
Полная версия:
Не трогай мои пионы, или Вредный наследник
Она показывает.
* * *
На столе в оранжерее расстелены чертежи. Ватман, калька, распечатки. Лада водит по ним карандашом.
— Здесь камелии, — говорит. — Вдоль северной стены, им нужна полутень. Здесь — цитрусовые в кадках, по оси, как было. Здесь, под куполом, древовидные пионы. Три куста. Я нашла питомник под Тулой, у них есть старые сорта.
— А тут? — отец показывает на пустой прямоугольник у кирпичной стены. Рядом с зелёной дверью.
— Тут пока ничего, — говорит Лада.
— Почему?
Она бросает на меня взгляд. Быстрый.
— Потому что тут дверь, Илья Петрович. В подсобку. Она заперта. Её нет в смете.
Отец смотрит на дверь. Долго.
— Ключ у меня, — говорит.
Я перестаю дышать.
— Пап.
— Ключ у меня, Родион. Двадцать лет. В шкатулке, в кабинете.
— Зоя Тихоновна сказала, потеряли.
— Зоя Тихоновна сказала то, что я велел.
Лада откладывает карандаш. Медленно.
— Вы его откроете? — спрашивает.
— Не сейчас, — говорит отец. — Не сегодня.
— А когда?
— Когда будет кому войти.
Он поворачивается ко мне.
— Родион. Сядь.
— Я постою.
— Сядь. Я старый, мне смотреть вверх тяжело.
Сажусь. На ящик со стеклом. Отец опускается на табурет напротив. Лада стоит у стола, сжимает карандаш.
— Четыреста двадцать, — говорит отец. — Хорошая цена. Ты прав.
— Тогда в чём дело?
— Дело в том, сынок, что ты ни разу сюда не заходил.
— Я здесь каждый день.
— В дверях стоишь. Я Зою спрашивал. Стоишь в дверях и смотришь. Внутрь не заходишь.
— Пап…
— Заходил, — тихо говорит Лада.
Мы оба поворачиваемся к ней.
— В грозу, — говорит она. — Закрывал фрамуги. Спасал рассаду. Рубашку свою отдал.
Отец смотрит на меня. Глаза у него влажные, старческие, светлые.
— Правда?
— Правда, — говорю. Глухо.
— Рубашку.
— Она промокла бы всё равно.
— Рубашку, Родя.
Он откидывается на табурете. Закрывает глаза. Морщины разглаживаются на секунду.
— Неделя, — говорит он, не открывая глаз.
— Что неделя?
— Даю тебе неделю. Работай здесь. С ней. Руками. Красить, сажать, таскать. Не в дверях стоять — внутри. Через неделю приходи ко мне и скажи, хочешь ли ты продавать. Скажешь «хочу» — я подпишу договор с Гордеевым сразу. До открытия.
До открытия.
Он отменяет своё же условие.
— Пап, ты серьёзно?
— Серьёзно.
— А если не скажу «хочу»?
— Тогда скажешь, чего хочешь. Если сможешь.
Лада молчит. Карандаш в её пальцах ломается. Тихо, с хрустом. Она смотрит на обломки.
— Илья Петрович, — говорит она. — Вы рискуете.
— Я, деточка, двадцать лет ничем не рисковал. Пора.
— А если он скажет «хочу»?
— Тогда вы поедете в Звенигород. К Гордееву. И будете там счастливы.
Лада бледнеет.
— Откуда вы…
— Родион сказал.
Она поворачивается ко мне. Смотрит. Я выдерживаю взгляд. Плохо выдерживаю — на шее выступает пот.
— Вы рассказали отцу про визитку?
— Рассказал.
— Зачем?
— Затем, что он спросил про вас.
— И вы сразу доложили, что я ухожу.
— Вы не ушли.
— Я не отказалась. Это разное.
— Это разное, — соглашаюсь.
Отец смотрит на нас. С одного на другую. Уголки его рта ползут вверх.
— Неделя, — повторяет он. — Ты принимаешь условие, Родион?
— Это опять шантаж.
— Это опять условие.
