Читать книгу Хирург. Скальпель в твоё сердце. (Элли Чэндлер) онлайн бесплатно на Bookz (4-ая страница книги)
Хирург. Скальпель в твоё сердце.
Хирург. Скальпель в твоё сердце.
Оценить:

4

Полная версия:

Хирург. Скальпель в твоё сердце.

Она молчит секунду. Я вижу, как она считает.

— В субботу я дежурила консультантом. Сафронов дестабилизировался, я осталась на ночь. Спала в ординаторской. Сумка висела на стуле.

— Сколько часов?

— С двух до шести.

— То есть четыре часа сумка висела в ординаторской одна, — говорит Курбатов.

— В ординаторской, где спала я.

— Вы спали, — уточняет Курбатов. — Значит, одна.

Максим сидит справа от Михаила Петровича. Серый. Смотрит на её сумку. На красный шнурок. Отводит глаза.

Я стою у окна. Меня опять никто не звал. Меня опять никто не выгнал. Михаил Петрович давно махнул на меня рукой — как на погоду.

— Инна, — говорит Михаил Петрович, — полтора миллиона. Левосимендан. Он в Москве по аптекам не лежит. Его перепродают по клиникам из-под полы. Кто-то знал, что брать.

— Я знаю, что брать, — говорит Инна. — Я его заказывала.

— Вот именно.

— Михаил Петрович. Зачем мне красть препарат из своего сейфа? Своим ключом? Через три дня после подставы с моим логином?

— Не знаю, — честно говорит он. — Курбатов. Кабинет.

* * *

Её кабинет. Девять квадратных метров. Стол, шкаф, кушетка, фикус. На подоконнике чашка с отбитой ручкой и мой картонный стакан из автомата. Пустой.

Курбатов открывает ящики. Медленно, двумя пальцами, по одному. Инна стоит у стены. Руки в карманах пальто.

Первый ящик. Ручки, бланки, зарядка.

Второй. Истории болезни, стопка.

Третий.

Курбатов замирает.

— Миша.

Михаил Петрович наклоняется. Максим за его плечом.

Три пустых флакона. Стекло, жёлтые колпачки сорваны. Под ними смятая коробка с синей полосой. Левосимендан, двенадцать с половиной миллиграммов.

— Это не моё, — говорит Инна.

Голос у неё ровный. Ровнее моего пульса.

— В вашем столе, — говорит Курбатов.

— В моём столе. Кабинет не запирается с сентября. Замок сломан. Заявка у вас, Андрей Олегович.

— Это ничего не меняет.

— Это меняет всё.

Михаил Петрович выпрямляется. Смотрит на флаконы. Потом на Инну. Долго.

— Пропуск, — говорит он.

— Михаил Петрович…

— Пропуск, Инна. До окончания проверки ты в клинике не появляешься. Совсем. Консультации и обходы тоже. Ларин примет дела. Если к пятнице ничего не прояснится, я передаю материалы в страховую и в Минздрав. С приказом об увольнении.

Она достаёт из кармана пропуск на синей ленте. Кладёт на стол рядом с флаконами.

Максим смотрит на пропуск. У него дёргается уголок рта. Ямочка. Только сейчас она уходит вниз, а не вверх.

— Михаил Петрович, — говорю я.

— Не сейчас, Роман.

— Витя в здании. С восьми утра. Логи за прошлую неделю.

Михаил Петрович поворачивается.

— Где он?

— В серверной. Ждёт Курбатова. Как договаривались.

— Пошли.

Они выходят. Максим за ними, не глядя на жену. Инна остаётся у стола, рядом с флаконами и пропуском.

— Иди домой, — говорю я.

— Я посмотрю логи.

— Тебя туда не пустят. Ты теперь посторонняя.

Она смеётся. Коротко, сухо.

— Посторонняя. Двенадцать лет в этом кабинете.

— Инна. Я посмотрю. Я тебе позвоню через час.

— Позвони через сорок минут.

— Почему?

— Через час я начну думать. Через сорок минут ещё нет.

Она берёт со стола свою чашку с отбитой ручкой. Подумав, берёт и мой пустой картонный стакан. Кладёт его в сумку.

