Читать книгу Хирург. Скальпель в твоё сердце. (Элли Чэндлер) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
Хирург. Скальпель в твоё сердце.
Хирург. Скальпель в твоё сердце.
Оценить:

4

Полная версия:

Хирург. Скальпель в твоё сердце.

— Сброс пароля, — говорит она ровно.

— Твоей учётной записи. Через администраторский компьютер. Под логином главного врача.

— Новый пароль пришёл на почту.

— На служебную. Ты её открываешь?

— По пятницам.

— Вот.

Она кладёт телефон на стол экраном вниз.

— Инна. — Я сажусь напротив, стул скрипит под моим весом. — Скажу прямо, ты прямое любишь. Твой муж покрывает любовницу. Хуже. Твой муж ей помогает. Им нужно твоё отделение. Ей — твоё место у стола. Ему — тишина, развод с выгодой и молодая жена. Ты им мешаешь в одной точке. Тебя вырезают.

— Нет.

— Логи говорят да.

— Логи говорят: Максим сбросил пароль. — Она смотрит мне в глаза. Серые глаза, красные веки. — Главный врач сбрасывает пароли раз в неделю. Кто-то забыл, кто-то заблокировал. Он мог сделать это по просьбе. По её просьбе. «Максим Андреевич, Инна Валерьевна заблокировала доступ, сбросьте». Он сбросил. Не глядя.

— А новый пароль Милана взяла из твоей почты?

— Пароль от почты тоже дата свадьбы.

— Инна.

— Я знаю. — Она трёт лоб. — Я идиотка с одним паролем на пятнадцать лет. Знаю.

— Я тебя за это не сужу.

— А за что судишь?

— За то, что ты его выгораживаешь.

Она молчит. Потом:

— Рома, он слабый. Он трус. Он врёт, он изменяет, он сегодня утром меня продал Михаилу Петровичу за свою должность. Я это видела. Но человека на столе он не убьёт. Он врач. Он двадцать лет назад сидел со мной на дежурствах в Склифе, он руками качал сердце бомжу на Казанском. Он не убийца.

— Ковалёв чуть не умер.

— Потому что Милана — дура и не знает дозировок нитропруссида.

— Или потому что знает слишком хорошо.

Мы смотрим друг на друга через стол. Рома. Она меня так назвала. Я отмечаю это где-то сбоку и откладываю. Не сейчас.

— Что ты хочешь от меня? — спрашивает она.

— Чтобы ты перестала его защищать. Хотя бы в голове.

— Не могу.

— Почему?

— Пятнадцать лет, Роман Сергеевич. Пятнадцать лет нельзя выключить за одни сутки. Это не наркоз.

— Жаль, — говорю я. — Наркоз было бы удобно.

Она улыбается. Криво, на один угол.

— Флешка у тебя?

— У меня.

— Не отдавай её никому.

— Ты меня с кем-то путаешь, Инна.

Я встаю. У двери она меня окликает.

— Рома.

— Что?

— Спасибо.

— Пей мой кофе. Хоть иногда.

— Я пью чай.

— Знаю. Пакетик за край чашки. Ты его так вешаешь с восемнадцатого года.

— Ты следишь за мной?

— Я диагност, Инна. Я замечаю.

* * *

Дома тихо. Кофемашина щёлкает и шипит. Чёрный. Горький. Сахар я бросил вместе с сигаретами, сигареты потом вернулись. Я сажусь на подоконник кухни с чашкой. Внизу проспект, фары, мокрый асфальт.

Флешка лежит на столе. Рядом блокнот.

Я думаю о её руках на клавиатуре. О белых костяшках. О том, как она сказала «Рома».

Плохая мысль. Я пью кофе.

Телефон загорается в 23:41.

«Соболева И.».

Фотография. Чужой телефон в её ладони. Экран мессенджера.

«Мила»: «Когда она уйдёт, отделение будет нашим. Ты обещал. Не тяни с Питером».

Ниже, его ответ, отправлен вчера в 21:44:

«Сегодня сбросил. Пароль у неё на почте. Только бумажки, Мила. Пациентов не трогай. Удали это».

Через минуту — текст от Инны.

