
Полная версия:
Хирург. Скальпель в твоё сердце.
Она молчит секунду. Я вижу, как она считает.
— В субботу я дежурила консультантом. Сафронов дестабилизировался, я осталась на ночь. Спала в ординаторской. Сумка висела на стуле.
— Сколько часов?
— С двух до шести.
— То есть четыре часа сумка висела в ординаторской одна, — говорит Курбатов.
— В ординаторской, где спала я.
— Вы спали, — уточняет Курбатов. — Значит, одна.
Максим сидит справа от Михаила Петровича. Серый. Смотрит на её сумку. На красный шнурок. Отводит глаза.
Я стою у окна. Меня опять никто не звал. Меня опять никто не выгнал. Михаил Петрович давно махнул на меня рукой — как на погоду.
— Инна, — говорит Михаил Петрович, — полтора миллиона. Левосимендан. Он в Москве по аптекам не лежит. Его перепродают по клиникам из-под полы. Кто-то знал, что брать.
— Я знаю, что брать, — говорит Инна. — Я его заказывала.
— Вот именно.
— Михаил Петрович. Зачем мне красть препарат из своего сейфа? Своим ключом? Через три дня после подставы с моим логином?
— Не знаю, — честно говорит он. — Курбатов. Кабинет.
* * *
Её кабинет. Девять квадратных метров. Стол, шкаф, кушетка, фикус. На подоконнике чашка с отбитой ручкой и мой картонный стакан из автомата. Пустой.
Курбатов открывает ящики. Медленно, двумя пальцами, по одному. Инна стоит у стены. Руки в карманах пальто.
Первый ящик. Ручки, бланки, зарядка.
Второй. Истории болезни, стопка.
Третий.
Курбатов замирает.
— Миша.
Михаил Петрович наклоняется. Максим за его плечом.
Три пустых флакона. Стекло, жёлтые колпачки сорваны. Под ними смятая коробка с синей полосой. Левосимендан, двенадцать с половиной миллиграммов.
— Это не моё, — говорит Инна.
Голос у неё ровный. Ровнее моего пульса.
— В вашем столе, — говорит Курбатов.
— В моём столе. Кабинет не запирается с сентября. Замок сломан. Заявка у вас, Андрей Олегович.
— Это ничего не меняет.
— Это меняет всё.
Михаил Петрович выпрямляется. Смотрит на флаконы. Потом на Инну. Долго.
— Пропуск, — говорит он.
— Михаил Петрович…
— Пропуск, Инна. До окончания проверки ты в клинике не появляешься. Совсем. Консультации и обходы тоже. Ларин примет дела. Если к пятнице ничего не прояснится, я передаю материалы в страховую и в Минздрав. С приказом об увольнении.
Она достаёт из кармана пропуск на синей ленте. Кладёт на стол рядом с флаконами.
Максим смотрит на пропуск. У него дёргается уголок рта. Ямочка. Только сейчас она уходит вниз, а не вверх.
— Михаил Петрович, — говорю я.
— Не сейчас, Роман.
— Витя в здании. С восьми утра. Логи за прошлую неделю.
Михаил Петрович поворачивается.
— Где он?
— В серверной. Ждёт Курбатова. Как договаривались.
— Пошли.
Они выходят. Максим за ними, не глядя на жену. Инна остаётся у стола, рядом с флаконами и пропуском.
— Иди домой, — говорю я.
— Я посмотрю логи.
— Тебя туда не пустят. Ты теперь посторонняя.
Она смеётся. Коротко, сухо.
— Посторонняя. Двенадцать лет в этом кабинете.
— Инна. Я посмотрю. Я тебе позвоню через час.
— Позвони через сорок минут.
— Почему?
— Через час я начну думать. Через сорок минут ещё нет.
Она берёт со стола свою чашку с отбитой ручкой. Подумав, берёт и мой пустой картонный стакан. Кладёт его в сумку.
— Зачем? — спрашиваю я.
— На память, — говорит она. Больше ничего не объясняет.
Она уходит. Я смотрю на фикус на подоконнике. Его никто не поливал неделю. Земля в трещинах.