— Зачем? — спрашиваю я.

— На память, — говорит она. Больше ничего не объясняет.

Она уходит. Я смотрю на фикус на подоконнике. Его никто не поливал неделю. Земля в трещинах.

Я поливаю его из графина.

* * *

Витя сидит перед монитором загорелый, облезлый, в шортах под халатом. Курбатов у него за плечом. Михаил Петрович в дверях. Максим остался наверху — «у меня совещание по закупкам».

— Ну? — говорит Михаил Петрович.

— Нету, — говорит Витя.

— Чего нету?

— Журнала нету. За прошлую неделю, с понедельника по пятницу. — Витя тычет в экран. — Вот. Ротация. Удалено вручную в субботу, в два тринадцать ночи. Через общую администраторскую учётку. С компьютера в приёмной главного врача.

Тишина. Гудят вентиляторы.

— Кто знает пароль от общей учётки? — спрашивает Михаил Петрович.

Витя смотрит на меня. Потом на Михаила Петровича. Потом в пол.

— Трое. Я. Вы. И Максим Андреевич.

— В субботу в два ночи я был на даче, — говорит Михаил Петрович. — Ты был в Анапе.

— Я был в Анапе, — кивает Витя. — На шезлонге. У меня фото есть.

— А в приёмной главного врача кто был в два ночи?

— Камеры в приёмной нет, — тихо говорит Курбатов. — Максим Андреевич в прошлом году снял. Сказал, неэтично, посетители.

Михаил Петрович медленно поворачивается ко мне.

— Роман. У тебя фотографии логов.

— Четыре. С часами на экране.

— Фотографии, — повторяет он. — Ты знаешь, что скажет любой юрист Миланы? Фотошоп. Ты знаешь, что скажет Максим? «Заславский влюблён в мою жену и подделал картинки».

— Он так скажет.

— А ты влюблён?

Витя перестаёт дышать. Курбатов кашляет.

— Это к делу не относится, — говорю я.

— Всё относится, Роман. — Михаил Петрович трёт глаза. — Мне нужен оригинал. Живой. Не картинка. Не флешка из твоего кармана. Иначе я Соболеву не вытащу. Я сам себя не вытащу.

Он уходит. Курбатов за ним.

Витя смотрит на меня из-под облезлого лба.

— Роман Сергеевич. Тут ещё один сервер есть.

— Какой?

— Видео. Видеорегистратор. Он отдельно стоит, вон, в углу, серая коробка. Камеры коридоров, парковки, лестниц. — Он понижает голос. — И ординаторских. После кражи телефонов в прошлом году поставили. Скрытые. В датчиках дыма. Про них знают четыре человека. Я, Палыч, Курбатов и монтажник.

— Соболев знает?

— Соболев подписывал смету, не читая. Он всегда подписывает, не читая.

— Пароль?

Витя краснеет.

— admin. И шесть единиц.

— Витя.

— Ну не успел я поменять. Год не успевал.

* * *

Сорок минут. Я звоню из подвала, у лестницы, где ловит одна полоска.

— Ну? — говорит Инна.

— Журнала нет. Удалён в субботу в два ночи. С компьютера в приёмной Максима.

Пауза. Я слышу, как она дышит. Ровно, на счёт.

— Он, — говорит она.

— Учётка общая. Пароль знают трое.

— Он, Рома. В два ночи в субботу он был у неё. Её квартира на Пресне. До клиники восемь минут.

— Откуда ты знаешь, где её квартира?

— Он мне сам сказал. В пятницу. Когда объявил, что переезжает.

— Инна. Это всё косвенное.

— Я знаю. — Голос садится. — Я двадцать лет ставлю диагнозы по косвенным. Хирургу не нужен вскрытый труп, чтобы знать, где аппендикс.

— Мне нужен, — говорю я. — Михаилу Петровичу нужен. Страховой нужен.

— Что ты собираешься делать?

— Останусь вечером.

— Зачем?

— Поработаю.

— Рома. Не делай глупостей.

— Я не делаю глупостей, Инна. Я делаю анализы. Иди поспи.

— Ты тоже.

— Я сплю четыре часа. Мне хватает.