«Он пришёл к маме мириться. Уснул на диване. Я взяла телефон. Рома, ты был прав».

Я набираю: «Где ты?»

«В ванной. Заперлась».

«Он спит?»

Три точки. Пропадают. Снова три точки.

«Проснулся. Ищет телефон. Стучит в дверь».

Я ставлю чашку на подоконник. Кофе плещется через край, на пальцы. Горячо. Я не чувствую.

«Инна. Отвечай».

Две серые галочки. Синими они не становятся.


Глава 6. Публичная казнь

— Ин, открой.

Стук. Ровный, костяшками. Три раза.

— Ин. Я знаю, у тебя мой телефон.

Я сижу на краю ванны. Мамин кафель, зелёный, с отбитым углом у крана. Его телефон у меня на коленях экраном вниз. Мой — в кармане халата, на беззвучном.

— Открой, пожалуйста. Мама спит.

— Мама не спит, — говорит мамин голос из коридора.

Тишина.

— Галина Фёдоровна, простите. Мы с Инной разговариваем.

— Вы разговариваете с дверью, Максим. Дверь вам не ответит.

Я открываю защёлку.

Он стоит в коридоре в мятой рубашке, босиком. Лицо со сна, на щеке след от подушки. Мама за его спиной, в халате, руки на груди.

— Отдай, — говорит он тихо.

Протягиваю.

Он смотрит на экран. На открытую переписку. Палец замирает над стеклом.

— Ты читала.

— Читала.

— Ин…

— «Только бумажки, Мила». — Голос у меня спокойный. Я слышу его со стороны. — Бумажки, Макс. Моя подпись — бумажки. Мой диплом — бумажки. Пятнадцать лет — бумажки.

— Я не хотел, чтобы так вышло.

— А как ты хотел?

— Я хотел, чтобы ты уехала в Питер. Отдохнула. Вернулась, а тут… — Он трёт лицо. — Тут уже всё решено. Тихо. Мирно. Тебя перевели бы консультантом. Оклад тот же.

— А отделение?

Он молчит.

— Отделение Милане, — говорит мама из-за его спины. — Я правильно понимаю, Максим?

— Галина Фёдоровна, это не ваше…

— Мой дом. Моя дочь. Мой диван. Вы на нём спали. — Мама протягивает ладонь. — Ключи.

— Какие ключи?

— Мои. Вам Инна давала в позапрошлом году, когда я лежала с давлением. Вы их так и не вернули.

Он лезет в карман брюк. Связка звякает. Он снимает один ключ, медный, с зелёной пластиковой головкой, и кладёт маме в ладонь.

— Ин. Я удалю это. Слышишь? Я сейчас удалю, и ничего этого не было.

Он нажимает. Переписка исчезает.

— Было, — говорю я.

— У тебя нет доказательств.

Я смотрю на него долго.

— Иди домой, Макс.

Он уходит. Хлопает дверь подъезда. Мама запирает замок на два оборота и задвигает цепочку.

— Чай? — спрашивает она.

— Мам, три часа ночи.

— Именно поэтому.

— Он удалил переписку, мам.

— У тебя копия есть?

— Есть. У Романа.

— Кто такой Роман?

— Коллега. Диагност.

— Коллега-диагност в три часа ночи хранит твои копии, — говорит мама и ставит чайник. — Ну-ну.

Я достаю свой телефон. Одиннадцать сообщений от Романа. Последнее, в 23:58: «Еду».

Пишу: «Не надо. Он ушёл. Мама выгнала».

Ответ приходит через секунду.

«Я уже у подъезда. Посижу в машине до утра. Спи».

Я подхожу к окну. Внизу, под фонарём, тёмный «Лендкрузер» с выключенными фарами. В салоне огонёк сигареты.

— Ну-ну, — повторяет мама у меня за спиной.

* * *

Пять дней я не оперирую.

Хожу на обходы. Подписываю выписки. Консультирую в поликлинике. Ларин заходит ко мне в кабинет с каждым сложным больным, стыдливо, бочком.

— Инна Валерьевна, тут митральный клапан у Сафронова… Вы бы глянули.

— Гляну.

— Вы как? Держитесь?

— Держусь, Паша.

— Мы все за вас. Честно. Только громко говорить боятся.

