Читать книгу Не трогай мои пионы, или Вредный наследник (Элли Чэндлер) онлайн бесплатно на Bookz
Не трогай мои пионы, или Вредный наследник
Не трогай мои пионы, или Вредный наследник
Оценить:

5

Полная версия:

Не трогай мои пионы, или Вредный наследник

Глава 1. Пионы не отдают

— Сюда нельзя. Частная территория.

Голос с той стороны ворот. Мужской, сухой, с хрипотцой.

Я ставлю ящик с инструментами на гравий. Ручка оставила на ладони красную полосу. За спиной два чемодана, такси уже развернулось и пылит обратно к трассе.

Отлично. Просто отлично.

— Мне можно, — говорю.

— Кто сказал?

— Договор сказал.

Он стоит по ту сторону кованых завитков. Высокий. Тёмные волосы, седина у висков. Рубашка в тонкую полоску, галстук. Девять утра, май, усадьба посреди тверских полей — и галстук.

Узел ровный, с ямочкой. Я таких мужчин знаю. Они сначала проверяют воротник, потом говорят тебе гадость.

— Вы из агентства? — спрашивает.

— Из какого агентства?

— Зоя Тихоновна просила помощницу по хозяйству. Я думал, пришлют к июню.

Взгляд ползёт по мне сверху вниз. Пучок на макушке, куртка с карманами, джинсы, кроссовки в засохшей глине. Задерживается на ящике.

— Полы будете мыть отвёрткой?

— Секатором, — отвечаю. — Полы мою только у себя дома. И то по праздникам.

Он щурится. Усталые глаза, серые. Под ними тени.

— Тогда кто вы?

— Владлена Аркадьевна Сомова. Ландшафтный архитектор. Приехала реставрировать оранжерею.

— Какую оранжерею?

— У вас их несколько?

Пауза. Он открывает калитку, выходит ко мне. Пахнет от него кофе и дорогим мылом. Я невысокая, ему приходится смотреть вниз. Мне — задирать подбородок. Бесит.

— У нас одна оранжерея, — говорит он медленно. — Ржавая коробка с битым стеклом. Её никто не реставрирует.

— Теперь реставрирует.

— По чьему распоряжению?

— Ильи Петровича Березина.

Вот тут лицо меняется. Совсем чуть-чуть. Уголок рта уходит вниз.

— Отец.

— Вы сын?

— Родион Ильич.

— Очень приятно, Родион Ильич.

— Сомневаюсь.

Ну, хоть честно.

Я расстёгиваю рюкзак, достаю папку. Пластиковый файл, внутри договор, двенадцать страниц, приложения со сметой. Протягиваю.

Он не берёт сразу. Смотрит на мои пальцы. Под ногтями земля — с утра пересаживала в квартире рассаду, руки отмыть до конца так и не вышло.

Берёт двумя пальцами за уголок.

Листает. Быстро, цепко, юрист так листает или бухгалтер. Останавливается на последней странице.

— Подпись отца.

— Подлинная.

— Дата…

— Март. Шестого числа.

— Два месяца назад.

— Шестьдесят дней, если точно.

Он поднимает глаза.

— Вы считали?

— Я всё считаю. Профессиональное.

— И за шестьдесят дней никто не подумал сообщить мне.

— Это уже ваши семейные дела, Родион Ильич. Мои — вот, — киваю на файл. — Пункт четвёртый. Сроки работ. До двадцать седьмого июня.

Он возвращает папку. Аккуратно, ровно, уголок к уголку.

— Ждите здесь.

— Под воротами?

— Под воротами.

Разворачивается и уходит по аллее. Липы старые, кроны срослись над дорожкой, свет пробивается пятнами. Красиво. Запущено до безобразия, но красиво.

Стою.

Ящик у ног. Чемоданы за спиной. Солнце печёт затылок.

Три года назад я бы развернулась и вызвала такси обратно. Три года назад мне сказали, что со мной слишком сложно, и я поверила.

Сейчас я сажусь на ящик.

