
Полная версия:
Не трогай мои пионы, или Вредный наследник

Глава 1. Пионы не отдают
— Сюда нельзя. Частная территория.
Голос с той стороны ворот. Мужской, сухой, с хрипотцой.
Я ставлю ящик с инструментами на гравий. Ручка оставила на ладони красную полосу. За спиной два чемодана, такси уже развернулось и пылит обратно к трассе.
Отлично. Просто отлично.
— Мне можно, — говорю.
— Кто сказал?
— Договор сказал.
Он стоит по ту сторону кованых завитков. Высокий. Тёмные волосы, седина у висков. Рубашка в тонкую полоску, галстук. Девять утра, май, усадьба посреди тверских полей — и галстук.
Узел ровный, с ямочкой. Я таких мужчин знаю. Они сначала проверяют воротник, потом говорят тебе гадость.
— Вы из агентства? — спрашивает.
— Из какого агентства?
— Зоя Тихоновна просила помощницу по хозяйству. Я думал, пришлют к июню.
Взгляд ползёт по мне сверху вниз. Пучок на макушке, куртка с карманами, джинсы, кроссовки в засохшей глине. Задерживается на ящике.
— Полы будете мыть отвёрткой?
— Секатором, — отвечаю. — Полы мою только у себя дома. И то по праздникам.
Он щурится. Усталые глаза, серые. Под ними тени.
— Тогда кто вы?
— Владлена Аркадьевна Сомова. Ландшафтный архитектор. Приехала реставрировать оранжерею.
— Какую оранжерею?
— У вас их несколько?
Пауза. Он открывает калитку, выходит ко мне. Пахнет от него кофе и дорогим мылом. Я невысокая, ему приходится смотреть вниз. Мне — задирать подбородок. Бесит.
— У нас одна оранжерея, — говорит он медленно. — Ржавая коробка с битым стеклом. Её никто не реставрирует.
— Теперь реставрирует.
— По чьему распоряжению?
— Ильи Петровича Березина.
Вот тут лицо меняется. Совсем чуть-чуть. Уголок рта уходит вниз.
— Отец.
— Вы сын?
— Родион Ильич.
— Очень приятно, Родион Ильич.
— Сомневаюсь.
Ну, хоть честно.
Я расстёгиваю рюкзак, достаю папку. Пластиковый файл, внутри договор, двенадцать страниц, приложения со сметой. Протягиваю.
Он не берёт сразу. Смотрит на мои пальцы. Под ногтями земля — с утра пересаживала в квартире рассаду, руки отмыть до конца так и не вышло.
Берёт двумя пальцами за уголок.
Листает. Быстро, цепко, юрист так листает или бухгалтер. Останавливается на последней странице.
— Подпись отца.
— Подлинная.
— Дата…
— Март. Шестого числа.
— Два месяца назад.
— Шестьдесят дней, если точно.
Он поднимает глаза.
— Вы считали?
— Я всё считаю. Профессиональное.
— И за шестьдесят дней никто не подумал сообщить мне.
— Это уже ваши семейные дела, Родион Ильич. Мои — вот, — киваю на файл. — Пункт четвёртый. Сроки работ. До двадцать седьмого июня.
Он возвращает папку. Аккуратно, ровно, уголок к уголку.
— Ждите здесь.
— Под воротами?
— Под воротами.
Разворачивается и уходит по аллее. Липы старые, кроны срослись над дорожкой, свет пробивается пятнами. Красиво. Запущено до безобразия, но красиво.
Стою.
Ящик у ног. Чемоданы за спиной. Солнце печёт затылок.
Три года назад я бы развернулась и вызвала такси обратно. Три года назад мне сказали, что со мной слишком сложно, и я поверила.
Сейчас я сажусь на ящик.
Достаю блокнот. Записываю: «Ворота — коррозия петель, покраска. Липы — санитарная обрезка, сухостой 30%». Потом подумала и дописала: «Наследник — галстук. В мае».
— Владлена Аркадьевна?
Поднимаю голову.