Я поливаю его из графина.
* * *
Витя сидит перед монитором загорелый, облезлый, в шортах под халатом. Курбатов у него за плечом. Михаил Петрович в дверях. Максим остался наверху — «у меня совещание по закупкам».
— Ну? — говорит Михаил Петрович.
— Нету, — говорит Витя.
— Чего нету?
— Журнала нету. За прошлую неделю, с понедельника по пятницу. — Витя тычет в экран. — Вот. Ротация. Удалено вручную в субботу, в два тринадцать ночи. Через общую администраторскую учётку. С компьютера в приёмной главного врача.
Тишина. Гудят вентиляторы.
— Кто знает пароль от общей учётки? — спрашивает Михаил Петрович.
Витя смотрит на меня. Потом на Михаила Петровича. Потом в пол.
— Трое. Я. Вы. И Максим Андреевич.
— В субботу в два ночи я был на даче, — говорит Михаил Петрович. — Ты был в Анапе.
— Я был в Анапе, — кивает Витя. — На шезлонге. У меня фото есть.
— А в приёмной главного врача кто был в два ночи?
— Камеры в приёмной нет, — тихо говорит Курбатов. — Максим Андреевич в прошлом году снял. Сказал, неэтично, посетители.
Михаил Петрович медленно поворачивается ко мне.
— Роман. У тебя фотографии логов.
— Четыре. С часами на экране.
— Фотографии, — повторяет он. — Ты знаешь, что скажет любой юрист Миланы? Фотошоп. Ты знаешь, что скажет Максим? «Заславский влюблён в мою жену и подделал картинки».
— Он так скажет.
— А ты влюблён?
Витя перестаёт дышать. Курбатов кашляет.
— Это к делу не относится, — говорю я.
— Всё относится, Роман. — Михаил Петрович трёт глаза. — Мне нужен оригинал. Живой. Не картинка. Не флешка из твоего кармана. Иначе я Соболеву не вытащу. Я сам себя не вытащу.
Он уходит. Курбатов за ним.
Витя смотрит на меня из-под облезлого лба.
— Роман Сергеевич. Тут ещё один сервер есть.
— Какой?
— Видео. Видеорегистратор. Он отдельно стоит, вон, в углу, серая коробка. Камеры коридоров, парковки, лестниц. — Он понижает голос. — И ординаторских. После кражи телефонов в прошлом году поставили. Скрытые. В датчиках дыма. Про них знают четыре человека. Я, Палыч, Курбатов и монтажник.
— Соболев знает?
— Соболев подписывал смету, не читая. Он всегда подписывает, не читая.
— Пароль?
Витя краснеет.
— admin. И шесть единиц.
— Витя.
— Ну не успел я поменять. Год не успевал.
* * *
Сорок минут. Я звоню из подвала, у лестницы, где ловит одна полоска.
— Ну? — говорит Инна.
— Журнала нет. Удалён в субботу в два ночи. С компьютера в приёмной Максима.
Пауза. Я слышу, как она дышит. Ровно, на счёт.
— Он, — говорит она.
— Учётка общая. Пароль знают трое.
— Он, Рома. В два ночи в субботу он был у неё. Её квартира на Пресне. До клиники восемь минут.
— Откуда ты знаешь, где её квартира?
— Он мне сам сказал. В пятницу. Когда объявил, что переезжает.
— Инна. Это всё косвенное.
— Я знаю. — Голос садится. — Я двадцать лет ставлю диагнозы по косвенным. Хирургу не нужен вскрытый труп, чтобы знать, где аппендикс.
— Мне нужен, — говорю я. — Михаилу Петровичу нужен. Страховой нужен.
— Что ты собираешься делать?
— Останусь вечером.
— Зачем?
— Поработаю.
— Рома. Не делай глупостей.
— Я не делаю глупостей, Инна. Я делаю анализы. Иди поспи.
— Ты тоже.
— Я сплю четыре часа. Мне хватает.
— Врёшь.
— Вру, — соглашаюсь я.
* * *
Я остаюсь после работы. Сижу в кабинете до одиннадцати. Пишу заключения. Их никто не ждёт. Пью кофе. Слушаю, как пустеет здание.