— Понимаю.

Каждое утро в восемь пятнадцать на моём столе стоит картонный стакан. Чёрный кофе. Горький. Крышка закрыта. Подписи нет.

На третий день я выпиваю его до дна.

На четвёртый в коридоре сталкиваюсь с Романом.

— Отвратительный кофе, — говорю я.

— Я знаю. Автомат на первом этаже.

— Зачем ты его носишь?

— Чтобы ты пила хоть что-то, кроме своего пакетика. — Он идёт рядом, руки в карманах. — Витя прилетает в воскресенье. В понедельник утром он официально снимет логи. С подписью, с печатью, при Курбатове. Мои фотографии тогда — просто подтверждение.

— А если Максим за выходные почистит сервер?

— Не почистит. Он не знает как. — Пауза. — И флешка у меня.

— И переписка удалена.

— Скриншот у меня в телефоне. И в облаке. И на бумаге в сейфе у Палыча, в конверте. Палыч думает, там анализы его Людмилы.

Я останавливаюсь.

— Рома. Ты всё это время…

— Я диагност. Я документирую.

— Зачем тебе это, Рома?

Он останавливается у окна. Смотрит на парковку, на мою машину во втором ряду.

— Мне сорок семь лет. У меня в отделении четыре аппарата, два из них старше моих ординаторов. Я каждый день вижу, как люди врут. Про алкоголь. Про курение. Про боль в груди. — Пауза. — Ты не врёшь. Ты вообще не умеешь. Это редкость. Редкость надо беречь.

— Звучит как диагноз.

— Это и есть диагноз.

— Какой?

— Хронический. Неоперабельный.

Он идёт дальше. Я смотрю ему в широкую спину и не понимаю, отчего у меня горят уши.

* * *

Конференц-зал. Утро седьмого дня. Шестьдесят человек на стульях. Хирурги, анестезиологи, реаниматологи, старшие сёстры. Михаил Петрович за трибуной. Максим справа. Курбатов слева. Милана в первом ряду, в бежевом костюме, волосы распущены.

— Коллеги, — говорит Михаил Петрович. — До повестки. Неприятный вопрос.

Шорох. Шестьдесят голов поворачиваются ко мне.

— Инна Валерьевна в своей объяснительной указала, что учётную запись использовала Милана Игоревна. Доказательств к объяснительной не приложено. Милана Игоревна подала заявление о клевете.

Тишина.

— В клинике действует кодекс этики. Пункт седьмой. Голословное обвинение коллеги — дисциплинарный проступок. — Он снимает очки. — Инна Валерьевна, я прошу вас извиниться перед Миланой Игоревной. Здесь. Сейчас. И мы закроем этот вопрос до окончания расследования.

— Михаил Петрович. В понедельник будут логи.

— В понедельник будут логи, — соглашается он. — А сегодня пятница. И сегодня у меня заявление о клевете. Публичное обвинение — публичное извинение.

Я встаю.

Шестьдесят пар глаз. Зоя в третьем ряду, лицо пятнами. Гусев смотрит в пол. Ларин отворачивается. Роман у стены, у самой двери, со стаканом в руке.

Максим смотрит на меня. Мягко. С сожалением. Так смотрят на больного, отказавшегося от лечения.

— Инна Валерьевна? — Михаил Петрович ждёт.

— Нет.

— Инна…

— Я не извинюсь, Михаил Петрович. Я назвала человека, вошедшего под моим логином. Я это повторю. Здесь. Сейчас.

Гул по залу.

— Вы понимаете последствия… — начинает Курбатов.

— Понимаю.

Милана поднимается со стула. Медленно. Поворачивается к залу. Лицо белое, губы дрожат.

— Инна Валерьевна, — говорит она тонко, — за что вы так со мной? Я вам ничего не сделала. Я просто работаю. Я просто…

Она подносит руку ко лбу. Пальцы скользят по виску.

— Простите… мне…

Колени подгибаются. Она оседает. Красиво, боком, на ковровую дорожку между рядами. Волосы веером. Бежевый пиджак распахивается.

Кто-то вскрикивает.

Максим перелетает через трибуну.