Достаю блокнот. Записываю: «Ворота — коррозия петель, покраска. Липы — санитарная обрезка, сухостой 30%». Потом подумала и дописала: «Наследник — галстук. В мае».

— Владлена Аркадьевна?

Поднимаю голову.

По аллее спешит женщина. Лет шестьдесят, крепкая, в синем фартуке поверх кофты, седые волосы под косынкой. Вытирает руки о фартук на ходу.

— Вы Зоя Тихоновна?

— Я. Господи, а чего ж вы тут сидите? Заходите, заходите. Чемоданы оставьте, Родион Ильич принесёт.

— Родион Ильич велел ждать.

— Мало ли чего он велел.

Она поднимает один чемодан. Я хватаю второй и ящик. Калитка скрипит. Петли просят масла уже лет десять.

— Вы знали, что я приеду? — спрашиваю.

— Илья Петрович звонил. Велел флигель проветрить.

— А сыну не сказал.

Зоя Тихоновна вздыхает. Длинно, по-деревенски, с причмокиванием.

— Илья Петрович много кому чего не говорит.

— Это проблема?

— Это семья, милая.

— А Родион Ильич давно здесь?

— Третий день. Приехал бумаги разбирать.

— Какие бумаги?

— Ой, мне откуда знать. Папки, папки. Ночью сидит, свет до двух горит.

— Один живёт?

Зоя Тихоновна косится на меня. Хитро, с прищуром.

— Это вы про что спрашиваете?

— Про хозяйство. Сколько человек кормить.

— А-а. Про хозяйство. — Она усмехается. — Один. Ест мало, спит мало, ругается много. Вы не пугайтесь, он не злой.

— Я не пугаюсь.

— Вижу. Он тоже видит, наверное. Потому и злится.

Аллея выводит к дому. Белый, двухэтажный, с колоннами, штукатурка облупилась на углах. Широкое крыльцо, шесть ступеней. По обе стороны крыльца — куртины.

Я останавливаюсь.

Пионы.

Старые кусты, крупные, разросшиеся. Из земли лезут красные побеги, толстые, скрученные, каждый с палец. Кто-то давно их не делил. Кто-то их и не трогал, судя по сорнякам.

Опускаю чемодан. Сажусь на корточки. Пальцы сами уходят в землю у края куртины.

Сухо. Корка сверху, под ней пыль. Мульчи нет. Подкормки нет. Лет пять, наверное.

— Травянистые, — говорю. — Молочноцветковые. Сорт старый, советский, скорее всего. Их бы разделить к августу, иначе…

— Отойдите от них.

Родион стоит на верхней ступени крыльца. Телефон в руке, экран ещё светится.

— Я просто смотрю.

— Вы трогаете.

— Я проверяю почву. Это разные глаголы.

— Встаньте.

Встаю. Отряхиваю колени. Земля сыплется на гравий.

Зоя Тихоновна вдруг очень занята чемоданом. Перекладывает его с руки на руку и не поднимает глаз.

— Вы дозвонились до отца? — спрашиваю.

— Он не берёт трубку.

— Бывает.

— С ним — постоянно.

Он спускается. Ступени поскрипывают под ногами, третья сверху проседает.

— Третью ступень надо менять, — говорю. — Доска гнилая.

— Вы и плотник?

— Я наблюдательная.

— Вас для этого наняли?

— Меня наняли восстановить оранжерею и сад к открытию. Ступени — бесплатный бонус.

— К какому открытию?

— Вы договор не дочитали?

Он молчит. Челюсть ходит.

Я снова открываю папку, нахожу приложение. Тычу пальцем.

— «Открытие сада для посещения». Двадцать седьмое июня.

— Это частная усадьба.

— Это вопрос к вашему отцу.

— Я задаю его вам.

— А я не ваш отец.

Зоя Тихоновна кашляет. Тихонько, в кулак.

— Покажите мне оранжерею, — прошу. — Я посмотрю, распакуюсь, а вы пока дозвонитесь Илье Петровичу. Вечером поговорим втроём.

— Втроём мы не поговорим.

— Почему?

— Потому что вечером вас здесь не будет.

Ну-ну.

