
Полная версия:
Хирург. Скальпель в твоё сердце.
— Сброс пароля, — говорит она ровно.
— Твоей учётной записи. Через администраторский компьютер. Под логином главного врача.
— Новый пароль пришёл на почту.
— На служебную. Ты её открываешь?
— По пятницам.
— Вот.
Она кладёт телефон на стол экраном вниз.
— Инна. — Я сажусь напротив, стул скрипит под моим весом. — Скажу прямо, ты прямое любишь. Твой муж покрывает любовницу. Хуже. Твой муж ей помогает. Им нужно твоё отделение. Ей — твоё место у стола. Ему — тишина, развод с выгодой и молодая жена. Ты им мешаешь в одной точке. Тебя вырезают.
— Нет.
— Логи говорят да.
— Логи говорят: Максим сбросил пароль. — Она смотрит мне в глаза. Серые глаза, красные веки. — Главный врач сбрасывает пароли раз в неделю. Кто-то забыл, кто-то заблокировал. Он мог сделать это по просьбе. По её просьбе. «Максим Андреевич, Инна Валерьевна заблокировала доступ, сбросьте». Он сбросил. Не глядя.
— А новый пароль Милана взяла из твоей почты?
— Пароль от почты тоже дата свадьбы.
— Инна.
— Я знаю. — Она трёт лоб. — Я идиотка с одним паролем на пятнадцать лет. Знаю.
— Я тебя за это не сужу.
— А за что судишь?
— За то, что ты его выгораживаешь.
Она молчит. Потом:
— Рома, он слабый. Он трус. Он врёт, он изменяет, он сегодня утром меня продал Михаилу Петровичу за свою должность. Я это видела. Но человека на столе он не убьёт. Он врач. Он двадцать лет назад сидел со мной на дежурствах в Склифе, он руками качал сердце бомжу на Казанском. Он не убийца.
— Ковалёв чуть не умер.
— Потому что Милана — дура и не знает дозировок нитропруссида.
— Или потому что знает слишком хорошо.
Мы смотрим друг на друга через стол. Рома. Она меня так назвала. Я отмечаю это где-то сбоку и откладываю. Не сейчас.
— Что ты хочешь от меня? — спрашивает она.
— Чтобы ты перестала его защищать. Хотя бы в голове.
— Не могу.
— Почему?
— Пятнадцать лет, Роман Сергеевич. Пятнадцать лет нельзя выключить за одни сутки. Это не наркоз.
— Жаль, — говорю я. — Наркоз было бы удобно.
Она улыбается. Криво, на один угол.
— Флешка у тебя?
— У меня.
— Не отдавай её никому.
— Ты меня с кем-то путаешь, Инна.
Я встаю. У двери она меня окликает.
— Рома.
— Что?
— Спасибо.
— Пей мой кофе. Хоть иногда.
— Я пью чай.
— Знаю. Пакетик за край чашки. Ты его так вешаешь с восемнадцатого года.
— Ты следишь за мной?
— Я диагност, Инна. Я замечаю.
* * *
Дома тихо. Кофемашина щёлкает и шипит. Чёрный. Горький. Сахар я бросил вместе с сигаретами, сигареты потом вернулись. Я сажусь на подоконник кухни с чашкой. Внизу проспект, фары, мокрый асфальт.
Флешка лежит на столе. Рядом блокнот.
Я думаю о её руках на клавиатуре. О белых костяшках. О том, как она сказала «Рома».
Плохая мысль. Я пью кофе.
Телефон загорается в 23:41.
«Соболева И.».
Фотография. Чужой телефон в её ладони. Экран мессенджера.
«Мила»: «Когда она уйдёт, отделение будет нашим. Ты обещал. Не тяни с Питером».
Ниже, его ответ, отправлен вчера в 21:44:
«Сегодня сбросил. Пароль у неё на почте. Только бумажки, Мила. Пациентов не трогай. Удали это».
Через минуту — текст от Инны.
«Он пришёл к маме мириться. Уснул на диване. Я взяла телефон. Рома, ты был прав».
Я набираю: «Где ты?»
«В ванной. Заперлась».
«Он спит?»
Три точки. Пропадают. Снова три точки.
«Проснулся. Ищет телефон. Стучит в дверь».
Я ставлю чашку на подоконник. Кофе плещется через край, на пальцы. Горячо. Я не чувствую.
«Инна. Отвечай».
Две серые галочки. Синими они не становятся.
Глава 6. Публичная казнь
— Ин, открой.
Стук. Ровный, костяшками. Три раза.
— Ин. Я знаю, у тебя мой телефон.
Я сижу на краю ванны. Мамин кафель, зелёный, с отбитым углом у крана. Его телефон у меня на коленях экраном вниз. Мой — в кармане халата, на беззвучном.
— Открой, пожалуйста. Мама спит.