Перелетает. Сорок четыре года, колено после мениска, он полгода задыхается на лестнице к третьему этажу. Он перелетает через трибуну и падает перед ней на колени.

— Мила. Мила, ты меня слышишь? — Хлопает её по щекам. — Мила.

— Максим Андреевич, положите её ровно, — говорит Гусев, вставая. — Ноги выше.

— Я сам.

— Пульс…

— Я сказал, сам.

Он поднимает её на руки. Целиком, с пиджаком, с волосами. Её голова у него на плече. Рука свисает.

Шестьдесят человек молчат.

— Пропустите, — говорит Максим.

Ряды расступаются. Он идёт к двери. Мимо меня. Не глядя. Её туфля соскальзывает с ноги и падает на ковёр у моих ног. Бежевая лодочка, тридцать седьмой размер.

Роман у двери отходит в сторону. Пропускает.

Когда за Максимом закрывается дверь, Роман ставит свой стакан на подоконник. Громко.

— Коллеги, — говорит он на весь зал. Голос низкий, спокойный. — Обморок. Вазовагальный. Пульс на сонной есть, дыхание ровное, тонус в руках сохранён — она держала пиджак, я видел. Поза при падении — защитная, голова на мягком. Ни одной ссадины.

— Роман Сергеевич… — начинает Михаил Петрович.

— Я тридцать лет вижу настоящие обмороки, Михаил Петрович. Это спектакль. Хороший, со вторым актом. Аплодисментов не будет.

Он открывает дверь и выходит.

Зал гудит, шуршит, кто-то нервно смеётся. Михаил Петрович надевает очки и долго смотрит на меня поверх стёкол.

— Инна Валерьевна. Сядьте.

— Я постою.

— Сядьте, — говорит он устало. — Вопрос отложен. Повестка. Курбатов, давай закупки.

* * *

Михаил Петрович догоняет меня в коридоре. Дышит тяжело, держится за перила.

— Инна. Две минуты.

— Слушаю.

— Ты понимаешь, что сейчас сделала? Шестьдесят человек. Половина завтра расскажет пациентам, что Соболева довела ординатора до обморока.

— Понимаю.

— В понедельник логи будут?

— Будут.

— Если не будут, я подпишу твоё увольнение. Сам. Своей рукой. Не потому что хочу.

— Я знаю.

— Ничего ты не знаешь. — Он снимает очки, протирает полой пиджака. — Заславский. Я его двенадцать лет знаю. Он за двенадцать лет ни разу ни за кого голос не поднял. Даже за себя. Он на прошлой аттестации молчал, когда его на категорию срезали. А сегодня при всём зале…

— Он сказал правду.

— Он сказал правду ради тебя, Инна. Это разные вещи. — Михаил Петрович надевает очки. — Будь осторожна. С обоими.

— С кем — обоими?

Он не отвечает. Уходит, держась за перила.

* * *

После планёрки я иду к лифту. Туфля Миланы так и осталась в зале, на ковре. Я её не поднимаю.

У лифта ждёт Ольга Сергеевна, дежурный терапевт приёмного отделения. Шестьдесят лет, очки на цепочке, сорок лет в медицине. Её позвали к Милане из приёмного.

Она берёт меня за локоть. Отводит к окну. Смотрит снизу вверх, сочувственно, по-матерински.

— Инночка, — шепчет она. — Ты только не волнуйся. Тебе надо знать раньше всех. Чтобы не по слухам.

— Что, Ольга Сергеевна?

— Она в сознании. Давление нормальное. Я её смотрю, а она мне — тест. Из сумочки. Две полоски.

Пол под ногами качается. Плавно, медленно, как палуба.

— Беременна, — говорит Ольга Сергеевна ещё тише. — Говорит, шесть недель. Говорит, Максим Андреевич знает. Говорит, они очень ждали.

Они очень ждали.

Мы тоже ждали. Три года. Сорок два теста в мусорном ведре нашей ванной. Каждый с одной полоской. Я их считала.

— Инночка?

— Спасибо, Ольга Сергеевна.

— Ты бледная. Сядь.

— Я постою.

Лифт открывается. Внутри никого. Я захожу. Нажимаю кнопку. Двери ползут навстречу.