В одиннадцать сорок Палыч уходит на обход третьего этажа. Я спускаюсь в подвал. Ключ с синей биркой у меня в кармане с утра. Витя забыл попросить обратно. Витя вообще много чего забывает.
Серая коробка в углу гудит и мигает.
admin. Шесть единиц.
Интерфейс старый, кривой, на английском. Я нахожу ординаторскую кардиохирургии. Суббота. Ночь.
Перематываю.
02:04. Инна входит, снимает халат, вешает сумку на спинку стула. Ложится на диван лицом к стене. Накрывается пледом.
02:30. Спит. Ноги поджаты. Рука под щекой.
Я смотрю на её руку под щекой. Слишком долго. Потом перематываю дальше.
03:12. Дверь открывается.
Женщина. Тёмные волосы под шапочкой. Белый халат анестезиолога. Хирургическая маска на лице. Она идёт тихо, на цыпочках, в белых сабо.
Подходит к стулу. Наклоняется. Расстёгивает боковой карман сумки.
Красный шнурок. Ключ.
Она выпрямляется. На секунду поворачивает голову к камере, к датчику дыма над дверью, не зная, что он смотрит. Поправляет маску. Тёмная прядь падает на висок. Она убирает её за ухо. На пальце кольцо. Два кольца.
Уходит.
03:31. Возвращается. Кладёт ключ обратно в карман. Застёгивает. Стоит над спящей Инной три секунды. Наклоняет голову. Изучает.
Потом уходит.
Я сижу в холодном подвале и смотрю на застывший кадр: тёмная фигура над спящей женщиной.
Руки у меня не дрожат. Руки у меня каменные. Я давно знаю: так у меня выглядит злость.
Я вставляю флешку. Копирую файл. Потом ещё раз, на вторую. Потом отправляю себе на почту. Потом фотографирую экран.
На кадре 03:12 в маске и шапочке не видно лица. Видно кольца. Видно прядь. Видно, как она поправляет маску левой рукой. Милана Игоревна — левша. Это я заметил на Ковалёве, когда она левой набирала норадреналин в шприц.
Этого мало. Это много.
* * *
Сокол. Час ночи. Четвёртый этаж. Свет горит.
Я звоню в дверь.
Открывает Галина Фёдоровна. Халат, очки на лбу. Смотрит на меня снизу вверх. Долго.
— Вы Роман, — говорит она.
— Роман.
— «Лендкрузер» под фонарём. С сигаретой.
— Курю. Бросаю.
— Плохо бросаете. — Она отходит от двери. — Инна. К тебе диагност.
Инна выходит из кухни. Свитер, тренировочные штаны, волосы распущены. Распущенные я их не видел никогда. Светлые, до лопаток.
Я забываю, зачем пришёл. На полсекунды.
— Рома? Что случилось?
— У меня есть видео.
Она замирает.
— Какое видео?
— Суббота. Три двенадцать ночи. Ординаторская. Твоя сумка. Красный шнурок.
Галина Фёдоровна за моей спиной тихо закрывает дверь на цепочку.
— Кто? — спрашивает Инна.
— Ты знаешь кто.
— Её видно?
— Видно руки. Кольца. Прядь. Лица нет. Маска.
Инна закрывает глаза. Открывает.
— Этого мало.
— Знаю. — Я достаю из кармана флешку и кладу ей в ладонь. Её пальцы холодные. — Поэтому у меня есть план. Но тебе он не понравится.
— Говори.
— Завтра ты едешь в клинику. Пропуск не нужен. Через приёмное, Палыч пропустит. И тебе придётся надеть белый халат.
— Белый? Я хирург, Рома. Я ношу синий.
— Завтра ты носишь белый, — говорю я. — Как она.
Глава 9. Шантаж
— Как она?
Белый халат. Анестезиологический, с синей окантовкой по вороту. Мамин ноутбук на кухонном столе, клеёнка в клетку, три чашки. Кадр 03:12 застыл на экране. Тёмная фигура наклоняется над моей сумкой.
