Читать книгу Не трогай мои пионы, или Вредный наследник (Элли Чэндлер) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
Не трогай мои пионы, или Вредный наследник
Не трогай мои пионы, или Вредный наследник
Оценить:

5

Полная версия:

Не трогай мои пионы, или Вредный наследник

— Садами.

— Чужими садами, — уточняет мать. — В чужих домах.

Пауза.

Ложка Лады замирает над тарелкой. Ася роняет салфетку. Зоя Тихоновна у буфета перестаёт звенеть половником.

— Да, Нина Павловна, — говорит Лада. Голос ровный, даже весёлый. — В чужих. Свой у меня шесть соток в Подмосковье, там всё давно сделано. Скучно.

— А в чужом весело?

— В чужом есть история.

— И вы любите чужие истории.

— Я люблю их восстанавливать.

— А если история не хочет, чтобы её восстанавливали?

Лада кладёт ложку. Смотрит на мать прямо, не моргая.

— Истории ничего не хотят, Нина Павловна. Хотят люди.

Тишина.

Ася смотрит на меня отчаянными глазами. Помоги, говорят глаза. Скажи что-нибудь. Ну хоть слово, Родь, одно-единственное.

Слово не находится. Ни одно. Они все застряли где-то под рёбрами, вместе с грибным супом.

Я ем суп.

— Какой вкусный суп, — громко говорит Ася. — Зоя Тихоновна, это белые? Белые же? Мам, помнишь, мы в детстве собирали белые за прудом…

Ася замирает с открытым ртом.

Мать медленно поворачивает к ней голову.

— Не помню, — говорит мать.

— Я… я перепутала, — лепечет Ася. — Это в Ольгино было. Точно, в Ольгино.

— В Ольгино, — повторяет мать.

Лада смотрит на Асю. Потом на мать. Потом на меня. Я чувствую её взгляд кожей, щекой, виском.

Ем суп.

* * *

Второе — утка с яблоками. Мать к утке не прикасается тоже.

— Родион говорит, вы живёте в угловой комнате, — говорит она.

— Живу.

— Нравится?

— Там хороший свет.

— Свет, — повторяет мать. — А что вы делаете в этом свете?

— Работаю. Черчу. Семена на подоконнике прорастила.

— Какие семена?

— Душистый горошек. Настурции. Для оранжереи.

— Для оранжереи, — мать улыбается. Губами. — Родион, ты слышишь? Она сажает горошек. Собирается здесь жить, видимо.

— Я собираюсь здесь работать, — говорит Лада. — До двадцать седьмого июня.

— А потом?

— Потом открытие.

— Открытие чего?

— Сада.

Мать поворачивается ко мне.

— Ты ей не сказал?

— Что не сказал? — Лада переводит взгляд с неё на меня.

— Мама.

— Родион продаёт усадьбу, — говорит мать. — Покупатель приедет через две недели. Никакого открытия не будет. Ваш договор, Владлена Аркадьевна, — это блажь упрямого старика. Он не хочет признать очевидное.

— Мама, отец отозвал доверенность.

— Отзовёт обратно.

— Он поставил условие.

— Условия ставят те, у кого есть силы их выполнить.

Лада смотрит на меня. Ждёт. Опять ждёт. Как неделю назад у крыльца.

— Родион Ильич, — говорит она тихо. — Покупатель приедет через две недели?

— Он приедет посмотреть.

— Посмотреть.

— Посмотреть.

— А потом?

— Потом будет потом.

Это не ответ. Я знаю. Она знает. Ася знает и опускает глаза в утку.

— Понятно, — говорит Лада.

Она складывает салфетку. Аккуратно, вчетверо. Кладёт рядом с тарелкой.

— Спасибо за ужин, — говорит. — Утка замечательная, Зоя Тихоновна.

— Сидите, — говорит мать.

Лада замирает, уже приподнявшись.

— Сидите, Владлена Аркадьевна. Я не закончила.

Лада опускается обратно. Медленно.

Мать берёт сумку, стоящую у ножки стула. Открывает. Достаёт конверт. Белый, плотный, толстый. Кладёт на скатерть. Пододвигает через стол. Двумя пальцами.