По аллее спешит женщина. Лет шестьдесят, крепкая, в синем фартуке поверх кофты, седые волосы под косынкой. Вытирает руки о фартук на ходу.
— Вы Зоя Тихоновна?
— Я. Господи, а чего ж вы тут сидите? Заходите, заходите. Чемоданы оставьте, Родион Ильич принесёт.
— Родион Ильич велел ждать.
— Мало ли чего он велел.
Она поднимает один чемодан. Я хватаю второй и ящик. Калитка скрипит. Петли просят масла уже лет десять.
— Вы знали, что я приеду? — спрашиваю.
— Илья Петрович звонил. Велел флигель проветрить.
— А сыну не сказал.
Зоя Тихоновна вздыхает. Длинно, по-деревенски, с причмокиванием.
— Илья Петрович много кому чего не говорит.
— Это проблема?
— Это семья, милая.
— А Родион Ильич давно здесь?
— Третий день. Приехал бумаги разбирать.
— Какие бумаги?
— Ой, мне откуда знать. Папки, папки. Ночью сидит, свет до двух горит.
— Один живёт?
Зоя Тихоновна косится на меня. Хитро, с прищуром.
— Это вы про что спрашиваете?
— Про хозяйство. Сколько человек кормить.
— А-а. Про хозяйство. — Она усмехается. — Один. Ест мало, спит мало, ругается много. Вы не пугайтесь, он не злой.
— Я не пугаюсь.
— Вижу. Он тоже видит, наверное. Потому и злится.
Аллея выводит к дому. Белый, двухэтажный, с колоннами, штукатурка облупилась на углах. Широкое крыльцо, шесть ступеней. По обе стороны крыльца — куртины.
Я останавливаюсь.
Пионы.
Старые кусты, крупные, разросшиеся. Из земли лезут красные побеги, толстые, скрученные, каждый с палец. Кто-то давно их не делил. Кто-то их и не трогал, судя по сорнякам.
Опускаю чемодан. Сажусь на корточки. Пальцы сами уходят в землю у края куртины.
Сухо. Корка сверху, под ней пыль. Мульчи нет. Подкормки нет. Лет пять, наверное.
— Травянистые, — говорю. — Молочноцветковые. Сорт старый, советский, скорее всего. Их бы разделить к августу, иначе…
— Отойдите от них.
Родион стоит на верхней ступени крыльца. Телефон в руке, экран ещё светится.
— Я просто смотрю.
— Вы трогаете.
— Я проверяю почву. Это разные глаголы.
— Встаньте.
Встаю. Отряхиваю колени. Земля сыплется на гравий.
Зоя Тихоновна вдруг очень занята чемоданом. Перекладывает его с руки на руку и не поднимает глаз.
— Вы дозвонились до отца? — спрашиваю.
— Он не берёт трубку.
— Бывает.
— С ним — постоянно.
Он спускается. Ступени поскрипывают под ногами, третья сверху проседает.
— Третью ступень надо менять, — говорю. — Доска гнилая.
— Вы и плотник?
— Я наблюдательная.
— Вас для этого наняли?
— Меня наняли восстановить оранжерею и сад к открытию. Ступени — бесплатный бонус.
— К какому открытию?
— Вы договор не дочитали?
Он молчит. Челюсть ходит.
Я снова открываю папку, нахожу приложение. Тычу пальцем.
— «Открытие сада для посещения». Двадцать седьмое июня.
— Это частная усадьба.
— Это вопрос к вашему отцу.
— Я задаю его вам.
— А я не ваш отец.
Зоя Тихоновна кашляет. Тихонько, в кулак.
— Покажите мне оранжерею, — прошу. — Я посмотрю, распакуюсь, а вы пока дозвонитесь Илье Петровичу. Вечером поговорим втроём.
— Втроём мы не поговорим.
— Почему?
— Потому что вечером вас здесь не будет.
Ну-ну.
— Оранжерея, Родион Ильич.
Он смотрит долго. Потом резко кивает за дом.
— Идёмте. Посмотрите. Сами всё поймёте.