— Как она — что? — переспрашивает Роман.
— Как она ходит. Покажи ещё раз.
Он нажимает пробел. Фигура идёт к стулу. Мягко, с носка. Бёдра чуть вперёд.
— Ещё.
— Инна, ты смотрела шесть раз.
— Седьмой.
Мама ставит перед Романом тарелку с сырниками. Час ночи. Сырники вчерашние, разогретые.
— Ешьте. Вы с утра ничего не ели.
— Откуда вы знаете?
— У вас под глазами написано. — Мама садится. — Я терапевт. Сорок лет.
Роман смотрит на сырники. Берёт один рукой. Ест молча. Мама удовлетворённо кивает.
— Рома, — говорю я. — Я еду к Михаилу Петровичу. Утром. С этим.
— Нет.
— Почему?
— Потому что лица нет. — Он вытирает пальцы салфеткой. — Маска, шапочка. Кольца — у половины клиники кольца. Левша — Милана скажет: правой не дотягивалась, сумка неудобно висела.
— Она взяла мой ключ. Ночью. Пока я спала.
— Она скажет: ты сама попросила.
— Я спала, Рома.
— Ты проснулась, — говорит он ровно, голосом чужого адвоката. — В три ночи. Попросила её сходить в отделение за документами Сафронова, ключ от кабинета в сумке. Она взяла и принесла. Потом ты снова уснула и ничего не помнишь. Ты пять суток не спишь. У тебя стресс, развод, отстранение. Твой муж уже сказал Михаилу Петровичу, что ты нестабильна. Кто ей поверит? Все.
Я смотрю на экран. Тёмная фигура над спящей женщиной. Над мной.
— А сейф? Ключ от кабинета и ключ от сейфа на разных шнурках.
— На видео не разобрать, какой шнурок. Красный. В темноте любой красный.
— А флаконы в моём столе?
— Ты их туда положила. Месть. Психоз. — Он смотрит на меня. — Я тебе говорю, как скажет её юрист. Я в это не верю.
— Знаю.
— Видео доказывает одно: она была в ординаторской и брала ключ. Подлог в карте оно не доказывает. Логи стёрты. Мои фото — картинки. Её слово против твоего. Её слово плюс слово главного врача.
Мама подливает чай.
— Значит, нужна вторая картинка, — говорит она.
Роман поворачивает к ней голову.
— Галина Фёдоровна, вы мой план украли.
— Я его не крала. Я его на вашем лице прочитала. — Она отпивает чай. — Говорите уже. Инна извелась.
Роман кладёт ладони на клеёнку.
— Видеорегистратор. Пароль admin и шесть единиц. Про скрытые камеры знают четверо. Завтра я при Милане скажу Вите: проверь архив ординаторских за субботу. Громко. В коридоре. Она услышит.
— И пойдёт стирать.
— Пойдёт стирать. Ночью. Через общую учётку или прямо через регистратор. — Он кивает. — А Витя сегодня поставил в серверной ещё одну камеру. Простую, на флешку. Автономную. Про неё знаем Витя и я. Теперь ты.
— И мама.
— И Галина Фёдоровна.
— Я никому, — говорит мама. — Я уже сорок лет никому.
— А белый халат? — спрашиваю я.
— Ты будешь в клинике. Со мной. В моём кабинете, в диагностике. Тебя никто не должен узнать. Отстранённая заведующая в клинике — это повод тебя же и обвинить. Анестезиолог в маске — это мебель. Их сорок человек, они ходят по всем этажам, их никто не разглядывает.
— А если Палыч…
— Палыч знает. Палыч сказал: «За Соболеву я хоть в белом, хоть в розовом».
Я смеюсь. Мокро. Мама протягивает мне салфетку, не глядя.
— Рома. Почему ты это делаешь?
Он молчит. Смотрит на сырник.
— Я уже говорил, — отвечает он наконец. — Редкость надо беречь.
В два часа ночи я провожаю его до двери. Мама демонстративно гремит посудой на кухне.
— Халат, — говорит он и достаёт из пакета свёрток. — Сорок шестой. Я угадал?
— Сорок четвёртый.