— Хорошо, — говорю. — Неделя.
— Руками.
— Руками.
— И внутрь заходишь.
— Захожу.
Он кивает. Протягивает мне руку. Сухую, лёгкую. Пожимаю.
— Договор дороже денег, — говорит отец. — Ты у меня юрист, ты знаешь.
* * *
Отец уходит пить чай с Зоей Тихоновной. Мы остаёмся в оранжерее вдвоём.
Лада собирает чертежи. Складывает. Руки двигаются быстро, резко, бумага шуршит.
— Вы злитесь, — говорю.
— Я работаю.
— Вы злитесь и работаете.
— Я умею совмещать.
Она скручивает ватман в трубку. Перетягивает резинкой. Резинка лопается, бьёт её по пальцам.
— Чёрт.
— Дайте.
— Не надо.
Я забираю трубку из её рук. Держу, пока она ищет другую резинку в карманах. Карманов много. Резинки нет ни в одном.
— Вы правда рассказали ему про Гордеева? — спрашивает она, не поднимая глаз.
— Правда.
— Зачем?
— Он должен был знать.
— Это моё решение. Моя работа. Моя жизнь, в конце концов.
— Вы приняли решение?
Она замирает. Рука в кармане.
— Нет.
— Тогда я рассказал о предложении. Решения не было.
— Вы юрист до мозга костей.
— Я ваш… — останавливаюсь. Ваш кто? Сосед? Заказчик? Помощник на неделю? — Я здесь живу. Мне не всё равно, кто здесь будет работать.
— Через неделю здесь никто не будет работать. Вы скажете «хочу», и Гордеев закатает всё в газон.
— Вы уверены, что я скажу «хочу»?
Она поднимает глаза. Наконец.
— А вы — нет?
Я молчу.
Она находит резинку. В нагрудном кармане комбинезона. Забирает у меня трубку. Пальцы задевают мои. Шершавые, в зелёной краске, тёплые.
— Неделя, Родион, — говорит она. — Посмотрим, на что вы способны руками.
— А вы?
— Что я?
— Вы дадите ответ Гордееву через неделю?
Она прижимает трубку ватмана к груди.
— Вот через неделю и узнаете.
* * *
Вечером отец уезжает. Отказывается ночевать. Говорит — в доме ему тяжело, во флигеле все комнаты заняты.
Я провожаю его до такси. Он садится. Опускает стекло.
— Родя.
— Что?
— Она хорошая.
— Ты уже говорил.
— Говорю ещё раз. Ты не услышал.
Такси уезжает. Я стою у ворот. Скрипят петли — Лада всё ещё не смазала. Записала, наверное, в свой блокнот. «Ворота — смазать». Вместе с «Г. — у двери».
Иду обратно по аллее.
У флигеля на скамейке сидит Зоя Тихоновна. Лущит горох в миску. Рано ещё для гороха, магазинный, наверное.
— Уехал? — спрашивает.
— Уехал.
— Похудел он.
— Я видел.
— Вы ему таблетки купите. Те, от сердца. У него кончаются, он стесняется сказать.
— Почему мне не сказал?
— А вы спрашивали?
Я останавливаюсь.
— Зоя Тихоновна, ключ от подсобки. Вы знали, где он?
— Знала.
— И молчали.
— Велено было.
— Двадцать лет?
— Двадцать лет, Родион Ильич. Я человек подневольный. — Она бросает стручок в ведро. — А теперь вот вы знаете. И что?
— Не знаю.
— Вот и я двадцать лет не знала. Носила в себе. Тяжело носить, Родион Ильич. Ой, тяжело.
Телефон вибрирует в кармане. Рядом с лентами.
Мама.
— Да.
— Отец был у тебя?
Голос ровный. Ледяной.
— Был.
— Зачем?
— Посмотреть оранжерею.
— И?
— Он дал мне неделю. Подумать.
— Подумать о чём, Родион?
— О продаже.
Тишина. Такая плотная, что я слышу, как стрекочет кузнечик в траве у аллеи.