— Мама не спит, — говорит мамин голос из коридора.
Тишина.
— Галина Фёдоровна, простите. Мы с Инной разговариваем.
— Вы разговариваете с дверью, Максим. Дверь вам не ответит.
Я открываю защёлку.
Он стоит в коридоре в мятой рубашке, босиком. Лицо со сна, на щеке след от подушки. Мама за его спиной, в халате, руки на груди.
— Отдай, — говорит он тихо.
Протягиваю.
Он смотрит на экран. На открытую переписку. Палец замирает над стеклом.
— Ты читала.
— Читала.
— Ин…
— «Только бумажки, Мила». — Голос у меня спокойный. Я слышу его со стороны. — Бумажки, Макс. Моя подпись — бумажки. Мой диплом — бумажки. Пятнадцать лет — бумажки.
— Я не хотел, чтобы так вышло.
— А как ты хотел?
— Я хотел, чтобы ты уехала в Питер. Отдохнула. Вернулась, а тут… — Он трёт лицо. — Тут уже всё решено. Тихо. Мирно. Тебя перевели бы консультантом. Оклад тот же.
— А отделение?
Он молчит.
— Отделение Милане, — говорит мама из-за его спины. — Я правильно понимаю, Максим?
— Галина Фёдоровна, это не ваше…
— Мой дом. Моя дочь. Мой диван. Вы на нём спали. — Мама протягивает ладонь. — Ключи.
— Какие ключи?
— Мои. Вам Инна давала в позапрошлом году, когда я лежала с давлением. Вы их так и не вернули.
Он лезет в карман брюк. Связка звякает. Он снимает один ключ, медный, с зелёной пластиковой головкой, и кладёт маме в ладонь.
— Ин. Я удалю это. Слышишь? Я сейчас удалю, и ничего этого не было.
Он нажимает. Переписка исчезает.
— Было, — говорю я.
— У тебя нет доказательств.
Я смотрю на него долго.
— Иди домой, Макс.
Он уходит. Хлопает дверь подъезда. Мама запирает замок на два оборота и задвигает цепочку.
— Чай? — спрашивает она.
— Мам, три часа ночи.
— Именно поэтому.
— Он удалил переписку, мам.
— У тебя копия есть?
— Есть. У Романа.
— Кто такой Роман?
— Коллега. Диагност.
— Коллега-диагност в три часа ночи хранит твои копии, — говорит мама и ставит чайник. — Ну-ну.
Я достаю свой телефон. Одиннадцать сообщений от Романа. Последнее, в 23:58: «Еду».
Пишу: «Не надо. Он ушёл. Мама выгнала».
Ответ приходит через секунду.
«Я уже у подъезда. Посижу в машине до утра. Спи».
Я подхожу к окну. Внизу, под фонарём, тёмный «Лендкрузер» с выключенными фарами. В салоне огонёк сигареты.
— Ну-ну, — повторяет мама у меня за спиной.
* * *
Пять дней я не оперирую.
Хожу на обходы. Подписываю выписки. Консультирую в поликлинике. Ларин заходит ко мне в кабинет с каждым сложным больным, стыдливо, бочком.
— Инна Валерьевна, тут митральный клапан у Сафронова… Вы бы глянули.
— Гляну.
— Вы как? Держитесь?
— Держусь, Паша.
— Мы все за вас. Честно. Только громко говорить боятся.
— Понимаю.
Каждое утро в восемь пятнадцать на моём столе стоит картонный стакан. Чёрный кофе. Горький. Крышка закрыта. Подписи нет.
На третий день я выпиваю его до дна.
На четвёртый в коридоре сталкиваюсь с Романом.
— Отвратительный кофе, — говорю я.
— Я знаю. Автомат на первом этаже.
— Зачем ты его носишь?
— Чтобы ты пила хоть что-то, кроме своего пакетика. — Он идёт рядом, руки в карманах. — Витя прилетает в воскресенье. В понедельник утром он официально снимет логи. С подписью, с печатью, при Курбатове. Мои фотографии тогда — просто подтверждение.
— А если Максим за выходные почистит сервер?
— Не почистит. Он не знает как. — Пауза. — И флешка у меня.
— И переписка удалена.
— Скриншот у меня в телефоне. И в облаке. И на бумаге в сейфе у Палыча, в конверте. Палыч думает, там анализы его Людмилы.
Я останавливаюсь.
— Рома. Ты всё это время…
— Я диагност. Я документирую.
— Зачем тебе это, Рома?
Он останавливается у окна. Смотрит на парковку, на мою машину во втором ряду.
— Мне сорок семь лет. У меня в отделении четыре аппарата, два из них старше моих ординаторов. Я каждый день вижу, как люди врут. Про алкоголь. Про курение. Про боль в груди. — Пауза. — Ты не врёшь. Ты вообще не умеешь. Это редкость. Редкость надо беречь.