— Оранжерея, Родион Ильич.

Он смотрит долго. Потом резко кивает за дом.

— Идёмте. Посмотрите. Сами всё поймёте.

Мы обходим дом. За ним парк — точнее, то, что когда-то было парком. Боскеты заросли, дорожки ушли под траву. Яблони, старые, в лишайнике, уже выпустили бутоны. Дальше блестит вода.

Пруд.

Он ускоряет шаг. Мимо пруда — почти бегом. Я замечаю, но молчу.

Оранжерея стоит в низине. Металлический каркас, высокий, с куполом. Половины стёкол нет. Оставшиеся мутные, в потёках. Дверь висит на одной петле.

Красиво.

Господи, как красиво.

У меня в горле что-то сжимается. Я видела фотографии, Илья Петрович присылал. Но фотографии врут, всегда врут, они плоские.

— Конец девятнадцатого века, — говорю тихо. — Клёпаный каркас. Это же редкость. Таких в области три штуки осталось.

— Это ржавчина.

— Это чугун.

— Это ржавый чугун.

Я тяну дверь. Петля визжит. Внутри пахнет сыростью, прелыми листьями. И ещё сладко, по-цветочному. Странно для мая.

Пол в плитке. Плитка треснула, через щели лезет крапива. Вдоль стен кадки, пустые, рассохшиеся. В глубине — стенка из кирпича, в ней дверь, крашенная зелёным, с навесным замком.

— Что там? — киваю.

— Подсобка.

— Можно посмотреть?

— Нельзя.

Записываю в блокнот. «Подсобка — замок».

— Вы всё записываете? — Он стоит в дверях. Внутрь не заходит.

— Всё.

— Зачем?

— Чтобы потом никто не сказал, что я выдумала.

Он поднимает бровь.

— Кто-то говорил?

— Неважно.

Я обхожу каркас изнутри. Трогаю стойки. Стучу костяшкой — звук глухой, плотный, металл живой.

— Каркас держит, — говорю. — Ржавчина поверхностная. Зачистить, загрунтовать, покрасить. Остекление заменить. Отопление, судя по трубам, было водяное, систему придётся монтировать заново. Вентиляцию — фрамуги на месте, их только отремонтировать. Пол перебрать. Через восемь недель здесь будут цвести…

— Здесь ничего не будет цвести.

— Будут. Если не мешать.

— Владлена Аркадьевна.

— Лада. Просто Лада.

— Владлена Аркадьевна, — повторяет он нарочно. — Вы потратили время на дорогу. Я компенсирую. Билет, бензин, неустойку по договору. Назовите сумму.

— У меня нет суммы.

— У всех есть сумма.

— У меня есть ГОСТ двадцать восемь триста двадцать девять.

— Что?

— «Озеленение городов. Термины и определения». Там написано, что такое объект озеленения. Ваша оранжерея — объект. Я — исполнитель. Договор — основание. Всё остальное — эмоции.

Он смотрит на меня долго, неотрывно. Уголок рта дёргается — то ли злится, то ли смеётся.

— Вы всегда так разговариваете?

— Как?

— Цитатами из нормативов.

— Только с теми, кто мне не рад.

— Таких много?

— Хватает.

— И как они с вами справляются?

— Никак. Подписывают акт приёмки и платят по смете.

— А если не подписывают?

— Тогда я прихожу ещё раз. С фотографиями.

— Вы невыносимы.

— Мне говорили.

— Кто?

— Те, кому я была удобна. Пока не перестала.

Он молчит. Я тоже. Зря сказала, конечно. Это вообще не его дело.

Где-то под куполом возится птица. Ласточка, наверное, лепит гнездо на стыке рёбер. Сыплется сухая глина.

Он делает шаг внутрь. Плитка хрустит под его ботинком. Наклоняется, поднимает с пола засохший лист. Вертит в пальцах.

— Отец хочет здесь музей устроить, — говорит тихо. — Я знаю. Он второй год про это говорит.

— Хорошая идея.

— Плохая.

— Почему?

Он не отвечает. Растирает лист в труху. Отряхивает ладони.