— Он дал тебе неделю, — говорит мать. — Подумать. Двадцать лет он думает, Родион. Двадцать лет я жду, что этот дом перестанет существовать. И вот покупатель есть. Деньги есть. Ты есть. А он даёт тебе неделю.
— Мама…
— Половина усадьбы моя. По закону. Совместно нажитое. Мне Ксения Олеговна вчера подтвердила.
Ксения Олеговна — её адвокат. Двадцать лет ведёт её дела. Ни одного не проиграла.
— Мама, что ты задумала?
— Ничего, сынок. Просто говорю. Чтобы ты знал.
— Что знал?
Пауза. Короткая.
— Если ты не продашь, — говорит мать спокойно, — продам я.
Глава 11. Ремонт по правилам
— Мать продаст свою половину.
Он говорит это в семь утра. Стоит в дверях оранжереи — то есть внутри. На шаг внутри. В старых джинсах, в серой футболке, в рабочих ботинках. Ботинки новые, с биркой на шнурке.
Я опускаю банку с грунтовкой.
— Доброе утро, — говорю.
— Доброе. Вы слышали?
— Слышала. Что значит — свою половину?
— Совместно нажитое имущество. Она может выделить долю и продать её отдельно.
— Гордееву?
— Кому угодно.
— Половину оранжереи? Он что, распилит её по оси?
Он моргает. Потом уголок рта дёргается.
— Юридически — да.
— Прекрасно. Камелии ему, лимоны вам.
— Лада. Это серьёзно.
— Я знаю, что серьёзно. — Ставлю банку на ящик. Вытираю руки ветошью. — Поэтому шучу. Мне так легче.
— А мне нет.
— А вам как легче?
Он думает. Честно думает, морщит лоб.
— Не знаю, — говорит. — Работать, наверное.
— Тогда работайте.
Я протягиваю ему шпатель.
Он смотрит на шпатель. Потом на меня.
— Что с ним делать?
— Счищать ржавчину. Северная стойка, от пола до двух метров. Потом шкуркой. Потом обезжириваем, потом я грунтую.
— Я юрист, Лада.
— А я ландшафтный архитектор. И что? Я вчера стёкла резала. Вы сегодня ржавчину. Отец ваш сказал — руками.
— Отец сказал — внутри.
— Вы внутри. Видите? Пол под ногами. Купол над головой. Поздравляю.
Он оглядывается. На купол, на стены, на пол. Медленно, по очереди. Заметил, где стоит. Сейчас, на четвёртой неделе жизни здесь, наконец заметил.
— Почему я счищаю, а вы грунтуете?
— Потому что грунтовать надо уметь.
— А счищать?
— А счищать надо хотеть.
Он берёт шпатель. Подходит к стойке. Примеряется. Скребёт.
Ржавчина сыплется ему на ботинки. Рыжая пыль.
— Бирку срежьте, — говорю.
— Что?
— На шнурке. Бирка. Магазинная.
Он смотрит вниз. Краснеет. Сорок два года, юрист, девелопер — краснеет до ушей.
Отворачиваюсь. Улыбаюсь в ветошь.
* * *
Через два часа у него стёрты ладони.
— Перчатки, — говорю.
— Не нужны.
— Нужны. Вы себе руки сотрёте до мяса.
— У меня есть.
— Где?
Он молчит. Показывает на перчатки, торчащие из кармана моей куртки. Кожаные, мужские. Ильи Петровича.
— Это ваши, — говорит.
— Это вашего отца.
— Он вам отдал.
— Зоя Тихоновна отдала.
— Значит, ваши.
Я стаскиваю перчатки. Протягиваю.
— Берите.
— Я не ношу чужие…
— Чужие кружки. Я помню. Перчатки — не кружки. И они не чужие. Они вашего отца.
Он берёт. Натягивает. Ему впору — точно по руке. На мне болтались.
Он сжимает и разжимает пальцы. Смотрит на них. Долго.
— Он в них яблони стриг, — говорит тихо. — Со старым садовником. Я маленький был, стоял рядом. Мне давали держать лестницу.
— А потом?
— А потом перестал стричь.
— Когда?
— Давно.