— Значит, будет свободно. Тебе пойдёт.
— Белый мне не идёт. Я в нём бледная.
— Ты в любом бледная, Инна. Ты двенадцать лет не видела солнца.
— Видела. В Гаграх.
— Это не считается. — Он надевает куртку. В прихожей тесно, вешалка, зеркало, мамины сапоги. Он стоит слишком близко. От него пахнет сигаретами и сырниками. — Завтра в восемь у приёмного. Маску возьми свою, у тебя лицо слишком узнаваемое.
— Что в нём узнаваемого?
— Всё.
Он уходит. Я стою в прихожей с белым халатом в руках. Мама выглядывает из кухни.
— Сорок шестой, — говорит она. — Мужчина угадал размер на два больше. Это хорошо. Значит, он смотрел на тебя, но не разглядывал.
— Мам.
— Что мам? Я терапевт. Я наблюдаю.
* * *
Утром звонит Максим.
— Ин. Нам надо поговорить. Лично.
— Я отстранена. Пропуска нет.
— Я выписал тебе разовый. На одиннадцать. Палыч в курсе.
— О чём говорить?
— О будущем. — Пауза. — Твоём.
— У меня есть будущее?
— Пока есть. Приезжай, Ин. Пожалуйста.
— Почему пожалуйста?
— Потому что потом я уже просить не буду.
Гудки.
* * *
В приёмной Лида отводит глаза. На диване для посетителей сидит Милана. Нога на ногу, телефон в руке, на запястье тонкий браслет с бриллиантовой дорожкой. Новый.
— Инна Валерьевна, — она поднимает глаза. — Пришли попрощаться?
— Пришла поговорить.
— С Максимом? — Она улыбается. — Он сегодня неважно себя чувствует. Не расстраивайте его, ладно? Ему вредно.
— Что ему вредно?
— Вы, — говорит Милана ласково. — Вы ему вредны, Инна Валерьевна. Как сахар диабетику.
— Красивый браслет.
— Подарок. — Она поворачивает запястье к свету. — К УЗИ.
Лида кашляет в кулак и открывает мне дверь.
Кабинет главного врача. Я здесь была сотни раз. С отчётами, с жалобами, с кофе в девять вечера, когда он засиживался над сметами и я сидела рядом на подлокотнике. Сейчас я стою у двери.
— Садись, Ин.
— Постою.
— Все сегодня стоят, — улыбается он. Улыбка серая. — Михаил Петрович стоит, Курбатов стоит. Один я сижу. Колено.
Он трёт колено. Потом грудь, слева, под галстуком. Кривится.
— Что с тобой?
— Изжога. Мила кормит меня какими-то витаминами. От них изжога.
На столе баночка. Белая, этикетка содрана. Рядом спрей нитроглицерина.
— Нитроспрей тоже от изжоги?
— Это так. На всякий. — Он отодвигает баночку и спрей к краю стола. — Ин. Я не об этом.
— Говори.
Он складывает пальцы домиком. Жест Михаила Петровича. Он перенял его лет пять назад.
— Предложение. Простое. Ты пишешь заявление по собственному. Сегодня. Михаил Петрович его подпишет, он только рад будет. Проверку по сейфу закрываем. Недостачу спишем на пересортицу. Страховая ничего не узнает. Минздрав ничего не узнает.
— А Ковалёв?
— Ковалёв жив. Ковалёва выписываем в четверг. Карту поправим.
— Поправим, — повторяю я.
— Технически. Отменим назначение задним числом. Как техническую ошибку системы. — Он смотрит мне в глаза. — Ты уходишь чистой. С рекомендацией. Я сам позвоню в Бакулевский, там Арефьев меня должен. Тебя возьмут. Не заведующей, но возьмут.
— А квартира?
— Квартира твоя. — Он говорит быстро, заученно. — Я выпишусь. Ипотеку буду платить сам до конца. Дача тоже твоя. Машина. Половина счёта. Мне ничего не надо.
— Щедро.
— Я не хочу тебя топить, Ин.
— А Милана?
— Мила отзовёт заявление о клевете. Я с ней договорился.