— Распаковывайтесь, раз приехали. Зоя Тихоновна покажет флигель.

— Спасибо.

— Не благодарите.

Он выходит наружу. Солнце бьёт ему в спину, я вижу только силуэт — широкие плечи, ровная спина, руки в карманах.

Потом он оборачивается.

— Только не стоит раскладывать вещи по полкам.

— Почему?

— Вы здесь не задержитесь, Владлена Аркадьевна. Я продаю усадьбу.


Глава 2. Условия сделки

POV: Родион

— Продаёте? — переспрашивает она.

— Продаю.

— Кому?

— Это вас не касается.

— Касается. Мне здесь работать.

— Вам здесь не работать.

Она стоит посреди оранжереи, маленькая, рыжая, в куртке с десятком карманов. Из одного торчит карандаш. Веснушки на носу. Пучок съехал набок.

И смотрит так, словно это я заявился к ней в гости и наследил.

— Хорошо, — говорит. — Тогда я подожду, пока вы дозвонитесь отцу.

— Ждите.

— Только не под воротами.

— Где хотите.

Я ухожу. Спиной чувствую её взгляд — ровный, цепкий, оценивающий. Так смотрят на гнилую балку. Прикидывают, сколько выдержит.

Пруд справа. Не смотрю. Двадцать лет не смотрю, привычка.

На крыльце набираю отца. Гудки. Пятый, шестой, седьмой.

Сбрасываю. Набираю снова.

— Да, Родя.

Голос бодрый. Слишком бодрый. Так он разговаривал в детстве, когда разбивал машину и врал матери про гололёд.

— Ты знаешь, почему я звоню.

— Лада приехала? Добралась хорошо? Я ей такси заказывал от вокзала…

— Пап.

— Что?

— Ты нанял человека реставрировать оранжерею.

— Нанял.

— Два месяца назад.

— Шестого марта.

— И мне не сказал.

— Ты бы стал слушать?

Я сжимаю перила. Краска шелушится под пальцами, остаётся на ладони белыми хлопьями.

— Мы договорились, — говорю. — Ты подписал доверенность. Матвей Гордеев готов смотреть объект через три недели. Он даёт хорошую цену. Ты знаешь, какая у нас дыра по жилому комплексу.

— Знаю.

— Тогда зачем?

— Затем, что я ещё жив, Родион.

Тишина в трубке. Слышно, как у него в кабинете тикают часы. Старые, с маятником, их мать подарила на тридцатилетие свадьбы.

— Доверенность я отзову, — говорит отец спокойно.

— Ты не сделаешь этого.

— Уже сделал. Вчера у нотариуса.

Я сажусь на ступеньку. Третья сверху. Она проседает подо мной — гнилая. Рыжая оказалась права, чёрт бы её побрал.

— Ты понимаешь, что творишь?

— Понимаю. Слушай меня внимательно. Усадьба моя. Подпись под договором купли-продажи будет моя. Я её поставлю. Обещаю.

— Когда?

— После открытия сада.

— Какого сада, пап?

— Двадцать седьмое июня. Лада откроет оранжерею, люди придут, посмотрят. Если после этого ты всё ещё захочешь продавать — продавай. Я слова не скажу.

— Это шантаж.

— Это условие.

— Это шантаж, оформленный как условие.

— Ты у меня юрист, тебе виднее.

Он смеётся. Тихо, по-стариковски, с присвистом. А я сижу на гнилой ступеньке в рубашке за двадцать тысяч и чувствую себя двенадцатилетним.

— Матвей не будет ждать два месяца.

— Подождёт. Если хочет «Белые Ключи» — подождёт.

— А мама?

Пауза. Длинная. Маятник тикает.

— С мамой я поговорю сам.

— Ты с ней не разговариваешь. Вы двадцать лет не разговариваете.

— Родя.

— Что?

— Помоги Ладе. Она хорошая. Она справится.

— Откуда ты её знаешь?

— Знаю.

И сбрасывает.