Я больше не спрашиваю. Он снова скребёт.
* * *
Вечером второго дня он снимает футболку у колонки во дворе. Моет голову под струёй, шею, плечи. Вода ледяная, он шипит.
Я вижу шрам. Снова. Белый полукруг на лопатке.
— Откуда? — спрашиваю. Не успеваю остановиться.
Он выпрямляется. Вода течёт по спине.
— Что откуда?
— Шрам.
— Детство.
— Упали?
— Порезался.
— Обо что?
— О сваю. Под мостиком.
Тишина. Колонка булькает, вода уходит в сток.
— Здесь? — спрашиваю. Тихо.
— Здесь.
— Сколько вам было?
— Двадцать два.
— Это не детство, Родион.
— Для меня — детство.
Он берёт полотенце с колонки. Вытирается. Долго, тщательно, лицо прячет в ткань.
— Вы хотели спросить, — говорит из-под полотенца. — Спрашивайте.
— Не буду.
— Почему?
— Зоя Тихоновна просила не толкать.
Он опускает полотенце. Смотрит на меня.
— Она вам это сказала?
— Сказала, вы цапля. На одной ноге.
Он фыркает. Громко, по-конски.
— Цапля, — повторяет. — Двадцать лет цапля.
— Можно я не буду толкать? Я просто постою рядом. На случай, если вы решите встать на вторую.
Он молчит долго.
— Стойте, — говорит наконец.
* * *
На третий день мы ругаемся из-за цвета.
— Белый, — говорит он.
— Зелёный.
— Белый. Светлее, воздушнее. Все оранжереи сейчас белые.
— Все оранжереи сейчас из поликарбоната. А эта — тысяча восемьсот девяносто шестого года. Под слоями краски — зелёный. Я соскоблила, видела. RAL шесть ноль ноль девять. Ну, близко к нему.
— Мне не нравится этот зелёный.
— Вам не должен нравиться. Он должен быть историческим.
— Историческим для кого?
— Для каркаса.
— Каркас не обидится.
— Каркас — нет. Я обижусь.
— Я заказчик.
— Вы помощник на неделю. Заказчик — ваш отец. А ваш отец сказал: «Как было».
Он кладёт кисть. Вытирает лоб тыльной стороной перчатки. На лбу остаётся рыжая полоса.
— Сколько стоит ваш исторический зелёный?
— Четыреста за литр.
— А белый?
— Двести восемьдесят.
— На весь каркас — литров сто?
— Сто двадцать.
— Это четырнадцать тысяч разницы.
— Это зелёный, Родион.
— Это четырнадцать тысяч.
— Вы мне вчера сэкономили на стекле восемьдесят. Позвонили своему тверскому поставщику. Я видела счёт.
Он замирает.
— Вы смотрели мою почту?
— Счёт пришёл мне. Поставщик в копию поставил. Видимо, решил, что мы… — я сбиваюсь, — что мы вместе работаем.
— Мы вместе работаем.
— Неделю.
— Неделю, — соглашается он. — Ладно. Зелёный.
— Правда?
— Восемьдесят минус четырнадцать — шестьдесят шесть. Я всё равно в плюсе.
Я смеюсь. Он смотрит на меня, и в глазах что-то теплеет.
— Вы смеётесь, когда выигрываете, — говорит.
— А вы считаете, когда проигрываете.
— Я не проиграл. Я уступил.
— Это разное?
— Совсем разное.
* * *
На четвёртый день он чинит ступень.
Я не прошу. Выхожу утром из флигеля — а он на крыльце большого дома. На коленях. В руках гвоздодёр. Третья ступень снята, лежит на гравии, гнилая, рыжая, разломанная пополам.
Рядом — новая доска. Светлая, пахнет сосной.
— Вы что делаете? — спрашиваю.
— Ступень.
— Сами?
— Сам.
— Вы умеете?
— Нет.
— Тогда зачем?
Он поднимает голову. Солнце сбоку, лицо в тени.
— Вы в первый же день сказали — гнилая. Я на ней каждое утро стою. Надоело.
— Могли бы Фёдора позвать.
