камелии от соседки в Калуге.
Небо темнеет к семи. Быстро, разом. Над прудом встаёт стена. Сизая, тяжёлая, с белым подбрюшьем.
— Будет гроза, — говорит Зоя Тихоновна, выглядывая из флигеля. — Ой, будет.
— Фрамуги открыты.
— Так закройте.
— Их двадцать четыре.
— Так бегите!
— А Родион Ильич где?
— У себя. Отчёты считает.
— Позовите его.
— Сами позовите.
— Мне некогда!
— Вот и мне некогда, — Зоя Тихоновна захлопывает окно.
Я бегу.
* * *
Первые капли бьют по стеклу, как горох. Крупные, тяжёлые, звонкие.
Я внутри. Тяну верёвку северной фрамуги. Заело. Тяну двумя руками. Ржавый блок скрипит, фрамуга опускается на два сантиметра и встаёт.
— Зараза!
Ветер врывается в оранжерею. Срывает со стола мой чертёж, уносит в угол. Гремит где-то над прудом.
Вторая фрамуга. Третья. Руки скользят по мокрой верёвке.
— Помочь?
Родион в дверях. Мокрый уже насквозь. Рубашка прилипла к плечам, белая ткань стала прозрачной на груди. Волосы ко лбу.
— Северные! — кричу. — Не опускаются! Заело!
Он проходит внутрь. Порог он, видимо, не замечает. Хватается за верёвку над моими руками. Тянет. Мышцы на предплечьях напрягаются, жилы встают.
Фрамуга опускается с визгом. Хлопает.
— Следующая, — говорит он.
Мы идём вдоль стены. Он тянет, я придерживаю раму, щёлкаю защёлкой. Седьмая. Восьмая. Ливень уже стеной, грохочет по стеклу так, что не слышно собственного голоса.
— Рассада! — кричу. — На южном столе!
— Какая рассада?
— Горошек! Лаванда! Камелии!
Через дыры в куполе хлещет вода. Прямо на стол, прямо на мои стаканчики. Земля пузырится, лаванда ложится.
Он стаскивает с себя рубашку. Одним движением, через голову, пуговицы не расстёгивает. Накрывает стол. Ткань тут же темнеет от воды.
Я смотрю на его спину.
Широкая. Мокрая. На лопатке старый шрам, белый, тонкий, полукругом.
— Не стойте! — рычит он. — Ящики давайте!
— Вы замёрзнете!
— Я сорок два года не мёрзну!
— Это не аргумент!
— Это факт! Ящики, Владлена Аркадьевна!
Хватаю пустой ящик из-под стекла. Он хватает второй. Сгребаем стаканчики, переставляем к кирпичной стене, под уцелевший кусок кровли. Мои пальцы касаются его пальцев. Его ладонь накрывает мою на секунду — придерживает ящик.
Горячая.
Мы стоим у стены. Плечом к плечу. Под ногами вода, по щиколотку. Над головой ревёт.
Вспышка.
Белая, яркая, на всё небо. Гром — следом, в ту же секунду. Дом вздрагивает. Стекло в каркасе звенит.
Я дёргаюсь. Он ловит меня за локоть.
— Всё, — говорит. — Всё. Здесь безопасно. Каркас заземлён.
— Откуда вы знаете?
— Читал смету.
— Всю ночь?
— Всю ночь.
— И что там ещё было? В смете?
— Цены на стекло завышены на двенадцать процентов.
— Неправда.
— Правда. Я позвонил в Тверь. Есть поставщик дешевле.
— Вы звонили поставщикам? Для оранжереи? Вы же с ней воюете.
— Я не люблю переплачивать.
— Вы любите контролировать.
— Это одно и то же.
— Это совсем разное.
Я смеюсь. Нервно, мокро, с икотой. Он смотрит на меня. Капли текут по его лицу, по шее, по ключицам. Он их не вытирает.
Его рука всё ещё на моём локте.
— Вы дрожите, — говорит он.
— Холодно.
— Вы врёте.
— Откуда вы знаете?
— У вас дёргается веко. Левое. Когда врёте.
Я замираю.