— Врёшь.

— Вру, — соглашаюсь я.

* * *

Я остаюсь после работы. Сижу в кабинете до одиннадцати. Пишу заключения. Их никто не ждёт. Пью кофе. Слушаю, как пустеет здание.

В одиннадцать сорок Палыч уходит на обход третьего этажа. Я спускаюсь в подвал. Ключ с синей биркой у меня в кармане с утра. Витя забыл попросить обратно. Витя вообще много чего забывает.

Серая коробка в углу гудит и мигает.

admin. Шесть единиц.

Интерфейс старый, кривой, на английском. Я нахожу ординаторскую кардиохирургии. Суббота. Ночь.

Перематываю.

02:04. Инна входит, снимает халат, вешает сумку на спинку стула. Ложится на диван лицом к стене. Накрывается пледом.

02:30. Спит. Ноги поджаты. Рука под щекой.

Я смотрю на её руку под щекой. Слишком долго. Потом перематываю дальше.

03:12. Дверь открывается.

Женщина. Тёмные волосы под шапочкой. Белый халат анестезиолога. Хирургическая маска на лице. Она идёт тихо, на цыпочках, в белых сабо.

Подходит к стулу. Наклоняется. Расстёгивает боковой карман сумки.

Красный шнурок. Ключ.

Она выпрямляется. На секунду поворачивает голову к камере, к датчику дыма над дверью, не зная, что он смотрит. Поправляет маску. Тёмная прядь падает на висок. Она убирает её за ухо. На пальце кольцо. Два кольца.

Уходит.

03:31. Возвращается. Кладёт ключ обратно в карман. Застёгивает. Стоит над спящей Инной три секунды. Наклоняет голову. Изучает.

Потом уходит.

Я сижу в холодном подвале и смотрю на застывший кадр: тёмная фигура над спящей женщиной.

Руки у меня не дрожат. Руки у меня каменные. Я давно знаю: так у меня выглядит злость.

Я вставляю флешку. Копирую файл. Потом ещё раз, на вторую. Потом отправляю себе на почту. Потом фотографирую экран.

На кадре 03:12 в маске и шапочке не видно лица. Видно кольца. Видно прядь. Видно, как она поправляет маску левой рукой. Милана Игоревна — левша. Это я заметил на Ковалёве, когда она левой набирала норадреналин в шприц.

Этого мало. Это много.

* * *

Сокол. Час ночи. Четвёртый этаж. Свет горит.

Я звоню в дверь.

Открывает Галина Фёдоровна. Халат, очки на лбу. Смотрит на меня снизу вверх. Долго.

— Вы Роман, — говорит она.

— Роман.

— «Лендкрузер» под фонарём. С сигаретой.

— Курю. Бросаю.

— Плохо бросаете. — Она отходит от двери. — Инна. К тебе диагност.

Инна выходит из кухни. Свитер, тренировочные штаны, волосы распущены. Распущенные я их не видел никогда. Светлые, до лопаток.

Я забываю, зачем пришёл. На полсекунды.

— Рома? Что случилось?

— У меня есть видео.

Она замирает.

— Какое видео?

— Суббота. Три двенадцать ночи. Ординаторская. Твоя сумка. Красный шнурок.

Галина Фёдоровна за моей спиной тихо закрывает дверь на цепочку.

— Кто? — спрашивает Инна.

— Ты знаешь кто.

— Её видно?

— Видно руки. Кольца. Прядь. Лица нет. Маска.

Инна закрывает глаза. Открывает.

— Этого мало.

— Знаю. — Я достаю из кармана флешку и кладу ей в ладонь. Её пальцы холодные. — Поэтому у меня есть план. Но тебе он не понравится.

— Говори.

— Завтра ты едешь в клинику. Пропуск не нужен. Через приёмное, Палыч пропустит. И тебе придётся надеть белый халат.

— Белый? Я хирург, Рома. Я ношу синий.

— Завтра ты носишь белый, — говорю я. — Как она.


Глава 9. Шантаж

— Как она?