— Фёдор опять что-нибудь утащит на заточку.
Я сажусь на нижнюю ступень. Рядом с пионами. Бутоны уже тугие, круглые, с проблеском розового на макушке. Неделя — и раскроются.
Я их не трогаю. Даже не смотрю на них долго. Правило.
— Давайте помогу, — говорю.
— Держите доску.
Держу. Он забивает гвозди. Мажет по первому. Шипит. Бьёт по второму — ровно. По третьему — ровно.
— Получается, — говорю.
— Не говорите под руку.
— Вы сами говорите под руку. Постоянно.
— Это другое.
— Это то же самое.
Последний гвоздь. Он выпрямляется. Встаёт на новую ступень. Переносит вес. Доска не скрипит.
— Вот, — говорит.
— Вот, — соглашаюсь.
Он смотрит на меня сверху. Я снизу. Пионы рядом.
— Лада.
— Что?
— Мама в детстве ругалась на эту ступень. Каждую весну. Отец обещал починить. Так и не починил.
— Теперь починили вы.
— Теперь починил я.
Он спускается. Садится рядом. Плечом к плечу. Пахнет сосновой стружкой, потом, ржавчиной. Нормальным мужчиной пахнет. Работавшим.
— Гордеев звонил, — говорит он вдруг.
— Вам?
— Вам. Вчера. Вы не взяли трубку, он перезвонил мне. Спрашивал, передал ли я вам, что контракт готов.
— Передали?
— Передаю.
— Спасибо.
— Вы прочитаете?
— Прочитаю.
— И?
— И подумаю.
Он кивает. Смотрит на пионы.
— В Звенигороде пионов нет, — говорит. — Я проверял. Там липы и лиственницы.
— Вы проверяли питомники Звенигорода?
— Я проверяю всё.
— Зачем?
Он не отвечает.
Мы сидим. Ничего не говорим.
Зоя Тихоновна выглядывает из окна флигеля. Видит нас. Исчезает. Окно тихо закрывается.
* * *
На шестой день мы красим купол.
Леса до самого верха, шаткие, скрипучие. Он наверху, я на среднем ярусе. Подаю банку.
— Ещё, — говорит.
Подаю.
— Кисть упала.
— Куда?
— Вниз.
— Зачем вы её уронили?
— Я её не ронял. Она сама.
— Кисти сами не падают.
— Эта — круглая.
Я замираю. Поднимаю голову. Он смотрит на меня сверху, совершенно серьёзно, и только глаза смеются.
— Это моя шутка, — говорю. — Про рулетку.
— Теперь моя.
— Вы украли шутку.
— Позаимствовал. Не спросив. Как Фёдор.
Я начинаю хохотать. Громко, некрасиво, до слёз. Держусь за стойку лесов, чтобы не свалиться. Он смеётся тоже — тихо, хрипло, в плечо, и банка в его руке качается, и зелёная краска плещет через край.
Прямо ему на голову.
Мы замираем.
Капля ползёт по его виску. Зелёная, густая. Исторический зелёный. Четыреста за литр.
— Родион, — шепчу.
— Не говорите ничего.
— Вы зелёный.
— Я знаю.
— Исторически зелёный.
— Лада.
Я падаю на доски лесов и смеюсь так, что болит живот.
— Это не смешно, — говорит он сверху. Капля доползает до подбородка.
— Это очень смешно.
— У меня совещание по видео в три.
— Скажете, что новый корпоративный стиль.
— Лада.
— Исторический корпоративный стиль.
— Я сейчас спущусь.
— Спускайтесь. Я вас ацетоном оттирать не буду.
— Будете.
— С чего вы взяли?
— С того, что Зоя Тихоновна в райцентре, а сам я затылок не вижу.
Вечером я оттираю его затылок ацетоном. На кухне флигеля, он сидит на табуретке, я стою сзади. Волосы у него жёсткие, густые, седые у висков. Под моими пальцами он сидит неподвижно, не дышит почти.
— Больно? — спрашиваю.
— Нет.
— Вы не дышите.
— Ацетон воняет.
— Это правда.
Неправда. Мы оба знаем.