Мы обходим дом. За ним парк — точнее, то, что когда-то было парком. Боскеты заросли, дорожки ушли под траву. Яблони, старые, в лишайнике, уже выпустили бутоны. Дальше блестит вода.
Пруд.
Он ускоряет шаг. Мимо пруда — почти бегом. Я замечаю, но молчу.
Оранжерея стоит в низине. Металлический каркас, высокий, с куполом. Половины стёкол нет. Оставшиеся мутные, в потёках. Дверь висит на одной петле.
Красиво.
Господи, как красиво.
У меня в горле что-то сжимается. Я видела фотографии, Илья Петрович присылал. Но фотографии врут, всегда врут, они плоские.
— Конец девятнадцатого века, — говорю тихо. — Клёпаный каркас. Это же редкость. Таких в области три штуки осталось.
— Это ржавчина.
— Это чугун.
— Это ржавый чугун.
Я тяну дверь. Петля визжит. Внутри пахнет сыростью, прелыми листьями. И ещё сладко, по-цветочному. Странно для мая.
Пол в плитке. Плитка треснула, через щели лезет крапива. Вдоль стен кадки, пустые, рассохшиеся. В глубине — стенка из кирпича, в ней дверь, крашенная зелёным, с навесным замком.
— Что там? — киваю.
— Подсобка.
— Можно посмотреть?
— Нельзя.
Записываю в блокнот. «Подсобка — замок».
— Вы всё записываете? — Он стоит в дверях. Внутрь не заходит.
— Всё.
— Зачем?
— Чтобы потом никто не сказал, что я выдумала.
Он поднимает бровь.
— Кто-то говорил?
— Неважно.
Я обхожу каркас изнутри. Трогаю стойки. Стучу костяшкой — звук глухой, плотный, металл живой.
— Каркас держит, — говорю. — Ржавчина поверхностная. Зачистить, загрунтовать, покрасить. Остекление заменить. Отопление, судя по трубам, было водяное, систему придётся монтировать заново. Вентиляцию — фрамуги на месте, их только отремонтировать. Пол перебрать. Через восемь недель здесь будут цвести…
— Здесь ничего не будет цвести.
— Будут. Если не мешать.
— Владлена Аркадьевна.
— Лада. Просто Лада.
— Владлена Аркадьевна, — повторяет он нарочно. — Вы потратили время на дорогу. Я компенсирую. Билет, бензин, неустойку по договору. Назовите сумму.
— У меня нет суммы.
— У всех есть сумма.
— У меня есть ГОСТ двадцать восемь триста двадцать девять.
— Что?
— «Озеленение городов. Термины и определения». Там написано, что такое объект озеленения. Ваша оранжерея — объект. Я — исполнитель. Договор — основание. Всё остальное — эмоции.
Он смотрит на меня долго, неотрывно. Уголок рта дёргается — то ли злится, то ли смеётся.
— Вы всегда так разговариваете?
— Как?
— Цитатами из нормативов.
— Только с теми, кто мне не рад.
— Таких много?
— Хватает.
— И как они с вами справляются?
— Никак. Подписывают акт приёмки и платят по смете.
— А если не подписывают?
— Тогда я прихожу ещё раз. С фотографиями.
— Вы невыносимы.
— Мне говорили.
— Кто?
— Те, кому я была удобна. Пока не перестала.
Он молчит. Я тоже. Зря сказала, конечно. Это вообще не его дело.
Где-то под куполом возится птица. Ласточка, наверное, лепит гнездо на стыке рёбер. Сыплется сухая глина.
Он делает шаг внутрь. Плитка хрустит под его ботинком. Наклоняется, поднимает с пола засохший лист. Вертит в пальцах.
— Отец хочет здесь музей устроить, — говорит тихо. — Я знаю. Он второй год про это говорит.
— Хорошая идея.
— Плохая.
— Почему?
Он не отвечает. Растирает лист в труху. Отряхивает ладони.
— Распаковывайтесь, раз приехали. Зоя Тихоновна покажет флигель.
— Спасибо.