Шесть недель.

Я считаю назад. Привычка. Акушерский срок от первого дня последних месячных. Минус две недели до зачатия. Четыре недели назад.

Четыре недели назад был мой день рождения. Максим ушёл с ужина на двадцать минут. Смотрел в телефон. Мама засекала.


Глава 7. Чужая кровь

POV: Максим

— Ты сказал ей?

Мила сидит на кушетке в моём кабинете. Босая, вторая туфля так и осталась в конференц-зале. Ноги поджаты. Пьёт сладкий чай из моей кружки с логотипом «Медикуса».

— Ещё нет.

— Ольга Сергеевна сказала. Я видела, как она её к окну отвела.

— Значит, Инна знает.

— От Ольги Сергеевны, Макс. От старой сплетницы в очках. — Она ставит кружку на подлокотник. — А должна от тебя.

— Мила, давай вечером.

— Давай сейчас.

Я сажусь за стол. Голова гудит. Колено ноет после прыжка через трибуну. Сорок четыре года. Я прыгнул через трибуну при шестидесяти свидетелях. Михаил Петрович смотрел на меня тяжело, с брезгливостью.

— Ты правда беременна?

Она поднимает бровь.

— Ты хочешь посмотреть тест ещё раз? Он в сумке. Можешь взять. Понюхать.

— Я просто спрашиваю.

— Ты просто спрашиваешь. — Она встаёт, подходит, садится мне на колени. Руки на шее. Ваниль. — Шесть недель, Максим Андреевич. Сердцебиение на УЗИ через неделю. Сын.

— Откуда ты знаешь, что сын?

— Чувствую. — Она целует меня в угол рта. В ямку. Знает, куда. — Ты хотел сына. Ты мне сам говорил. В «Аврелии». Помнишь?

— Помню.

— Тогда иди и скажи ей. Сегодня. Про развод. Про квартиру. Пусть подписывает и уезжает в свой Питер. Хоть навсегда.

— Мила, квартира на мне.

— Тем более.

— Мила, она здесь работает. Её любят.

— Её боятся, Макс. Это разное. — Она проводит пальцем по моему галстуку, сверху вниз. — Её боятся сёстры, её боятся ординаторы, её боишься ты. Тебя кто-нибудь здесь любит?

— Не знаю.

— Я люблю. — Она улыбается. — Видишь, как просто.

— А Заславский? После сегодняшнего он не уймётся.

— Заславский — старый медведь. Медведи спят зимой. — Она пожимает плечом. — Я ему найду берлогу.

Она слезает с колен, берёт туфлю в руку и босиком идёт к двери.

— Я жду звонка, — говорит она, не оборачиваясь. — До полуночи.

* * *

Инна приходит в восемь. Своим ключом. Я слышу его в замке и встаю с дивана. Чемодан стоит открытый посреди спальни. Рубашки, бритва, папка с документами.

Она смотрит на чемодан из дверей.

— Уезжаешь?

— Переезжаю.

— К ней.

— Да.

Она кивает. Проходит мимо меня в шкаф. Снимает с вешалки зимнее пальто. Достаёт из ящика свою папку — паспорт, диплом, сертификаты. Движения точные, экономные. Пятнадцать лет я смотрю, как она собирает инструменты.

— Ин.

— Да.

— Нам надо поговорить.

— Говори.

— Сядь.

— Мне и так удобно.

Она стоит у шкафа, пальто на сгибе локтя. Серые глаза. Волосы в пучке. Лицо чистое. Она никогда не красилась на работу. Говорила: косметика под маской течёт.

— Ты слышала про Милу.

— Слышала.

— Это правда.

— Тест из сумочки — правда?

— Не надо, Ин.

— Я спрашиваю как врач. Тест — это тест. Две полоски бывают при пузырном заносе, при хорионэпителиоме, при приёме ХГЧ для похудения. Кровь сдавали? УЗИ было?

— Через неделю УЗИ.

— Значит, кровь не сдавали.

— Инна. — Я сажусь на край кровати. Колено стреляет. — Я хочу развода.

Она молчит. Перекладывает пальто на другую руку.