Конверт скользит по белому полотну и останавливается у тарелки Лады.

— Здесь пятьсот тысяч, — говорит мать. — Ваш гонорар за весь проект и ещё сверху. Завтра утром вы уезжаете. Договор с Ильёй я расторгну сама.

Ася тихо ахает.

Я смотрю на конверт. На руку Лады, лежащую рядом со скатертью. Пальцы сжимаются в кулак. Медленно. Костяшки, красные от щётки, белеют.

Она поднимает глаза.

Но смотрит не на мать.

На меня.


Глава 6. Чужая ошибка

Он молчит.

Конечно, молчит. Сидит напротив, в белой рубашке, с идеальным узлом галстука, и разглядывает утку у себя в тарелке. Утка, видимо, очень интересная.

Я перевожу взгляд на конверт. Белый. Толстый. Пятьсот тысяч.

Полгода моей работы. Ипотека за шесть соток, закрытая досрочно. Новая машина вместо старой «Нивы» с кашляющим мотором.

— Нина Павловна, — говорю. — Можно вопрос?

— Слушаю.

— Вы всегда носите с собой полмиллиона наличными?

Ася за столом издаёт звук. Короткий, сдавленный, похожий на икоту.

— Я готовлюсь к разговорам, — говорит Нина Павловна.

— Значит, готовились. Ко мне.

— К вам.

— Приятно.

Я беру конверт. Он тяжёлый. Плотный, увесистый. Взвешиваю на ладони.

Родион поднимает глаза. Наконец-то.

Я кладу конверт обратно. На середину стола. Между солонкой и вазой. Ровно, уголок к уголку, его манера, я подсмотрела.

— Нет, — говорю.

— Вы не поняли сумму?

— Я поняла сумму. У меня с арифметикой хорошо, Нина Павловна. Я сметы считаю.

— Тогда в чём дело?

— В договоре. Пункт одиннадцатый. «Досрочное расторжение по инициативе Заказчика». Заказчик — Илья Петрович. Не вы.

— Я его жена.

— А я не ваш садовник.

Встаю. Стул скрипит по паркету.

— Спасибо за ужин, — говорю. — Утка правда замечательная. Зоя Тихоновна, вы волшебница.

Зоя Тихоновна у буфета стоит, прижав к груди половник. Глаза круглые. Мне кажется, она сейчас перекрестится.

Иду к двери. Ровно. Спина прямая. Двадцать один шаг. Каблуки стучат.

У двери оборачиваюсь.

Родион смотрит на меня. Прямо. Губы сжаты в нитку, а в глазах что-то такое, отчего у меня спотыкается сердце.

Злость?

Или уважение?

Разбираться некогда. Я выхожу.

* * *

Утром у меня пропадают секаторы.

Два. Мой «Фелко», швейцарский, красные ручки, подарок самой себе в день развода. И второй, старый, с деревянными ручками, из сарая за флигелем. Его мне вчера дала Зоя Тихоновна.

— Петра Кузьмича, — сказала тогда. — Берегите. Им ещё яблони Илья Петрович с ним стриг.

Я берегла. Положила вечером в ящик с инструментами, ящик оставила в оранжерее, у входа.

Утром ящик на месте. Секаторов нет. И ножовки нет. И садового ножа.

Я сижу на корточках над открытым ящиком. Перебираю. Отвёртки, рулетка, моток шпагата, перчатки. Перебираю снова.

Нет.

— Ищете что-то?

Родион стоит в дверях. Пиджак остался в доме. Рукава закатаны. На предплечьях тёмные волоски, жилы. Кофе в его белой кружке с синей полосой.

— Инструмент, — говорю.

— Какой?

— Секаторы. Ножовку. Нож.

— Где оставляли?

— Здесь.

— В открытой оранжерее, где нет двери?

— Дверь есть.

— На одной петле.

— Я её прикрыла.

— Прикрыли. — Он делает глоток кофе. — Владлена Аркадьевна, у вас в ящике бардак. Я видел вчера. Вы бросаете вещи где попало. На подоконниках, на полу, на ведре у входа. Рулетку под дверью ищете.

— Это не бардак. Это рабочее пространство.

— Это бардак.