— Не благодарите.
Он выходит наружу. Солнце бьёт ему в спину, я вижу только силуэт — широкие плечи, ровная спина, руки в карманах.
Потом он оборачивается.
— Только не стоит раскладывать вещи по полкам.
— Почему?
— Вы здесь не задержитесь, Владлена Аркадьевна. Я продаю усадьбу.
Глава 2. Условия сделки
POV: Родион
— Продаёте? — переспрашивает она.
— Продаю.
— Кому?
— Это вас не касается.
— Касается. Мне здесь работать.
— Вам здесь не работать.
Она стоит посреди оранжереи, маленькая, рыжая, в куртке с десятком карманов. Из одного торчит карандаш. Веснушки на носу. Пучок съехал набок.
И смотрит так, словно это я заявился к ней в гости и наследил.
— Хорошо, — говорит. — Тогда я подожду, пока вы дозвонитесь отцу.
— Ждите.
— Только не под воротами.
— Где хотите.
Я ухожу. Спиной чувствую её взгляд — ровный, цепкий, оценивающий. Так смотрят на гнилую балку. Прикидывают, сколько выдержит.
Пруд справа. Не смотрю. Двадцать лет не смотрю, привычка.
На крыльце набираю отца. Гудки. Пятый, шестой, седьмой.
Сбрасываю. Набираю снова.
— Да, Родя.
Голос бодрый. Слишком бодрый. Так он разговаривал в детстве, когда разбивал машину и врал матери про гололёд.
— Ты знаешь, почему я звоню.
— Лада приехала? Добралась хорошо? Я ей такси заказывал от вокзала…
— Пап.
— Что?
— Ты нанял человека реставрировать оранжерею.
— Нанял.
— Два месяца назад.
— Шестого марта.
— И мне не сказал.
— Ты бы стал слушать?
Я сжимаю перила. Краска шелушится под пальцами, остаётся на ладони белыми хлопьями.
— Мы договорились, — говорю. — Ты подписал доверенность. Матвей Гордеев готов смотреть объект через три недели. Он даёт хорошую цену. Ты знаешь, какая у нас дыра по жилому комплексу.
— Знаю.
— Тогда зачем?
— Затем, что я ещё жив, Родион.
Тишина в трубке. Слышно, как у него в кабинете тикают часы. Старые, с маятником, их мать подарила на тридцатилетие свадьбы.
— Доверенность я отзову, — говорит отец спокойно.
— Ты не сделаешь этого.
— Уже сделал. Вчера у нотариуса.
Я сажусь на ступеньку. Третья сверху. Она проседает подо мной — гнилая. Рыжая оказалась права, чёрт бы её побрал.
— Ты понимаешь, что творишь?
— Понимаю. Слушай меня внимательно. Усадьба моя. Подпись под договором купли-продажи будет моя. Я её поставлю. Обещаю.
— Когда?
— После открытия сада.
— Какого сада, пап?
— Двадцать седьмое июня. Лада откроет оранжерею, люди придут, посмотрят. Если после этого ты всё ещё захочешь продавать — продавай. Я слова не скажу.
— Это шантаж.
— Это условие.
— Это шантаж, оформленный как условие.
— Ты у меня юрист, тебе виднее.
Он смеётся. Тихо, по-стариковски, с присвистом. А я сижу на гнилой ступеньке в рубашке за двадцать тысяч и чувствую себя двенадцатилетним.
— Матвей не будет ждать два месяца.
— Подождёт. Если хочет «Белые Ключи» — подождёт.
— А мама?
Пауза. Длинная. Маятник тикает.
— С мамой я поговорю сам.
— Ты с ней не разговариваешь. Вы двадцать лет не разговариваете.
— Родя.
— Что?
— Помоги Ладе. Она хорошая. Она справится.
— Откуда ты её знаешь?
— Знаю.
И сбрасывает.
Я смотрю на экран. «Отец. 4 мин 12 сек». Перезванивать бесполезно. Он теперь до вечера не возьмёт — выключит телефон и уйдёт на рыбалку. Это у нас семейное. Сказать главное и сбежать.