* * *
Вечером седьмого дня спускаемся с лесов. Купол готов. Стойки готовы. Солнце садится в новые стёкла, и вся оранжерея горит — изнутри, медным, рыжим, зелёным.
Он стоит посередине. Внутри. Задрав голову.
— Красиво, — говорит.
— Я говорила.
— Вы говорили.
Я стягиваю рабочую перчатку. Свою, тканевую. Пальцы ноют, распухли.
Тру руки. Особенно правую. Безымянный палец. Привычка.
— Лада.
— А?
Он смотрит на мою руку.
На безымянный палец. Там, у основания, тонкая полоска. Светлее остальной кожи. Загар её не берёт. Земля в неё не въедается.
След.
Я убираю руку за спину. Поздно.
— Вы говорили — три года, — говорит он тихо.
— Три года.
— А след свежий.
Я молчу.
— Вы его носили, — говорит Родион. — Кольцо. Долго носили. Уже после.
Горло сжимается. Я смотрю на пол. На зелёные капли на плитке.
— Носили? — спрашивает он ещё тише.
Глава 12. Покупатель с улыбкой
— Носила, — говорю.
Голос выходит сиплый. Я откашливаюсь.
— Два года после развода. На этой руке. Сняла в марте.
— В марте, — повторяет Родион.
— Шестого.
Он поднимает глаза. Понимает.
— В день, когда подписали договор с отцом.
— Подписала. Пришла домой. Посмотрела на руку. Сняла и положила в коробку с семенами. Там и лежит, между астрами и бархатцами.
— Почему тогда?
— Потому что в первый… — я обрываю себя. — Потому что тогда меня кто-то выбрал. Не за удобство. За работу. За то, что я умею. Ваш отец позвонил и сказал: «Мне нужны именно вы». Шестнадцать лет помнил какую-то студентку с пионами. Мне никто такого не говорил. Ни разу.
Родион молчит. Смотрит на мою руку за спиной. Я так и держу её там, сжатую в кулак.
— Покажите, — говорит он.
— Зачем?
— Покажите.
Я вынимаю руку из-за спины. Медленно. Он берёт её. Двумя пальцами за запястье, осторожно. Поворачивает ладонью вниз.
Большой палец проводит по светлой полоске. Один раз. От края до края.
Кожа там тонкая. Чувствительная. По руке до локтя бежит ток.
— Заживёт, — говорит он.
— Это не рана.
— Всё заживает. Загар возьмёт. Месяц, два.
— Вы-то откуда знаете?
Он отпускает мою руку.
— Читал, — говорит. — Где-то.
И уходит из оранжереи. Медленно. Не оборачиваясь.
Я стою с горящим пальцем.
Тру его о комбинезон. Не помогает. Дую на него, как в детстве на ссадину. Тоже не помогает.
— Дура, — говорю себе вслух.
Ласточка под куполом отвечает писком. Согласна, видимо.
* * *
Утром восьмого дня у ворот снова чёрный внедорожник.
— Родион не говорил, что вы приедете, — говорю.
Матвей выходит из машины. Сегодня в джинсах и в льняной рубашке. В руках коробка с тортом, бутылка вина, букет. Белые розы.
— Родион не знал, — улыбается он. — Я сюрприз.
— Вы торт.
— Я с тортом. Это разное.
Вот привязалось это «разное». Скоро вся Тверская область начнёт так говорить.
— Букет вам, — Матвей протягивает розы.
— Мне?
— Вам. Вы же не взяли трубку. Пришлось лично.
Розы пахнут магазином. Холодильником. Я держу их, как держат чужого ребёнка, на отлёте.
— Спасибо.
— Родион дома?
— В оранжерее. Пионы в кадки пересаживает.
— Родион? Пионы? — Матвей хохочет. — Вот это я посмотрю.
Мы идём к оранжерее. Родион стоит на коленях у южной стены. Перед ним три кадки и три саженца древовидных пионов из Тулы, в горшках, с сухими деревянными веточками и первыми листьями. Руки по локоть в земле.