Белый халат. Анестезиологический, с синей окантовкой по вороту. Мамин ноутбук на кухонном столе, клеёнка в клетку, три чашки. Кадр 03:12 застыл на экране. Тёмная фигура наклоняется над моей сумкой.

— Как она — что? — переспрашивает Роман.

— Как она ходит. Покажи ещё раз.

Он нажимает пробел. Фигура идёт к стулу. Мягко, с носка. Бёдра чуть вперёд.

— Ещё.

— Инна, ты смотрела шесть раз.

— Седьмой.

Мама ставит перед Романом тарелку с сырниками. Час ночи. Сырники вчерашние, разогретые.

— Ешьте. Вы с утра ничего не ели.

— Откуда вы знаете?

— У вас под глазами написано. — Мама садится. — Я терапевт. Сорок лет.

Роман смотрит на сырники. Берёт один рукой. Ест молча. Мама удовлетворённо кивает.

— Рома, — говорю я. — Я еду к Михаилу Петровичу. Утром. С этим.

— Нет.

— Почему?

— Потому что лица нет. — Он вытирает пальцы салфеткой. — Маска, шапочка. Кольца — у половины клиники кольца. Левша — Милана скажет: правой не дотягивалась, сумка неудобно висела.

— Она взяла мой ключ. Ночью. Пока я спала.

— Она скажет: ты сама попросила.

— Я спала, Рома.

— Ты проснулась, — говорит он ровно, голосом чужого адвоката. — В три ночи. Попросила её сходить в отделение за документами Сафронова, ключ от кабинета в сумке. Она взяла и принесла. Потом ты снова уснула и ничего не помнишь. Ты пять суток не спишь. У тебя стресс, развод, отстранение. Твой муж уже сказал Михаилу Петровичу, что ты нестабильна. Кто ей поверит? Все.

Я смотрю на экран. Тёмная фигура над спящей женщиной. Над мной.

— А сейф? Ключ от кабинета и ключ от сейфа на разных шнурках.

— На видео не разобрать, какой шнурок. Красный. В темноте любой красный.

— А флаконы в моём столе?

— Ты их туда положила. Месть. Психоз. — Он смотрит на меня. — Я тебе говорю, как скажет её юрист. Я в это не верю.

— Знаю.

— Видео доказывает одно: она была в ординаторской и брала ключ. Подлог в карте оно не доказывает. Логи стёрты. Мои фото — картинки. Её слово против твоего. Её слово плюс слово главного врача.

Мама подливает чай.

— Значит, нужна вторая картинка, — говорит она.

Роман поворачивает к ней голову.

— Галина Фёдоровна, вы мой план украли.

— Я его не крала. Я его на вашем лице прочитала. — Она отпивает чай. — Говорите уже. Инна извелась.

Роман кладёт ладони на клеёнку.

— Видеорегистратор. Пароль admin и шесть единиц. Про скрытые камеры знают четверо. Завтра я при Милане скажу Вите: проверь архив ординаторских за субботу. Громко. В коридоре. Она услышит.

— И пойдёт стирать.

— Пойдёт стирать. Ночью. Через общую учётку или прямо через регистратор. — Он кивает. — А Витя сегодня поставил в серверной ещё одну камеру. Простую, на флешку. Автономную. Про неё знаем Витя и я. Теперь ты.

— И мама.

— И Галина Фёдоровна.

— Я никому, — говорит мама. — Я уже сорок лет никому.

— А белый халат? — спрашиваю я.

— Ты будешь в клинике. Со мной. В моём кабинете, в диагностике. Тебя никто не должен узнать. Отстранённая заведующая в клинике — это повод тебя же и обвинить. Анестезиолог в маске — это мебель. Их сорок человек, они ходят по всем этажам, их никто не разглядывает.

— А если Палыч…

— Палыч знает. Палыч сказал: «За Соболеву я хоть в белом, хоть в розовом».

Я смеюсь. Мокро. Мама протягивает мне салфетку, не глядя.

— Рома. Почему ты это делаешь?

Он молчит. Смотрит на сырник.

— Я уже говорил, — отвечает он наконец. — Редкость надо беречь.

В два часа ночи я провожаю его до двери. Мама демонстративно гремит посудой на кухне.