Восемь недель.
Восемь недель в этом доме.
Я планировал провести здесь три дня. Подписать бумаги с оценщиком, показать Матвею границы участка, уехать. В городе квартира, офис, совещание в четверг.
Пишу заму: «Четверг переносим. Я на объекте до конца июня». Отправляю. Через секунду приходит ответ: «Родион Ильич, вы серьёзно?»
Не отвечаю.
— Чай будете?
Зоя Тихоновна стоит в дверях с подносом. На подносе две кружки. Одна моя — белая, тонкая, с синей полосой. Вторая — чужая, пузатая, со смешным ёжиком.
— Это чья? — киваю на ёжика.
— Ладина. Она с собой привезла. Чай мятный, говорит, другого не пьёт.
— Уберите.
— Кружку?
— Обе.
— Родион Ильич, вы с утра ничего…
— Зоя Тихоновна.
Она вздыхает и уносит поднос. Ёжик подмигивает мне нарисованным глазом.
— Родион Ильич, — она оборачивается в дверях. — Обед в два. Я на троих накрою.
— На двоих.
— Так а Лада?
— Лада пообедает, когда захочет.
— А вы?
— Я тоже.
— Вы не сядете, пока все не сядут. Я вас тридцать лет знаю.
— Значит, накройте на одного. Мне.
— Ох и вредный вы, Родион Ильич. С малых лет вредный.
— Спасибо, Зоя Тихоновна.
— Это не похвала.
— Знаю.
Иду к флигелю.
Флигель стоит в стороне от главного дома, за кустами сирени. Двухэтажный, деревянный, с мансардой. Когда-то там жила прислуга, потом гости. Сейчас там живу я. В большом доме я не ночую.
Она во флигеле. Ходит по коридору второго этажа, открывает двери одну за другой. Заглядывает, морщит нос, закрывает.
— Эта сыроватая, — говорит, не оборачиваясь. — В этой окно на север, рассаду не поставишь. В этой…
— В этой живу я.
Она отдёргивает руку от двери. Поворачивается.
— Вы живёте во флигеле?
— Да.
— А дом?
— Дом закрыт.
— Почему?
— Потому что.
— Исчерпывающе.
Она проходит дальше по коридору. Последняя дверь — угловая комната. Два окна, одно в сад, второе на яблони. Узкая кровать, комод, стол у подоконника.
— Вот, — говорит. — Эта.
— Нет.
— Почему нет?
— Выберите другую.
— Мне нужен свет. Два окна, восток и юг. Я буду проращивать семена, мне нужен подоконник. Широкий. Здесь широкий.
— Владлена Аркадьевна.
— Вы опять.
— Что опять?
— Полным именем. Как учительница.
— Вы мне не подружка.
— Слава богу.
— Зоя Тихоновна говорит, вы с собой кружку привезли.
— Привезла.
— Зачем?
— Чтобы пить из своей. А что?
— Ничего. Просто я из чужих не пью.
— Я вам и не предлагала.
— Она предлагала.
— Значит, не берите. Ёжик обидится.
— Ёжик?
— На кружке ёжик. Вы видели.
— Видел.
— И как?
— Глупый.
— Мне его дарили на защиту диплома. Он со мной двадцать лет. Пережил три переезда, развод и прорыв трубы.
Я смотрю на неё. Она уже отвернулась, проводит ладонью по подоконнику, собирает пыль на пальцы, растирает. Говорит про развод между делом, как про трубу.
Она заходит в комнату. Ставит рюкзак на кровать. Пружины скрипят.
Я стою в дверях. Внутрь не захожу. Не могу себя заставить.
Здесь двадцать лет никто не жил. Зоя Тихоновна моет пол раз в месяц, проветривает. Больше ничего.
— Я говорил с отцом, — говорю.
— И?
— Вы остаётесь до двадцать седьмого июня.
Она оборачивается. Ждёт подвоха. Правильно ждёт.
— Значит, продажа отменяется?
— Откладывается.
— А.