Я смотрю на экран. «Отец. 4 мин 12 сек». Перезванивать бесполезно. Он теперь до вечера не возьмёт — выключит телефон и уйдёт на рыбалку. Это у нас семейное. Сказать главное и сбежать.

Восемь недель.

Восемь недель в этом доме.

Я планировал провести здесь три дня. Подписать бумаги с оценщиком, показать Матвею границы участка, уехать. В городе квартира, офис, совещание в четверг.

Пишу заму: «Четверг переносим. Я на объекте до конца июня». Отправляю. Через секунду приходит ответ: «Родион Ильич, вы серьёзно?»

Не отвечаю.

— Чай будете?

Зоя Тихоновна стоит в дверях с подносом. На подносе две кружки. Одна моя — белая, тонкая, с синей полосой. Вторая — чужая, пузатая, со смешным ёжиком.

— Это чья? — киваю на ёжика.

— Ладина. Она с собой привезла. Чай мятный, говорит, другого не пьёт.

— Уберите.

— Кружку?

— Обе.

— Родион Ильич, вы с утра ничего…

— Зоя Тихоновна.

Она вздыхает и уносит поднос. Ёжик подмигивает мне нарисованным глазом.

— Родион Ильич, — она оборачивается в дверях. — Обед в два. Я на троих накрою.

— На двоих.

— Так а Лада?

— Лада пообедает, когда захочет.

— А вы?

— Я тоже.

— Вы не сядете, пока все не сядут. Я вас тридцать лет знаю.

— Значит, накройте на одного. Мне.

— Ох и вредный вы, Родион Ильич. С малых лет вредный.

— Спасибо, Зоя Тихоновна.

— Это не похвала.

— Знаю.

Иду к флигелю.

Флигель стоит в стороне от главного дома, за кустами сирени. Двухэтажный, деревянный, с мансардой. Когда-то там жила прислуга, потом гости. Сейчас там живу я. В большом доме я не ночую.

Она во флигеле. Ходит по коридору второго этажа, открывает двери одну за другой. Заглядывает, морщит нос, закрывает.

— Эта сыроватая, — говорит, не оборачиваясь. — В этой окно на север, рассаду не поставишь. В этой…

— В этой живу я.

Она отдёргивает руку от двери. Поворачивается.

— Вы живёте во флигеле?

— Да.

— А дом?

— Дом закрыт.

— Почему?

— Потому что.

— Исчерпывающе.

Она проходит дальше по коридору. Последняя дверь — угловая комната. Два окна, одно в сад, второе на яблони. Узкая кровать, комод, стол у подоконника.

— Вот, — говорит. — Эта.

— Нет.

— Почему нет?

— Выберите другую.

— Мне нужен свет. Два окна, восток и юг. Я буду проращивать семена, мне нужен подоконник. Широкий. Здесь широкий.

— Владлена Аркадьевна.

— Вы опять.

— Что опять?

— Полным именем. Как учительница.

— Вы мне не подружка.

— Слава богу.

— Зоя Тихоновна говорит, вы с собой кружку привезли.

— Привезла.

— Зачем?

— Чтобы пить из своей. А что?

— Ничего. Просто я из чужих не пью.

— Я вам и не предлагала.

— Она предлагала.

— Значит, не берите. Ёжик обидится.

— Ёжик?

— На кружке ёжик. Вы видели.

— Видел.

— И как?

— Глупый.

— Мне его дарили на защиту диплома. Он со мной двадцать лет. Пережил три переезда, развод и прорыв трубы.

Я смотрю на неё. Она уже отвернулась, проводит ладонью по подоконнику, собирает пыль на пальцы, растирает. Говорит про развод между делом, как про трубу.

Она заходит в комнату. Ставит рюкзак на кровать. Пружины скрипят.

Я стою в дверях. Внутрь не захожу. Не могу себя заставить.

Здесь двадцать лет никто не жил. Зоя Тихоновна моет пол раз в месяц, проветривает. Больше ничего.

— Я говорил с отцом, — говорю.

— И?

— Вы остаётесь до двадцать седьмого июня.

Она оборачивается. Ждёт подвоха. Правильно ждёт.