— Договорился, — повторяю я. — А что Милана получает?
Он молчит.
— Отделение, — говорю я.
— Ларин будет заведующим. Формально.
— А фактически — она. Ординатор-анестезиолог, двадцать восемь лет, будет руководить кардиохирургией через спину Ларина.
— Ин, это уже не твоё дело.
— Это моё дело, Максим. Это двенадцать лет моего дела. Это сорок три человека, я их всех учила держать иглодержатель. Это Ковалёв с внучкой Варей. Это Гаврилова, Сафронов, все, кто лежит сейчас на третьем этаже. Это моё.
— Ты больше не можешь их защитить. — Голос твердеет. — Ты отстранена. У тебя пустые флаконы в столе. У тебя подпись под нитропруссидом. У тебя ничего нет, Инна. Ничего. Я тебе предлагаю выйти отсюда с достоинством. Другие бы не предлагали.
— Другие бы не подставляли.
Он вздрагивает. Снова трёт грудь.
— Я тебя не подставлял.
— Сброс пароля в двадцать один сорок два. Под твоим логином.
Тишина. Он медленно опускает руки на стол.
— Откуда ты…
— Неважно. И журнал в субботу в два тринадцать. Через общую учётку. Из твоей приёмной. Пока я спала в ординаторской на диване.
Лицо у него сереет. От лба к подбородку. Второй раз в жизни я это вижу.
— Это ничего не доказывает, — говорит он тихо.
— Пока.
— Ин. — Он встаёт. Опирается о стол. — Я прошу тебя. Как человека. Как мужа, пятнадцать лет. Подпиши заявление. Уйди тихо. Это лучшее, что я могу для тебя сделать.
— Нет.
— Подумай.
— Я подумала. Ночью. Под сырники. — Я смотрю на него. — Нет, Максим. Я остаюсь. Я буду драться. До пятницы, до Минздрава, до суда, если надо.
Он смотрит на меня долго. Потом садится. Тяжело. Достаёт из баночки две белые таблетки, кидает в рот, запивает водой из графина. Морщится.
— Хорошо, — говорит он ровно. Почти ласково. — Ты сама напросилась, Ин.
— Я слушаю.
— Завтра на твоём столе будет ещё кое-что. Не флаконы. Хуже. — Он поправляет запонку. Серая, левая. — Завтра я уничтожу тебя как врача. Ты будешь никем. Тебя не возьмут даже фельдшером на скорую в Кашире.
— Ты не сможешь.
— Я главный врач, Инна. Я смогу всё.
Он трёт грудь. Слева, под галстуком, медленными кругами. На лбу выступает пот.
Я смотрю на его пальцы. На то, как они ходят по кругу. На белую баночку с содранной этикеткой.
Я пятнадцать лет вижу, как пациенты трут грудь. Ровно так. Ровно в этом месте.
— Макс, — говорю я. — Сколько дней ты пьёшь эти витамины?
— Не твоё дело.
Он нажимает кнопку селектора.
— Лида. Проводите Инну Валерьевну до выхода. Она уходит.
Глава 10. Инфаркт
— Доктор, вы к кому?
Палыч смотрит на меня из-за стекла поста. Я стою в белом халате, маска на лице, шапочка до бровей. Халат сорок шестого размера висит на плечах мешком.
— В диагностику. К Заславскому.
— Фамилия?
— Палыч.
— Порядок, доктор. Фамилия.
— Соболева.
Он перестаёт жевать.
— Не слышу, — говорит он громко. — Доктор Сабурова? Из анестезиологии? Проходите, проходите. — И тише, в окошко: — Инна Валерьевна, халат подверните. Рукава до пальцев. Анестезиологи так не ходят, они модницы.
Я подворачиваю.
— И походку смените, — добавляет он. — Вы ходите, как в операционную. Анестезиологи ходят, как в буфет.
* * *
Кабинет Романа. Четыре монитора, два кресла, кушетка с продавленной серединой, кофемашина на тумбочке. На стене календарь за прошлый год. Пахнет кофе и табаком из открытой форточки.
— Садись в моё, — говорит он. — Отсюда дверь видно, тебя — нет.