— А вы откуда знаете, где я что оставляю? Вы следите за мной?

Пауза. Он ставит кружку на кадку.

— Секатор Петра Кузьмича был у вас? — спрашивает он. Голос меняется. Становится жёстче.

— У меня.

— Зоя Тихоновна дала?

— Дала.

— Вы знаете, что это за вещь?

— Секатор. Старый. Тридцатых годов, наверное. Сталь хорошая.

— Это отцовская память.

Он говорит «отцовская» и запинается. На полсекунды.

— Я понимаю.

— Не понимаете. Вы здесь неделю. Берёте чужие вещи, лезете в чужие комнаты, лежите на полу у чужих дверей. И теряете.

— Я не теряла.

— Тогда где он?

— Не знаю.

— Отлично.

— Родион Ильич…

— Отец спросит. Что я ему скажу? Что ландшафтный архитектор, нанятый за его деньги, разбрасывает по парку инструмент?

Во мне что-то закипает. Медленно, снизу, от желудка.

— Скажите ему правду, — говорю. — Скажите, что его сын с утра пьёт кофе и ищет виноватых. Вместо того чтобы искать секатор.

Он смотрит на меня.

Я смотрю на него.

Между нами битая плитка и запах кофе.

— Кто ещё заходил в оранжерею? — спрашивает он наконец. Тише.

— Никто.

— Зоя Тихоновна?

— Зоя Тихоновна сюда не заходит. Стоит на пороге. Как вы.

Он дёргается. Едва заметно.

— Ещё кто?

Я думаю. И вспоминаю.

— Фёдор.

— Какой Фёдор?

— Из деревни. Я вчера его наняла. Расчистить боскеты, вывезти сухостой. У него трактор и бензопила. Он приходил в шесть вечера, пока я была на ужине… на вашем ужине. Я ему записку оставила, где пилить.

— Вы наняли человека? Не спросив меня?

— Смета Ильи Петровича. Пункт три-два. «Привлечение подрядчиков для расчистки». Мне надо было спросить у вас разрешения выполнить пункт сметы?

— Вы могли бы предупредить.

— Вы могли бы предупредить, что ваша мама приезжает с конвертом.

Молчание.

Он берёт телефон. Набирает кого-то.

— Зоя Тихоновна, номер Фёдора Лыкова есть? Того, с трактором. Да. Спасибо.

Набирает другой номер. Ждёт. Я слышу гудки. Потом хриплый мужской голос, громкий, деревенский, слышно даже мне.

— Алё!

— Фёдор, это Березин. Из «Белых Ключей».

— А, Родион Ильич! Здрасьте! Я вам вот звонить хотел, неудобно получилось…

— Секаторы.

— Ну! Ну так это ж я! Я ж вчерась пришёл, гляжу — ящик открытый, а там секатор старинный. Ржавый маленько. Ну, думаю, чего добру пропадать, заточу, мне на станке минута. И ножовку заодно, у ней зубья завалены. И ножик. Хотел утром вернуть, да трактор не завёлся, свеча, зараза…

Родион закрывает глаза.

— Вы взяли, не спросив.

— Так я ж для дела! Девушка записку оставила, мол, пилите, где отмечено, инструмент в ящике. Я и взял! В ящике же!

Я тихо достаю из кармана телефон. Открываю фотографию. Записка, сфотографированная перед уходом. Моим почерком, печатными буквами: «Фёдор! Пила — твоя. Инструмент из ящика НЕ БРАТЬ. Л.»

Поворачиваю экран к Родиону.

Он открывает глаза. Смотрит на экран. На «НЕ БРАТЬ», подчёркнутое трижды.

— Фёдор, — говорит в трубку. — Через час всё должно быть здесь.

— Да я мигом, Родион Ильич, я ж не со зла, я ж…

Родион сбрасывает. Убирает телефон в карман. Стоит, смотрит в пол.

Я жду.

Ласточка под куполом носится туда-сюда, носит глину.

— Читать он, видимо, не умеет, — говорю.

— Умеет. Внимательно не умеет.

— Как некоторые.

Он поднимает голову.

— Владлена Аркадьевна.

— Да?