— Отец ставит условие. Сначала открытие сада. Потом сделка.
— И вы согласились?
— У меня нет выбора.
— У всех есть выбор, Родион Ильич.
— Вы цитируете ГОСТ?
— Я цитирую здравый смысл.
Она улыбается. Криво, одним уголком. На щеке появляется ямочка, и меня это злит. Непонятно почему, но злит.
— Тогда давайте договоримся, — говорю. — Раз мы под одной крышей.
— Давайте.
— Кухня общая. Ванная на этаже одна.
— Одна?
— Одна.
— Прекрасно.
— Ещё кухня.
— Что кухня?
— Холодильник. Верхняя полка моя.
— Почему верхняя?
— Потому что вы до неё не дотянетесь.
— Возьму табуретку.
— Не возьмёте. Это правило.
— Правила, Родион Ильич, работают в обе стороны. Нижний ящик мой. Там будет рассада.
— В холодильнике?
— Семена стратифицировать надо. Холодом.
— Господи.
— Он тут ни при чём.
— Я встаю в шесть.
— А я в половине седьмого.
— Значит, с шести до семи ванная моя.
— С шести до половины седьмого. Вы мужчина, бреетесь десять минут.
— Двадцать.
— Галстук завязываете в ванной?
— Это не ваше дело.
— Значит, в ванной.
Я молчу. Она записывает что-то в блокнот. Я вижу перевёрнутые буквы: «Г. — ванная 6:00–6:30».
— Что такое «Г»?
— Галстук.
— Вы меня так записали?
— Временно. Пока не заслужите имя.
— Владлена Аркадьевна…
— Дальше. Какие ещё правила?
Я делаю вдох.
— Главное правило.
— Слушаю.
— Пионы у крыльца не трогать.
Она поднимает голову. Карандаш замирает над бумагой.
— Совсем?
— Совсем.
— Их надо делить. Они загущены. Если не делить, они перестанут цвести. Через год-два выродятся.
— Пусть.
— Это старый сорт. Таких сейчас не купишь.
— Не трогать.
— Почему?
— Это не обсуждается.
— Всё обсуждается. Вы сами юрист, должны знать.
— Откуда вы знаете, что я юрист?
— Вы листали договор, как юрист. И галстук носите, как юрист.
— Как носят галстук юристы?
— На работе. И дома. И на рыбалке, наверное.
— Я не рыбачу.
— Видно.
Я подхожу ближе. На шаг. Порог комнаты остаётся за спиной, пол под ногами скрипит, и мне вдруг становится трудно дышать. Запах. Старое дерево, пыль, сухие травы. Знакомый запах.
Я его помню.
— Владлена Аркадьевна, — говорю тихо. — Вы можете делать с оранжереей что хотите. Можете вскопать весь парк. Можете посадить кактусы вместо яблонь. Мне всё равно. Через восемь недель я это продам. Но пионы у крыльца вы не тронете. Пальцем. Это ясно?
Она смотрит на меня снизу вверх. Долго. Глаза у неё зелёные, оказывается. С карими крапинками у зрачка.
— Ясно, — говорит.
— Хорошо.
— Только объясните.
— Нет.
— Тогда я запишу как «необоснованное требование заказчика».
— Записывайте.
— Записала.
Я отступаю обратно в коридор. Дышать становится легче.
— Ключи от оранжереи у Зои Тихоновны, — говорю. — От подсобки ключей нет.
— Совсем нет?
— Потеряли.
— Давно?
— Давно.
Она кивает. Не верит, конечно. Я бы тоже не поверил.
Я ухожу к себе. Закрываю дверь. Снимаю галстук, вешаю на спинку стула. Сажусь на кровать.
Восемь недель.
Через стену слышно, как она распаковывается. Щёлкают замки чемодана. Что-то падает, она чертыхается. Скрипит ящик комода. Потом — шаги к окну. Открывается рама. Старая, тугая, давно не открывалась, я слышу, как она дёргает её, бормочет: «Ну давай же, зараза».
Рама поддаётся.
Тишина.