— Быстро, — говорю я. — Мирно. Через загс, раз детей нет. Квартира остаётся мне, у меня ипотека на ней до двадцать девятого года. Дача — тебе. Машину бери. Счёт в Сбере пополам.

— Щедро.

— Я не хочу войны.

— Ты её начал в душевой, Макс.

— Я её не начинал. Я просто… — Я тру лицо. — Ин. Мне сорок четыре. У меня скоро будет ребёнок. Сын. Мой.

— Твой.

— Мой. Мне его никто не подарит второй раз.

— Тебе его никто и в первый раз не дарил.

Я поднимаю голову.

— Что ты имеешь в виду?

— Тест из сумочки. — Она пожимает плечом. — Ничего. Продолжай.

— Я хочу семью, Инна. Настоящую. С ребёнком. Чтобы утром на кухне кто-то кричал. Я пятнадцать лет прихожу в тихую квартиру. Ты оперируешь, ты читаешь, ты спишь. Тут тишина, как в морге.

— Тишина, — повторяет она.

— Да.

— Это была наша тишина, Макс.

— Это была твоя тишина. Ты в неё ушла. Ты бы и ребёнка в неё унесла.

Я говорю. Слышу себя. Останавливаюсь поздно.

— Мила — молодая. Здоровая. Она родит. — Я смотрю на свои руки. — А ты… Ин, ну пойми. Ты пустая.

Тишина в спальне такая, что слышно, как тикает отцовский будильник на тумбочке. Он пятнадцать лет отстаёт на четыре минуты. Инна каждую субботу его подводит.

— Пустая, — говорит Инна.

— Я не в том смысле.

— А в каком?

Я молчу.

Она кладёт пальто на кресло. Аккуратно, рукавами внутрь.

— Две тысячи двадцать второй год, — говорит она. — Март. Кабинет Ольховской на Пироговке. Помнишь?

— Ин.

— Она нам сказала: трубный фактор, обе трубы. Сказала: естественным путём шансов ноль. Сказала: ЭКО, первая попытка через два месяца, у вас хорошие показатели. Ты помнишь?

— Помню.

— Что ты сказал Ольховской?

— Инна, хватит.

— Ты сказал: «Мы подумаем». — Голос ровный. Ровнее моего. — В машине ты сказал: «Пробирка — это не по-людски. Чужие руки в нашей постели. Если Бог не дал — значит, не надо». Я спросила: а если мне надо? Ты сказал: «Ты хирург. Ты переживёшь».

— Я боялся.

— Чего?

— Что не получится. Что ты будешь колоться гормонами, плакать, а потом опять одна полоска. Я не хотел смотреть, как ты ломаешься.

— Я сорок два раза ломалась. Ты не видел. Я тесты в мусорное ведро выкидывала, под очистки. Чтобы ты не видел.

Я не знал.

Сорок два. Я не знал ни одного.

— Ин…

— Ты отказался от ЭКО, Максим. Ты. Ты сказал «пустая» про женщину, у тебя в машине выплакавшую на это три года. И ты уходишь к девочке с тестом из сумки.

Она берёт пальто и папку. Идёт мимо меня. У двери спальни останавливается.

— Будильник отстаёт на четыре минуты, — говорит она. — Подводи по субботам. Теперь это твоё.

Я смотрю ей в спину. В прихожей хлопает дверь. Тихо. Она всегда закрывала двери тихо.

Я сижу на кровати долго. Потом закрываю чемодан, выхожу и хлопаю дверью так, что с полки в прихожей падает её обувная ложка.

Я её не поднимаю.

* * *

Мила открывает мне в одной футболке. Моей. Синей, с выставки в Дюссельдорфе.

— Сказал?

— Сказал.

— Про развод?

— Про развод.

Она визжит. Бросается на шею. Целует в лицо, в шею, в губы, быстро-быстро, по-детски.

— Ты мой, — говорит она мне в ухо. — Ты весь мой. Теперь всё будет наше. Слышишь? Отделение. Клиника. Всё.

— Мила, при чём тут отделение?

— Ни при чём. Я счастлива. Можно я счастливая поболтаю?

— Она спросила про кровь, — говорю я. — Сдавала ли ты кровь на ХГЧ.

— Кто? Инна?

— Инна.