Он молчит. Ищет слово. Я вижу, как он его ищет. Губы шевелятся, раскрываются и закрываются, желвак ходит. Ему больно произносить. Физически больно, я почти слышу скрип.

— Я ошибся, — говорит он наконец.

— Это всё?

— Это много.

— Это не извинение.

— Это моё извинение.

— Оно сухое, как ваши пионы у крыльца.

— Пионы не трогайте.

— Я и не трогаю. Я сравниваю.

Он берёт с кадки свою кружку. Допивает кофе одним глотком, холодный уже. Морщится.

— Ключи от сарая у Зои Тихоновны, — говорит. — Инструмент храните там. Под замком.

— Слушаюсь.

— И вчера…

Он замолкает.

— Что вчера? — спрашиваю.

— Конверт.

— Что конверт?

— Вы правильно сделали.

Я замираю. Моргаю.

Он уже уходит. Быстро, широким шагом, кружку держит за ручку, мимо пруда — почти бегом.

Стою с отвёрткой в руке. Отвёртку я, оказывается, достала из ящика и сжимаю, как оружие.

«Вы правильно сделали».

Почему он не сказал этого вчера? За столом? Матери?

Записываю в блокнот: «Г. — "я ошибся". 8:47. Почти извинение». Подумав, дописываю: «Конверт — одобрил. Потом. Наедине. Трус».

Подчёркиваю «трус». Потом зачёркиваю. Потом обвожу.

* * *

Фёдор приезжает через полтора часа. Красный, виноватый, с секаторами, завёрнутыми в промасленную газету. Секатор Петра Кузьмича теперь блестит, как новый, лезвие острое, режет бумагу на весу.

— Вы уж простите, — бормочет Фёдор, мнёт кепку. — Я не со зла.

— Знаю. Пилите по меткам.

— А Родион Ильич сильно ругался?

— Почти извинился.

— Чего?

— Ничего, Фёдор. Пилите.

* * *

Вечером, в начале десятого, звонит телефон.

Номер незнакомый. Городской код.

— Слушаю.

— Лада? Ладушка? Это Илья Петрович.

Голос мягкий, старческий, с присвистом. Я его помню по телефонным разговорам в марте — тогда он долго объяснял мне про оранжерею, про чугун, про камелии из Сочи.

— Илья Петрович. Добрый вечер.

— Добрый, добрый. Как вы там? Обжились?

— Обживаюсь.

— Нина приезжала?

Я молчу секунду.

— Приезжала.

— С конвертом?

Я сажусь на кровать. Пружины скрипят.

— Вы знали?

— Я сорок пять лет женат на этой женщине, Ладушка. Я знаю, что у неё в сумке, раньше неё самой. — Он вздыхает. — Вы взяли?

— Нет.

— Я так и думал.

— Почему вы не предупредили сына, Илья Петрович? Обо мне?

— Предупредил бы — он бы вас не пустил.

— Он и так не пускал.

— Но вы вошли.

— Вошла.

— Вот и хорошо. — Пауза. На том конце что-то тикает. Часы, наверное. — Лада.

— Да?

— Он не злой. Он испуганный. Это разные вещи.

— Мне сложно различить.

— Научитесь. — Он кашляет. — Не сдавайтесь, Ладушка. Слышите? Что бы они там ни говорили. Мать, сын. Не сдавайтесь. Мне больше некого просить.

— Почему я? — спрашиваю. — Почему именно я, Илья Петрович? Есть фирмы, есть бюро. Почему вы нашли меня?

Тишина в трубке. Длинная. Тикают часы.

— Вы правда не помните? — спрашивает он тихо.

— Что не помню?

— Две тысячи десятый год. Выставка в Сокольниках. Вы показывали студенческий проект. Сад для детской больницы. Там были пионы.

Я открываю рот. И закрываю.

Сокольники. Павильон, холодный, апрельский. Мой планшет на подрамнике, ватман, акварель. Пожилой мужчина в сером пальто долго стоял у стенда. Спрашивал про сорта. Сфотографировался со мной на память, сказал, у него дома тоже есть пионы. Старые. Их никто не трогает.

Я не запомнила лица.