— Значит, продажа отменяется?

— Откладывается.

— А.

— Отец ставит условие. Сначала открытие сада. Потом сделка.

— И вы согласились?

— У меня нет выбора.

— У всех есть выбор, Родион Ильич.

— Вы цитируете ГОСТ?

— Я цитирую здравый смысл.

Она улыбается. Криво, одним уголком. На щеке появляется ямочка, и меня это злит. Непонятно почему, но злит.

— Тогда давайте договоримся, — говорю. — Раз мы под одной крышей.

— Давайте.

— Кухня общая. Ванная на этаже одна.

— Одна?

— Одна.

— Прекрасно.

— Ещё кухня.

— Что кухня?

— Холодильник. Верхняя полка моя.

— Почему верхняя?

— Потому что вы до неё не дотянетесь.

— Возьму табуретку.

— Не возьмёте. Это правило.

— Правила, Родион Ильич, работают в обе стороны. Нижний ящик мой. Там будет рассада.

— В холодильнике?

— Семена стратифицировать надо. Холодом.

— Господи.

— Он тут ни при чём.

— Я встаю в шесть.

— А я в половине седьмого.

— Значит, с шести до семи ванная моя.

— С шести до половины седьмого. Вы мужчина, бреетесь десять минут.

— Двадцать.

— Галстук завязываете в ванной?

— Это не ваше дело.

— Значит, в ванной.

Я молчу. Она записывает что-то в блокнот. Я вижу перевёрнутые буквы: «Г. — ванная 6:00–6:30».

— Что такое «Г»?

— Галстук.

— Вы меня так записали?

— Временно. Пока не заслужите имя.

— Владлена Аркадьевна…

— Дальше. Какие ещё правила?

Я делаю вдох.

— Главное правило.

— Слушаю.

— Пионы у крыльца не трогать.

Она поднимает голову. Карандаш замирает над бумагой.

— Совсем?

— Совсем.

— Их надо делить. Они загущены. Если не делить, они перестанут цвести. Через год-два выродятся.

— Пусть.

— Это старый сорт. Таких сейчас не купишь.

— Не трогать.

— Почему?

— Это не обсуждается.

— Всё обсуждается. Вы сами юрист, должны знать.

— Откуда вы знаете, что я юрист?

— Вы листали договор, как юрист. И галстук носите, как юрист.

— Как носят галстук юристы?

— На работе. И дома. И на рыбалке, наверное.

— Я не рыбачу.

— Видно.

Я подхожу ближе. На шаг. Порог комнаты остаётся за спиной, пол под ногами скрипит, и мне вдруг становится трудно дышать. Запах. Старое дерево, пыль, сухие травы. Знакомый запах.

Я его помню.

— Владлена Аркадьевна, — говорю тихо. — Вы можете делать с оранжереей что хотите. Можете вскопать весь парк. Можете посадить кактусы вместо яблонь. Мне всё равно. Через восемь недель я это продам. Но пионы у крыльца вы не тронете. Пальцем. Это ясно?

Она смотрит на меня снизу вверх. Долго. Глаза у неё зелёные, оказывается. С карими крапинками у зрачка.

— Ясно, — говорит.

— Хорошо.

— Только объясните.

— Нет.

— Тогда я запишу как «необоснованное требование заказчика».

— Записывайте.

— Записала.

Я отступаю обратно в коридор. Дышать становится легче.

— Ключи от оранжереи у Зои Тихоновны, — говорю. — От подсобки ключей нет.

— Совсем нет?

— Потеряли.

— Давно?

— Давно.

Она кивает. Не верит, конечно. Я бы тоже не поверил.

Я ухожу к себе. Закрываю дверь. Снимаю галстук, вешаю на спинку стула. Сажусь на кровать.

Восемь недель.

Через стену слышно, как она распаковывается. Щёлкают замки чемодана. Что-то падает, она чертыхается. Скрипит ящик комода. Потом — шаги к окну. Открывается рама. Старая, тугая, давно не открывалась, я слышу, как она дёргает её, бормочет: «Ну давай же, зараза».

Рама поддаётся.