— Где Витя?
— Через пять минут в коридоре. Она в это время идёт с планёрки в анестезиологию. Каждый день. В девять двадцать.
— Ты за ней следишь.
— Я замечаю.
Он выходит. Дверь оставляет приоткрытой на ладонь.
Голоса в коридоре. Шаги, каблуки сабо. Её шаги. Я их уже узнаю.
— Витя, — голос Романа, громкий, ленивый. — Ты архив ординаторских с датчиков вытащил?
— Роман Сергеевич, тише. Это же секретно.
— Какие секреты. Михаил Петрович просил. Суббота, ночь, ординаторская кардиохирургии. Сегодня к вечеру выгрузи. Завтра с утра комиссия смотрит.
— Да там регистратор древний, он полдня копировать будет.
— Значит, начинай сейчас.
Каблуки сабо замедляются. Останавливаются. Две секунды. Идут дальше. Быстрее.
Роман заходит. Закрывает дверь.
— Услышала, — говорю я.
— Услышала. — Он садится на кушетку. Пружины стонут. — Теперь ждём ночь.
— А если она не придёт?
— Придёт.
— Откуда ты знаешь?
— Она остановилась на две секунды. Люди останавливаются на две секунды, когда слышат свой диагноз. Я это вижу каждый день. Потом они идут быстрее. Делать вид, что не слышали.
— А потом?
— А потом приходят ночью перечитать заключение. Одни. Когда никто не видит.
— Ты страшный человек, Роман Сергеевич.
— Я диагност, — говорит он. — Это хуже.
— А до ночи?
— До ночи ты сидишь здесь и не высовываешься. Работаешь.
— С чем?
Он кладёт на стол стопку распечаток.
— Медосмотр руководства. Август. Курбатов дал, «почитать». Ты вчера спрашивала про витамины.
* * *
Электрокардиограмма Соболева М.А. Август. Синусовый ритм, семьдесят два. Сегмент ровный. Зубцы чистые.
Холестерин пять и один. Сахар в норме. Тропонин отрицательный. Давление сто тридцать на восемьдесят.
Нормальное сердце сорокачетырёхлетнего мужчины. Колено хуже сердца.
— Он здоров, — говорю я. — Был здоров.
— Был.
— Рома, вчера он тёр грудь. Слева. Кругами. Пот на лбу. Нитроспрей на столе.
— За два месяца так не съезжают. Нужна причина.
— У него есть причина. Белая баночка. Этикетка содрана.
Роман смотрит на меня.
— Что ты думаешь?
— Я думаю, мне надо в его кабинет. За баночкой.
— Нет.
— Рома.
— Ты отстранена, ты в чужом халате, у тебя маска на лице. Если тебя поймают в кабинете главного врача — это уже не подстава. Это проникновение. Тебя закопают на месте.
— Тогда сходи ты.
— Схожу. Вечером. Когда он уедет.
В полдень Роман возвращается из столовой с двумя пирожками в салфетке. Кладёт один передо мной. Садится напротив. Молчит.
— Говори, — прошу я.
— Лида сказала. По секрету, на кассе.
— Что?
— Утром Максим отправил письмо. Арефьеву в Бакулевский. И ещё в три клиники. Копия в профессиональное общество.
— Что в письме?
— «Конфиденциально. В связи с проводимой проверкой по факту хищения препаратов и врачебной ошибки не рекомендуем рассматривать кандидатуру Соболевой И.В. Имеются основания полагать нестабильность психоэмоционального состояния». — Он говорит ровно, по памяти. — Лида печатала. Плакала, говорит.
Я смотрю на пирожок. С капустой. Тесто блестит.
— Он обещал, — говорю я. — Вчера. «Завтра ты будешь никем».
— Он держит слово. Редкое качество.
— Рома, это не смешно.
— Я не смеюсь. — Он двигает пирожок ко мне ближе. — Ешь. Тебя хоронят — а ты голодная. Это нерационально.
— А Милана где?
— В десять заходила к нему в кабинет со стаканом сока. Апельсинового. Лида видела. Вышла с пустым.