Пальто запомнила. И то, как у него дрожали руки, когда он показывал на розовый цветок, нарисованный спиралью.

— Илья Петрович, — шепчу. — Это были вы?

— Шестнадцать лет я вас помнил, Ладушка, — говорит он. — А нашёл в марте. Случайно, в интернете.

В трубке щёлкает.

Гудки.

Я сижу на кровати в угловой комнате и смотрю на подоконник. Там, в пластиковых стаканчиках, проклюнулся мой душистый горошек.

За стеной, в соседней комнате, перестают ходить шаги.

Он слышал.


Глава 7. Дождь и парник

— Сокольники, — говорит он через дверь.

Я вздрагиваю. Телефон выскальзывает из пальцев на одеяло.

Он стучит. Один раз. Негромко.

— Владлена Аркадьевна. Вы не спите.

— Сплю.

— Свет горит. Под дверью видно.

Я встаю. Открываю. Он стоит в коридоре в серой футболке и домашних брюках. Галстука нет. Волосы влажные, растрёпанные. Я его таким ни разу не видела, и мне хочется закрыть дверь обратно. Слишком… живой.

— Стены тонкие, — говорит.

— Я заметила.

— Отец сказал «Сокольники».

— Сказал.

— Он знал вас раньше.

— Я не помнила. Честно. Шестнадцать лет назад, студенческая выставка. Пожилой мужчина в сером пальто. Сфотографировался со мной.

— И всё?

— И всё.

— Он ни разу не рассказывал.

— Вам он вообще мало рассказывает, я поняла.

Он трёт переносицу. Пальцы у него длинные, на костяшке свежая ссадина. Об косяк, наверное. Ходил ночами.

— Что был за проект? — спрашивает он.

— Сад для детской больницы.

— С пионами.

— Вы тоже слышали.

— Тонкие стены.

— Он вам что-нибудь говорил? — спрашиваю. — Про меня? Тогда, в марте?

— Сказал: «Нашёл человека». И всё.

— «Нашёл человека».

— Я решил, он про оценщика.

— А вы спросили?

— Нет.

— Почему?

— Мы с отцом мало спрашиваем друг друга. Он говорит, я делаю вид, что не слышу. Так проще.

— Кому проще?

Он не отвечает. Смотрит на свои руки.

Мы стоим. Между нами порог угловой комнаты. Он через порог не переступает. Я замечаю это уже в третий раз.

— Родион Ильич, — говорю. — Почему вы сюда никогда не заходите?

Он смотрит на подоконник. На мой горошек в стаканчиках.

— Спокойной ночи, Владлена Аркадьевна.

— Это не ответ.

— Это пожелание.

И уходит.

* * *

Утром он ждёт меня на кухне флигеля.

Сидит за столом в галстуке. Перед ним две тарелки. Омлет. Хлеб. Его белая кружка. Пустое место напротив.

Он не ест.

— Доброе утро, — говорю.

— Доброе.

— Вы ждёте Зою Тихоновну?

— Зоя Тихоновна уехала в райцентр. За стеклорезом.

— Тогда кого?

Он смотрит на пустой стул.

Я сажусь. Медленно. Он берёт вилку. Только теперь.

— Вы не едите, пока все не сядут, — говорю.

— Не ем.

— Даже если «все» — это я?

— Даже если.

— Почему?

— Мама так приучила. В детстве за стол садились вместе. Кто начинал раньше — уходил голодным.

— Строго.

— Справедливо.

— А если человек опаздывает?

— Ждём.

— Сколько?

— Сколько надо.

Я ковыряю омлет. Он вкусный, с зеленью. Сам готовил? Кружку мою он не трогает — ёжик стоит на краю стола, налитый мятным чаем. Налитый. Его рукой.

— Вы налили мне чай, — говорю.

— Налил.

— В мою кружку.

— Я держал чайник. Кружку я не трогал.

— Конечно.

— Конечно, — повторяет он и прячет улыбку в хлеб.

* * *

Через неделю привозят стекло.

Сорок листов. Грузовик с длинным прицепом, двое рабочих в оранжевых жилетах, ящики с соломой. Я командую разгрузкой полдня, охрипла.