— Пусть спрашивает. — Мила пожимает плечом. — Сдам. Хоть завтра. Хоть при ней. Хочешь, при ней пописаю на тест?

— Не надо.

— Вот и не надо. — Она гладит меня по щеке. — Макс. Она будет искать, к чему придраться. Она врач, она злая и бездетная. Ей больно. Я понимаю. Я правда понимаю. Но это её боль, а это — наш ребёнок.

— Ладно.

— Андрей, — говорит она мечтательно. — Назовём Андреем. В честь твоего папы.

— Отец умер шесть лет назад.

— Я знаю. Будет Андрей Максимович. Красиво же?

— Красиво.

Она тянет меня в спальню. Футболка падает на пол у порога. Под ней ничего. Я смотрю на её живот. Плоский, загорелый, с проколом в пупке.

Шесть недель. Ничего не видно. Так и должно быть.

Я кладу ладонь ей на живот. Она смеётся и прижимает мою руку сильнее, ниже.

— Он там, — шепчет. — Наш. Потрогай.

— Мила.

— Что?

— Ничего. Просто Мила.

Потом, в темноте, она лежит у меня на груди и водит пальцем по рёбрам.

— Макс. А у Инны ключи от сейфа отделения на общей связке или отдельно?

— Отдельно. На красном шнурке. В сумке, в боковом кармане. А что?

— Ничего. Она же теперь его вернуть должна, раз отстранена. Чтобы потом не говорила, что потеряла.

— Ларин заберёт.

— Конечно, Ларин. — Она зевает. — Ларин хороший. Ларин всё делает, как скажут. Мне такие нравятся.

— А я?

— А ты мой.

Она засыпает быстро. Я лежу и смотрю в чужой потолок. Чужая люстра с хрустальными подвесками. Ни одного будильника в комнате.

* * *

Понедельник. Восемь двадцать. Кабинет Михаила Петровича.

Дверь распахивается. Курбатов. Стучать он не стал. Красный, с листом в руке.

— Миша. Сейф кардиохирургии.

— Что сейф?

— Пустой. Левосимендан, двадцать четыре флакона. Альбумин, десять. Ещё пакет по мелочи. На полтора миллиона, Миша. Сестра утром открыла для Сафронова — а там пусто.

— Замок?

— Целый. Открыто ключом. — Курбатов кладёт лист на стол. — Журнал выдачи ключа. Второй ключ у старшей сестры, она в отпуске с пятницы, ключ сдан в сейф охраны, Палыч подтверждает, конверт опечатан. Остаётся один ключ.

Михаил Петрович снимает очки.

— Соболевой.

— Соболевой.

— Может, Ларин? — говорю я. — Он временно руководит.

— Ларин с пятницы в Твери у тёщи, — отвечает Курбатов. — Ключ не брал. Я ему звонил. Он чуть не заплакал.

— Камеры?

— Камера над сейфом не работает с весны. Заявка висит. — Курбатов смотрит в пол. — Ты сам её не подписал, Максим. Сказал, бюджет.

Они оба смотрят на меня.

Красный шнурок. Боковой карман. «А что?» — «Ничего».

— Максим, — говорит Михаил Петрович тихо. — Звони жене. Пусть приедет. Сейчас. С ключом.

Я достаю телефон. Пальцы мокрые, экран не слушается. Набираю. Гудок. Второй.

— Не отвечает? — спрашивает Курбатов.

— Отвечает. Сейчас.

— Слушаю, — говорит Инна.

Я открываю рот. Ничего не выходит. В трубке её дыхание, ровное, утреннее. Где-то за ней свистит чайник Галины Фёдоровны.

— Макс? — говорит она. — Ты молчишь.

Я молчу.


Глава 8. Точка невозврата

POV: Роман

— Ключ, Инна Валерьевна.

Михаил Петрович протягивает ладонь через стол. Инна стоит у двери в пальто, волосы ещё мокрые после душа, в руке сумка.

Она расстёгивает боковой карман. Красный шнурок. Ключ на нём. Кладёт в ладонь Михаилу Петровичу.

— Где он был с пятницы?

— Здесь. В сумке.

— Сумка где была?

— Со мной.

— Всё время?

bannerbanner