Тишина.

Долгая тишина. Слишком долгая.

Я встаю. Выхожу в коридор. Дверь её комнаты открыта.

Она стоит у окна. Спиной ко мне. В пальцах что-то держит. Тонкое, длинное, свисает почти до пола.

— Владлена Аркадьевна?

Она оборачивается.

В руке у неё лента. Атласная, выгоревшая, когда-то голубая. Края размахрились. На конце завязан узелок, детский, неумелый, двойной.

— Это было под рамой, — говорит она. — В щели. Прижато. Чьё это?

Я смотрю на ленту.

Пол под ногами становится мягким. Я хватаюсь за дверной косяк и не помню, когда успел протянуть руку.


Глава 3. Сосед по наследству

— Шесть тридцать одна.

Стучу в дверь ванной. Костяшками, три раза, громко.

— Слышу, — отзывается Родион изнутри.

— Тогда выходите.

— Я бреюсь.

— Вы брились с шести.

— Я бреюсь тщательно.

— Вы там что, каждый волосок по имени называете?

За дверью шумит вода. Потом стихает.

Я стою в коридоре в пижамных штанах и растянутой футболке. Полотенце на плече, зубная щётка в кулаке. Волосы торчат во все стороны. Ночью почти не спала — старый дом скрипел, ухали совы в парке, а за стеной кто-то ходил. Туда-сюда. До трёх часов.

Он ходил.

Вчера он так и не ответил про ленту. Постоял в дверях, белый, с прилипшей к виску прядью. Сказал: «Положите, где взяли». И ушёл.

Я не положила.

Лента лежит у меня в блокноте, между страниц с замерами оранжереи. Сама не знаю зачем.

Дверь открывается.

Он выходит. Брюки, белая рубашка, рукава закатаны до локтя. Галстук висит на шее развязанный. Пахнет пеной для бритья и хвоей. Подбородок гладкий, на скуле крошечный порез.

— Порезались, — говорю.

— Из-за вас.

— Я вас под руку не толкала.

— Вы стучали.

— Это называется соблюдение регламента.

Он смотрит на мою футболку. На ней выцветшая надпись: «Я копаю, следовательно, существую». Брови ползут вверх.

— Остроумно.

— Подарок.

— От кого?

— От бывшего мужа. На прощание.

Не знаю, зачем говорю. Вырывается само. Он замирает. Я протискиваюсь мимо него в ванную, плечом задеваю его руку. Твёрдая.

Захлопываю дверь.

Внутри тесно, влажно, зеркало запотело. На полочке его бритва, его одеколон, его зубная щётка в стакане. Всё стоит ровно, по линейке. Я сдвигаю его стакан на два сантиметра влево. Мелко. Подло. Приятно.

Ставлю свою щётку рядом.

— Владлена Аркадьевна, — доносится из-за двери.

— Что?

— Вы тронули мой стакан?

Я замираю с пастой в руке.

— Откуда вы знаете?

— Звук.

— Вы что, стоите под дверью?

Тишина.

Потом удаляющиеся шаги.

Стою, смотрю на себя в мутное зеркало. Щёки красные. Тридцать восемь лет, а щёки красные, как у пойманной на вранье школьницы.

Дура.

* * *

К одиннадцати я успеваю обойти парк, составить список сухостоя и вымазаться по колено в иле. Пруд обходила по дальнему краю — там старая скамейка, одна ножка подломилась, сидеть нельзя. Записала: «Скамейка у пруда — заменить».

В оранжерее снимаю замеры. Стекло, каркас, фрамуги. Зелёная дверь в кирпичной стене заперта. Замок навесной, старый, советский. Дужка ржавая, но целая.

Ключей нет. Потеряли. Давно.

Ну-ну.

Когда возвращаюсь к дому, у крыльца стоит машина. Серебристая, длинная, с тонированными стёклами. Водитель курит в сторонке.

На ступенях — женщина.

Высокая. Седые волосы уложены волной, светлый плащ, перчатки. Перчатки в мае. Сумка через локоть. Спина прямая, доской.

123...6
bannerbanner