Долгая тишина. Слишком долгая.
Я встаю. Выхожу в коридор. Дверь её комнаты открыта.
Она стоит у окна. Спиной ко мне. В пальцах что-то держит. Тонкое, длинное, свисает почти до пола.
— Владлена Аркадьевна?
Она оборачивается.
В руке у неё лента. Атласная, выгоревшая, когда-то голубая. Края размахрились. На конце завязан узелок, детский, неумелый, двойной.
— Это было под рамой, — говорит она. — В щели. Прижато. Чьё это?
Я смотрю на ленту.
Пол под ногами становится мягким. Я хватаюсь за дверной косяк и не помню, когда успел протянуть руку.
Глава 3. Сосед по наследству
— Шесть тридцать одна.
Стучу в дверь ванной. Костяшками, три раза, громко.
— Слышу, — отзывается Родион изнутри.
— Тогда выходите.
— Я бреюсь.
— Вы брились с шести.
— Я бреюсь тщательно.
— Вы там что, каждый волосок по имени называете?
За дверью шумит вода. Потом стихает.
Я стою в коридоре в пижамных штанах и растянутой футболке. Полотенце на плече, зубная щётка в кулаке. Волосы торчат во все стороны. Ночью почти не спала — старый дом скрипел, ухали совы в парке, а за стеной кто-то ходил. Туда-сюда. До трёх часов.
Он ходил.
Вчера он так и не ответил про ленту. Постоял в дверях, белый, с прилипшей к виску прядью. Сказал: «Положите, где взяли». И ушёл.
Я не положила.
Лента лежит у меня в блокноте, между страниц с замерами оранжереи. Сама не знаю зачем.
Дверь открывается.
Он выходит. Брюки, белая рубашка, рукава закатаны до локтя. Галстук висит на шее развязанный. Пахнет пеной для бритья и хвоей. Подбородок гладкий, на скуле крошечный порез.
— Порезались, — говорю.
— Из-за вас.
— Я вас под руку не толкала.
— Вы стучали.
— Это называется соблюдение регламента.
Он смотрит на мою футболку. На ней выцветшая надпись: «Я копаю, следовательно, существую». Брови ползут вверх.
— Остроумно.
— Подарок.
— От кого?
— От бывшего мужа. На прощание.
Не знаю, зачем говорю. Вырывается само. Он замирает. Я протискиваюсь мимо него в ванную, плечом задеваю его руку. Твёрдая.
Захлопываю дверь.
Внутри тесно, влажно, зеркало запотело. На полочке его бритва, его одеколон, его зубная щётка в стакане. Всё стоит ровно, по линейке. Я сдвигаю его стакан на два сантиметра влево. Мелко. Подло. Приятно.
Ставлю свою щётку рядом.
— Владлена Аркадьевна, — доносится из-за двери.
— Что?
— Вы тронули мой стакан?
Я замираю с пастой в руке.
— Откуда вы знаете?
— Звук.
— Вы что, стоите под дверью?
Тишина.
Потом удаляющиеся шаги.
Стою, смотрю на себя в мутное зеркало. Щёки красные. Тридцать восемь лет, а щёки красные, как у пойманной на вранье школьницы.
Дура.
* * *
К одиннадцати я успеваю обойти парк, составить список сухостоя и вымазаться по колено в иле. Пруд обходила по дальнему краю — там старая скамейка, одна ножка подломилась, сидеть нельзя. Записала: «Скамейка у пруда — заменить».
В оранжерее снимаю замеры. Стекло, каркас, фрамуги. Зелёная дверь в кирпичной стене заперта. Замок навесной, старый, советский. Дужка ржавая, но целая.
Ключей нет. Потеряли. Давно.
Ну-ну.
Когда возвращаюсь к дому, у крыльца стоит машина. Серебристая, длинная, с тонированными стёклами. Водитель курит в сторонке.
На ступенях — женщина.
Высокая. Седые волосы уложены волной, светлый плащ, перчатки. Перчатки в мае. Сумка через локоть. Спина прямая, доской.