К вечеру вставлено двенадцать стёкол. Южный скат купола блестит, остальное зияет дырами. Я переношу в оранжерею рассаду — горошек, настурции, десяток кустиков лаванды, отводки камелии от соседки в Калуге.

Небо темнеет к семи. Быстро, разом. Над прудом встаёт стена. Сизая, тяжёлая, с белым подбрюшьем.

— Будет гроза, — говорит Зоя Тихоновна, выглядывая из флигеля. — Ой, будет.

— Фрамуги открыты.

— Так закройте.

— Их двадцать четыре.

— Так бегите!

— А Родион Ильич где?

— У себя. Отчёты считает.

— Позовите его.

— Сами позовите.

— Мне некогда!

— Вот и мне некогда, — Зоя Тихоновна захлопывает окно.

Я бегу.

* * *

Первые капли бьют по стеклу, как горох. Крупные, тяжёлые, звонкие.

Я внутри. Тяну верёвку северной фрамуги. Заело. Тяну двумя руками. Ржавый блок скрипит, фрамуга опускается на два сантиметра и встаёт.

— Зараза!

Ветер врывается в оранжерею. Срывает со стола мой чертёж, уносит в угол. Гремит где-то над прудом.

Вторая фрамуга. Третья. Руки скользят по мокрой верёвке.

— Помочь?

Родион в дверях. Мокрый уже насквозь. Рубашка прилипла к плечам, белая ткань стала прозрачной на груди. Волосы ко лбу.

— Северные! — кричу. — Не опускаются! Заело!

Он проходит внутрь. Порог он, видимо, не замечает. Хватается за верёвку над моими руками. Тянет. Мышцы на предплечьях напрягаются, жилы встают.

Фрамуга опускается с визгом. Хлопает.

— Следующая, — говорит он.

Мы идём вдоль стены. Он тянет, я придерживаю раму, щёлкаю защёлкой. Седьмая. Восьмая. Ливень уже стеной, грохочет по стеклу так, что не слышно собственного голоса.

— Рассада! — кричу. — На южном столе!

— Какая рассада?

— Горошек! Лаванда! Камелии!

Через дыры в куполе хлещет вода. Прямо на стол, прямо на мои стаканчики. Земля пузырится, лаванда ложится.

Он стаскивает с себя рубашку. Одним движением, через голову, пуговицы не расстёгивает. Накрывает стол. Ткань тут же темнеет от воды.

Я смотрю на его спину.

Широкая. Мокрая. На лопатке старый шрам, белый, тонкий, полукругом.

— Не стойте! — рычит он. — Ящики давайте!

— Вы замёрзнете!

— Я сорок два года не мёрзну!

— Это не аргумент!

— Это факт! Ящики, Владлена Аркадьевна!

Хватаю пустой ящик из-под стекла. Он хватает второй. Сгребаем стаканчики, переставляем к кирпичной стене, под уцелевший кусок кровли. Мои пальцы касаются его пальцев. Его ладонь накрывает мою на секунду — придерживает ящик.

Горячая.

Мы стоим у стены. Плечом к плечу. Под ногами вода, по щиколотку. Над головой ревёт.

Вспышка.

Белая, яркая, на всё небо. Гром — следом, в ту же секунду. Дом вздрагивает. Стекло в каркасе звенит.

Я дёргаюсь. Он ловит меня за локоть.

— Всё, — говорит. — Всё. Здесь безопасно. Каркас заземлён.

— Откуда вы знаете?

— Читал смету.

— Всю ночь?

— Всю ночь.

— И что там ещё было? В смете?

— Цены на стекло завышены на двенадцать процентов.

— Неправда.

— Правда. Я позвонил в Тверь. Есть поставщик дешевле.

— Вы звонили поставщикам? Для оранжереи? Вы же с ней воюете.

— Я не люблю переплачивать.

— Вы любите контролировать.

— Это одно и то же.

— Это совсем разное.

Я смеюсь. Нервно, мокро, с икотой. Он смотрит на меня. Капли текут по его лицу, по шее, по ключицам. Он их не вытирает.

Его рука всё ещё на моём локте.

— Вы дрожите, — говорит он.

— Холодно.

— Вы врёте.

— Откуда вы знаете?