— Халат, — говорит он и достаёт из пакета свёрток. — Сорок шестой. Я угадал?

— Сорок четвёртый.

— Значит, будет свободно. Тебе пойдёт.

— Белый мне не идёт. Я в нём бледная.

— Ты в любом бледная, Инна. Ты двенадцать лет не видела солнца.

— Видела. В Гаграх.

— Это не считается. — Он надевает куртку. В прихожей тесно, вешалка, зеркало, мамины сапоги. Он стоит слишком близко. От него пахнет сигаретами и сырниками. — Завтра в восемь у приёмного. Маску возьми свою, у тебя лицо слишком узнаваемое.

— Что в нём узнаваемого?

— Всё.

Он уходит. Я стою в прихожей с белым халатом в руках. Мама выглядывает из кухни.

— Сорок шестой, — говорит она. — Мужчина угадал размер на два больше. Это хорошо. Значит, он смотрел на тебя, но не разглядывал.

— Мам.

— Что мам? Я терапевт. Я наблюдаю.

* * *

Утром звонит Максим.

— Ин. Нам надо поговорить. Лично.

— Я отстранена. Пропуска нет.

— Я выписал тебе разовый. На одиннадцать. Палыч в курсе.

— О чём говорить?

— О будущем. — Пауза. — Твоём.

— У меня есть будущее?

— Пока есть. Приезжай, Ин. Пожалуйста.

— Почему пожалуйста?

— Потому что потом я уже просить не буду.

Гудки.

* * *

В приёмной Лида отводит глаза. На диване для посетителей сидит Милана. Нога на ногу, телефон в руке, на запястье тонкий браслет с бриллиантовой дорожкой. Новый.

— Инна Валерьевна, — она поднимает глаза. — Пришли попрощаться?

— Пришла поговорить.

— С Максимом? — Она улыбается. — Он сегодня неважно себя чувствует. Не расстраивайте его, ладно? Ему вредно.

— Что ему вредно?

— Вы, — говорит Милана ласково. — Вы ему вредны, Инна Валерьевна. Как сахар диабетику.

— Красивый браслет.

— Подарок. — Она поворачивает запястье к свету. — К УЗИ.

Лида кашляет в кулак и открывает мне дверь.

Кабинет главного врача. Я здесь была сотни раз. С отчётами, с жалобами, с кофе в девять вечера, когда он засиживался над сметами и я сидела рядом на подлокотнике. Сейчас я стою у двери.

— Садись, Ин.

— Постою.

— Все сегодня стоят, — улыбается он. Улыбка серая. — Михаил Петрович стоит, Курбатов стоит. Один я сижу. Колено.

Он трёт колено. Потом грудь, слева, под галстуком. Кривится.

— Что с тобой?

— Изжога. Мила кормит меня какими-то витаминами. От них изжога.

На столе баночка. Белая, этикетка содрана. Рядом спрей нитроглицерина.

— Нитроспрей тоже от изжоги?

— Это так. На всякий. — Он отодвигает баночку и спрей к краю стола. — Ин. Я не об этом.

— Говори.

Он складывает пальцы домиком. Жест Михаила Петровича. Он перенял его лет пять назад.

— Предложение. Простое. Ты пишешь заявление по собственному. Сегодня. Михаил Петрович его подпишет, он только рад будет. Проверку по сейфу закрываем. Недостачу спишем на пересортицу. Страховая ничего не узнает. Минздрав ничего не узнает.

— А Ковалёв?

— Ковалёв жив. Ковалёва выписываем в четверг. Карту поправим.

— Поправим, — повторяю я.

— Технически. Отменим назначение задним числом. Как техническую ошибку системы. — Он смотрит мне в глаза. — Ты уходишь чистой. С рекомендацией. Я сам позвоню в Бакулевский, там Арефьев меня должен. Тебя возьмут. Не заведующей, но возьмут.

— А квартира?

— Квартира твоя. — Он говорит быстро, заученно. — Я выпишусь. Ипотеку буду платить сам до конца. Дача тоже твоя. Машина. Половина счёта. Мне ничего не надо.

— Щедро.

— Я не хочу тебя топить, Ин.

— А Милана?