Он заметил. Тогда, у подсобки. Он заметил и ничего не сказал.
— А вы, — говорю, — когда врёте, трёте переносицу.
Он опускает руку. Медленно.
— Не тру.
— Трёте. Вот сейчас хотели.
Он смотрит на свои пальцы. Потом на меня. И что-то в лице ломается. Уголки губ ползут вверх. Он улыбается. Мокрый, полуголый, злой, он улыбается мне посреди затопленной оранжереи, и у меня под рёбрами переворачивается всё. Разом.
— Невыносимая, — говорит тихо.
— Вы повторяетесь, Родион Ильич.
— У меня скудный словарный запас. Юридический. Вам подойдёт «неустранимый дефект»?
— Мне подойдёт «Лада».
— Мне Ася передала. Спасибо.
— Ася болтушка.
— Ася хорошая.
— Ася хорошая, — соглашается он.
— А вы?
— Что я?
— Вы хороший?
Он молчит. Вода льёт сквозь дыру в куполе прямо между нами, тонкой струёй, звонко.
— Я галстук, — говорит. — Вы сами записали.
— Вы видели блокнот.
— Он лежал на кухне. Открытый. «Г. — у двери. 19:14. Ушёл».
Щёки вспыхивают. Даже в холодной воде, даже мокрые.
— Это рабочие записи.
— Рабочие.
— Наблюдения за объектом.
— Я объект?
— Вы… — я сбиваюсь. — Вы часть объекта. Наследник при усадьбе. Как липы. Как пруд.
Он вздрагивает на слове «пруд». Совсем чуть-чуть.
— Как липы, — говорит он. — Двести лет и сухостой тридцать процентов.
— Вы и это прочитали.
— Я всё прочитал. Я читаю всё, Лада, что лежит открытым.
Он делает шаг. Ко мне. Ещё ближе, хотя ближе некуда. Вода плещет под ногами. Я спиной упираюсь в кирпич. Холодный, шершавый, мокрый.
Его ладонь ложится на стену рядом с моей головой.
Пахнет дождём. Мокрой землёй. Им. Мыло, хвоя и что-то тёплое, глубокое, от кожи.
— Лада, — говорит он.
По имени.
Коротко. Хрипло.
У меня подкашиваются колени. Серьёзно, физически, я чувствую, как они становятся ватными, и прижимаюсь к стене сильнее.
— Вы сказали «Лада».
— Сказал.
— Вы заслужили имя.
— Какое?
— Родион.
— Просто Родион?
— Пока да.
— А потом?
— А потом посмотрим. Как Илья Петрович говорит.
Он наклоняется. Я вижу капли на его ресницах. Они у него длинные, тёмные, слипшиеся от воды. Вижу порез на скуле — тот, от бритья, почти заживший.
Его дыхание касается моих губ. Тёплое.
Я закрываю глаза.
Жду.
Сердце долбит в горле, в висках, в пальцах. Где-то внизу живота стягивается узел, тугой, горячий. Я про такой забыла лет пять назад.
Вспышка. Сквозь веки — белое.
Я открываю глаза.
Он смотрит не на меня.
Мимо. За моё плечо, сквозь новое, только что вставленное стекло южной стены. Там, в мутных потоках воды, в мигающем свете молний, лежит пруд. Вода в нём кипит от ливня. Чёрная, тяжёлая.
Его лицо меняется.
Я вижу это близко, в двадцати сантиметрах. Краска уходит. Губы белеют. Зрачки расширяются так, что серого почти не остаётся.
Ладонь на стене сжимается в кулак. Кирпичная крошка сыплется мне на плечо.
— Родион?
Он отшатывается. Резко. Спиной врезается в стол, стаканчик с горошком падает, разбивается земля.
— Что случилось? — шепчу.
Он не отвечает. Смотрит на пруд. Дышит тяжело, рывками, как после бега.
— Родион. Посмотрите на меня.
Он моргает. Медленно переводит взгляд. На меня. И я вижу в его глазах такое, отчего мне хочется взять его за руку и увести отсюда. Куда угодно. Подальше от воды.