Он поднимает голову. Видит Матвея. Видит розы у меня в руках.
Лицо закрывается. Я это вижу — так закрывают ставни. Створка, вторая, щеколда.
— Матвей, — говорит он.
— Родион! Ну ты даёшь. Фотографию можно? Для истории?
— Нельзя.
— Жалко. — Матвей присаживается рядом на корточки. — Это что за палки?
— Древовидные пионы, — говорю. — Сорт «Хуан Гуань». Жёлтые.
— Палки за сколько?
— Двенадцать тысяч штука.
— Палки по двенадцать тысяч! Лада, вы опасная женщина.
— Это не палки. Это кустарник. Он будет жить сто лет.
— А мы?
— А мы — как получится.
Родион утрамбовывает землю вокруг саженца. Сильно, обеими ладонями.
— Не так сильно, — говорю. — Корни задушите.
Он останавливается. Убирает руки. Смотрит на свои пальцы в земле.
— Я не умею мягко, — говорит.
— Научитесь.
Матвей переводит взгляд с меня на него. Улыбается шире.
— Ой, — говорит он. — Ой, Родион.
— Что «ой»?
— Ничего. Розы где поставить, Лада? Завянут.
Розы я так и не ставлю.
* * *
Ужин накрывает Зоя Тихоновна. Во флигеле, на кухне. Матвей сам попросил — сказал, в большом доме слишком торжественно, а он человек простой.
Простой человек в часах за три миллиона.
— Зоя Тихоновна, — шепчу у плиты, пока мужчины моют руки. — Помочь вам?
— Тарелки неси. И глаза опусти.
— Почему?
— Горят они у тебя. Покупатель приметил. Не надо ему.
— Ничего у меня не горит.
— Ну-ну, — Зоя Тихоновна суёт мне стопку тарелок. — Неси, говорю.
Родион сидит во главе стола. Чистый, выбритый, в белой рубашке. Галстука нет. Вымыл руки, но под ногтями всё равно земля. Я вижу. Я одна, наверное, вижу.
— Ну, Родион, — Матвей разливает вино. — Илья Петрович звонил мне вчера. Сказал, завтра ты ему даёшь ответ.
— Даю.
— И?
— Завтра и узнаешь.
— Вот вредный, — смеётся Матвей, поворачиваясь ко мне. — Он всегда такой?
— Всегда, — говорю.
— А вы как с ним работаете?
— Терплю.
— А он?
— Он тоже терпит.
Родион поднимает бровь. Режет мясо. Нож скрипит по тарелке.
— Лада у нас терпеливая, — говорит он. — За неделю научила меня держать шпатель. И ступени чинить.
— Вы чинили ступени? — Матвей таращит глаза. — Сам?
— Сам.
— Слушай, я тебя не узнаю. Ты в пятнадцатом году на объект в Химках в бахилах заходил.
— В шестнадцатом.
— Тем более.
Матвей отпивает вина. Смотрит на меня поверх бокала. Взгляд тёплый, оценивающий, долгий.
— Это она тебя так, — говорит он Родиону. Не мне. — Она умеет. Я вижу.
— Что умеет? — спрашиваю.
— Заставлять мужчин работать руками.
— Это называется субподряд, Матвей Львович.
Он хохочет. Хлопает ладонью по столу. Бокалы звенят.
— Нет, Родион, ты только послушай. Субподряд! Лада, я серьёзно. Вы чудо. Мои архитекторы мне за год столько не наговорили, сколько вы за сорок минут. Я им показал запись — у них лица вытянулись.
— Какую запись? — Родион перестаёт резать.
— Мои ребята снимали. Для презентации. Лада там у каркаса, рассказывает про клеймо. Готовый ролик, честное слово. Я его совету директоров показал.
— Вы меня снимали? — спрашиваю.
— Немножко.
— Не спросив.
— Простите. Профессиональная деформация. Я всё снимаю, что хочу купить.
Тишина.
Зоя Тихоновна у плиты замирает с половником.
Родион кладёт нож. Аккуратно. Параллельно вилке.
— Матвей, — говорит он спокойно. — Лада не продаётся.