— Мила отзовёт заявление о клевете. Я с ней договорился.

— Договорился, — повторяю я. — А что Милана получает?

Он молчит.

— Отделение, — говорю я.

— Ларин будет заведующим. Формально.

— А фактически — она. Ординатор-анестезиолог, двадцать восемь лет, будет руководить кардиохирургией через спину Ларина.

— Ин, это уже не твоё дело.

— Это моё дело, Максим. Это двенадцать лет моего дела. Это сорок три человека, я их всех учила держать иглодержатель. Это Ковалёв с внучкой Варей. Это Гаврилова, Сафронов, все, кто лежит сейчас на третьем этаже. Это моё.

— Ты больше не можешь их защитить. — Голос твердеет. — Ты отстранена. У тебя пустые флаконы в столе. У тебя подпись под нитропруссидом. У тебя ничего нет, Инна. Ничего. Я тебе предлагаю выйти отсюда с достоинством. Другие бы не предлагали.

— Другие бы не подставляли.

Он вздрагивает. Снова трёт грудь.

— Я тебя не подставлял.

— Сброс пароля в двадцать один сорок два. Под твоим логином.

Тишина. Он медленно опускает руки на стол.

— Откуда ты…

— Неважно. И журнал в субботу в два тринадцать. Через общую учётку. Из твоей приёмной. Пока я спала в ординаторской на диване.

Лицо у него сереет. От лба к подбородку. Второй раз в жизни я это вижу.

— Это ничего не доказывает, — говорит он тихо.

— Пока.

— Ин. — Он встаёт. Опирается о стол. — Я прошу тебя. Как человека. Как мужа, пятнадцать лет. Подпиши заявление. Уйди тихо. Это лучшее, что я могу для тебя сделать.

— Нет.

— Подумай.

— Я подумала. Ночью. Под сырники. — Я смотрю на него. — Нет, Максим. Я остаюсь. Я буду драться. До пятницы, до Минздрава, до суда, если надо.

Он смотрит на меня долго. Потом садится. Тяжело. Достаёт из баночки две белые таблетки, кидает в рот, запивает водой из графина. Морщится.

— Хорошо, — говорит он ровно. Почти ласково. — Ты сама напросилась, Ин.

— Я слушаю.

— Завтра на твоём столе будет ещё кое-что. Не флаконы. Хуже. — Он поправляет запонку. Серая, левая. — Завтра я уничтожу тебя как врача. Ты будешь никем. Тебя не возьмут даже фельдшером на скорую в Кашире.

— Ты не сможешь.

— Я главный врач, Инна. Я смогу всё.

Он трёт грудь. Слева, под галстуком, медленными кругами. На лбу выступает пот.

Я смотрю на его пальцы. На то, как они ходят по кругу. На белую баночку с содранной этикеткой.

Я пятнадцать лет вижу, как пациенты трут грудь. Ровно так. Ровно в этом месте.

— Макс, — говорю я. — Сколько дней ты пьёшь эти витамины?

— Не твоё дело.

Он нажимает кнопку селектора.

— Лида. Проводите Инну Валерьевну до выхода. Она уходит.


Глава 10. Инфаркт

— Доктор, вы к кому?

Палыч смотрит на меня из-за стекла поста. Я стою в белом халате, маска на лице, шапочка до бровей. Халат сорок шестого размера висит на плечах мешком.

— В диагностику. К Заславскому.

— Фамилия?

— Палыч.

— Порядок, доктор. Фамилия.

— Соболева.

Он перестаёт жевать.

— Не слышу, — говорит он громко. — Доктор Сабурова? Из анестезиологии? Проходите, проходите. — И тише, в окошко: — Инна Валерьевна, халат подверните. Рукава до пальцев. Анестезиологи так не ходят, они модницы.

Я подворачиваю.

— И походку смените, — добавляет он. — Вы ходите, как в операционную. Анестезиологи ходят, как в буфет.

* * *

Кабинет Романа. Четыре монитора, два кресла, кушетка с продавленной серединой, кофемашина на тумбочке. На стене календарь за прошлый год. Пахнет кофе и табаком из открытой форточки.