— У вас дёргается веко. Левое. Когда врёте.

Я замираю.

Он заметил. Тогда, у подсобки. Он заметил и ничего не сказал.

— А вы, — говорю, — когда врёте, трёте переносицу.

Он опускает руку. Медленно.

— Не тру.

— Трёте. Вот сейчас хотели.

Он смотрит на свои пальцы. Потом на меня. И что-то в лице ломается. Уголки губ ползут вверх. Он улыбается. Мокрый, полуголый, злой, он улыбается мне посреди затопленной оранжереи, и у меня под рёбрами переворачивается всё. Разом.

— Невыносимая, — говорит тихо.

— Вы повторяетесь, Родион Ильич.

— У меня скудный словарный запас. Юридический. Вам подойдёт «неустранимый дефект»?

— Мне подойдёт «Лада».

— Мне Ася передала. Спасибо.

— Ася болтушка.

— Ася хорошая.

— Ася хорошая, — соглашается он.

— А вы?

— Что я?

— Вы хороший?

Он молчит. Вода льёт сквозь дыру в куполе прямо между нами, тонкой струёй, звонко.

— Я галстук, — говорит. — Вы сами записали.

— Вы видели блокнот.

— Он лежал на кухне. Открытый. «Г. — у двери. 19:14. Ушёл».

Щёки вспыхивают. Даже в холодной воде, даже мокрые.

— Это рабочие записи.

— Рабочие.

— Наблюдения за объектом.

— Я объект?

— Вы… — я сбиваюсь. — Вы часть объекта. Наследник при усадьбе. Как липы. Как пруд.

Он вздрагивает на слове «пруд». Совсем чуть-чуть.

— Как липы, — говорит он. — Двести лет и сухостой тридцать процентов.

— Вы и это прочитали.

— Я всё прочитал. Я читаю всё, Лада, что лежит открытым.

Он делает шаг. Ко мне. Ещё ближе, хотя ближе некуда. Вода плещет под ногами. Я спиной упираюсь в кирпич. Холодный, шершавый, мокрый.

Его ладонь ложится на стену рядом с моей головой.

Пахнет дождём. Мокрой землёй. Им. Мыло, хвоя и что-то тёплое, глубокое, от кожи.

— Лада, — говорит он.

По имени.

Коротко. Хрипло.

У меня подкашиваются колени. Серьёзно, физически, я чувствую, как они становятся ватными, и прижимаюсь к стене сильнее.

— Вы сказали «Лада».

— Сказал.

— Вы заслужили имя.

— Какое?

— Родион.

— Просто Родион?

— Пока да.

— А потом?

— А потом посмотрим. Как Илья Петрович говорит.

Он наклоняется. Я вижу капли на его ресницах. Они у него длинные, тёмные, слипшиеся от воды. Вижу порез на скуле — тот, от бритья, почти заживший.

Его дыхание касается моих губ. Тёплое.

Я закрываю глаза.

Жду.

Сердце долбит в горле, в висках, в пальцах. Где-то внизу живота стягивается узел, тугой, горячий. Я про такой забыла лет пять назад.

Вспышка. Сквозь веки — белое.

Я открываю глаза.

Он смотрит не на меня.

Мимо. За моё плечо, сквозь новое, только что вставленное стекло южной стены. Там, в мутных потоках воды, в мигающем свете молний, лежит пруд. Вода в нём кипит от ливня. Чёрная, тяжёлая.

Его лицо меняется.

Я вижу это близко, в двадцати сантиметрах. Краска уходит. Губы белеют. Зрачки расширяются так, что серого почти не остаётся.

Ладонь на стене сжимается в кулак. Кирпичная крошка сыплется мне на плечо.

— Родион?

Он отшатывается. Резко. Спиной врезается в стол, стаканчик с горошком падает, разбивается земля.

— Что случилось? — шепчу.

Он не отвечает. Смотрит на пруд. Дышит тяжело, рывками, как после бега.

— Родион. Посмотрите на меня.

Он моргает. Медленно переводит взгляд. На меня. И я вижу в его глазах такое, отчего мне хочется взять его за руку и увести отсюда. Куда угодно. Подальше от воды.

bannerbanner