— Садись в моё, — говорит он. — Отсюда дверь видно, тебя — нет.

— Где Витя?

— Через пять минут в коридоре. Она в это время идёт с планёрки в анестезиологию. Каждый день. В девять двадцать.

— Ты за ней следишь.

— Я замечаю.

Он выходит. Дверь оставляет приоткрытой на ладонь.

Голоса в коридоре. Шаги, каблуки сабо. Её шаги. Я их уже узнаю.

— Витя, — голос Романа, громкий, ленивый. — Ты архив ординаторских с датчиков вытащил?

— Роман Сергеевич, тише. Это же секретно.

— Какие секреты. Михаил Петрович просил. Суббота, ночь, ординаторская кардиохирургии. Сегодня к вечеру выгрузи. Завтра с утра комиссия смотрит.

— Да там регистратор древний, он полдня копировать будет.

— Значит, начинай сейчас.

Каблуки сабо замедляются. Останавливаются. Две секунды. Идут дальше. Быстрее.

Роман заходит. Закрывает дверь.

— Услышала, — говорю я.

— Услышала. — Он садится на кушетку. Пружины стонут. — Теперь ждём ночь.

— А если она не придёт?

— Придёт.

— Откуда ты знаешь?

— Она остановилась на две секунды. Люди останавливаются на две секунды, когда слышат свой диагноз. Я это вижу каждый день. Потом они идут быстрее. Делать вид, что не слышали.

— А потом?

— А потом приходят ночью перечитать заключение. Одни. Когда никто не видит.

— Ты страшный человек, Роман Сергеевич.

— Я диагност, — говорит он. — Это хуже.

— А до ночи?

— До ночи ты сидишь здесь и не высовываешься. Работаешь.

— С чем?

Он кладёт на стол стопку распечаток.

— Медосмотр руководства. Август. Курбатов дал, «почитать». Ты вчера спрашивала про витамины.

* * *

Электрокардиограмма Соболева М.А. Август. Синусовый ритм, семьдесят два. Сегмент ровный. Зубцы чистые.

Холестерин пять и один. Сахар в норме. Тропонин отрицательный. Давление сто тридцать на восемьдесят.

Нормальное сердце сорокачетырёхлетнего мужчины. Колено хуже сердца.

— Он здоров, — говорю я. — Был здоров.

— Был.

— Рома, вчера он тёр грудь. Слева. Кругами. Пот на лбу. Нитроспрей на столе.

— За два месяца так не съезжают. Нужна причина.

— У него есть причина. Белая баночка. Этикетка содрана.

Роман смотрит на меня.

— Что ты думаешь?

— Я думаю, мне надо в его кабинет. За баночкой.

— Нет.

— Рома.

— Ты отстранена, ты в чужом халате, у тебя маска на лице. Если тебя поймают в кабинете главного врача — это уже не подстава. Это проникновение. Тебя закопают на месте.

— Тогда сходи ты.

— Схожу. Вечером. Когда он уедет.

В полдень Роман возвращается из столовой с двумя пирожками в салфетке. Кладёт один передо мной. Садится напротив. Молчит.

— Говори, — прошу я.

— Лида сказала. По секрету, на кассе.

— Что?

— Утром Максим отправил письмо. Арефьеву в Бакулевский. И ещё в три клиники. Копия в профессиональное общество.

— Что в письме?

— «Конфиденциально. В связи с проводимой проверкой по факту хищения препаратов и врачебной ошибки не рекомендуем рассматривать кандидатуру Соболевой И.В. Имеются основания полагать нестабильность психоэмоционального состояния». — Он говорит ровно, по памяти. — Лида печатала. Плакала, говорит.

Я смотрю на пирожок. С капустой. Тесто блестит.

— Он обещал, — говорю я. — Вчера. «Завтра ты будешь никем».

— Он держит слово. Редкое качество.

— Рома, это не смешно.

— Я не смеюсь. — Он двигает пирожок ко мне ближе. — Ешь. Тебя хоронят — а ты голодная. Это нерационально.

— А Милана где?

— В десять заходила к нему в кабинет со стаканом сока. Апельсинового. Лида видела. Вышла с пустым.

bannerbanner