— Звучит как диагноз.
— Это и есть диагноз.
— Какой?
— Хронический. Неоперабельный.
Он идёт дальше. Я смотрю ему в широкую спину и не понимаю, отчего у меня горят уши.
* * *
Конференц-зал. Утро седьмого дня. Шестьдесят человек на стульях. Хирурги, анестезиологи, реаниматологи, старшие сёстры. Михаил Петрович за трибуной. Максим справа. Курбатов слева. Милана в первом ряду, в бежевом костюме, волосы распущены.
— Коллеги, — говорит Михаил Петрович. — До повестки. Неприятный вопрос.
Шорох. Шестьдесят голов поворачиваются ко мне.
— Инна Валерьевна в своей объяснительной указала, что учётную запись использовала Милана Игоревна. Доказательств к объяснительной не приложено. Милана Игоревна подала заявление о клевете.
Тишина.
— В клинике действует кодекс этики. Пункт седьмой. Голословное обвинение коллеги — дисциплинарный проступок. — Он снимает очки. — Инна Валерьевна, я прошу вас извиниться перед Миланой Игоревной. Здесь. Сейчас. И мы закроем этот вопрос до окончания расследования.
— Михаил Петрович. В понедельник будут логи.
— В понедельник будут логи, — соглашается он. — А сегодня пятница. И сегодня у меня заявление о клевете. Публичное обвинение — публичное извинение.
Я встаю.
Шестьдесят пар глаз. Зоя в третьем ряду, лицо пятнами. Гусев смотрит в пол. Ларин отворачивается. Роман у стены, у самой двери, со стаканом в руке.
Максим смотрит на меня. Мягко. С сожалением. Так смотрят на больного, отказавшегося от лечения.
— Инна Валерьевна? — Михаил Петрович ждёт.
— Нет.
— Инна…
— Я не извинюсь, Михаил Петрович. Я назвала человека, вошедшего под моим логином. Я это повторю. Здесь. Сейчас.
Гул по залу.
— Вы понимаете последствия… — начинает Курбатов.
— Понимаю.
Милана поднимается со стула. Медленно. Поворачивается к залу. Лицо белое, губы дрожат.
— Инна Валерьевна, — говорит она тонко, — за что вы так со мной? Я вам ничего не сделала. Я просто работаю. Я просто…
Она подносит руку ко лбу. Пальцы скользят по виску.
— Простите… мне…
Колени подгибаются. Она оседает. Красиво, боком, на ковровую дорожку между рядами. Волосы веером. Бежевый пиджак распахивается.
Кто-то вскрикивает.
Максим перелетает через трибуну.
Перелетает. Сорок четыре года, колено после мениска, он полгода задыхается на лестнице к третьему этажу. Он перелетает через трибуну и падает перед ней на колени.
— Мила. Мила, ты меня слышишь? — Хлопает её по щекам. — Мила.
— Максим Андреевич, положите её ровно, — говорит Гусев, вставая. — Ноги выше.
— Я сам.
— Пульс…
— Я сказал, сам.
Он поднимает её на руки. Целиком, с пиджаком, с волосами. Её голова у него на плече. Рука свисает.
Шестьдесят человек молчат.
— Пропустите, — говорит Максим.
Ряды расступаются. Он идёт к двери. Мимо меня. Не глядя. Её туфля соскальзывает с ноги и падает на ковёр у моих ног. Бежевая лодочка, тридцать седьмой размер.
Роман у двери отходит в сторону. Пропускает.
Когда за Максимом закрывается дверь, Роман ставит свой стакан на подоконник. Громко.
— Коллеги, — говорит он на весь зал. Голос низкий, спокойный. — Обморок. Вазовагальный. Пульс на сонной есть, дыхание ровное, тонус в руках сохранён — она держала пиджак, я видел. Поза при падении — защитная, голова на мягком. Ни одной ссадины.
— Роман Сергеевич… — начинает Михаил Петрович.
— Я тридцать лет вижу настоящие обмороки, Михаил Петрович. Это спектакль. Хороший, со вторым актом. Аплодисментов не будет.
Он открывает дверь и выходит.
Зал гудит, шуршит, кто-то нервно смеётся. Михаил Петрович надевает очки и долго смотрит на меня поверх стёкол.
— Инна Валерьевна. Сядьте.
— Я постою.
— Сядьте, — говорит он устало. — Вопрос отложен. Повестка. Курбатов, давай закупки.
* * *
Михаил Петрович догоняет меня в коридоре. Дышит тяжело, держится за перила.
— Инна. Две минуты.
— Слушаю.
— Ты понимаешь, что сейчас сделала? Шестьдесят человек. Половина завтра расскажет пациентам, что Соболева довела ординатора до обморока.
— Понимаю.
— В понедельник логи будут?
— Будут.
— Если не будут, я подпишу твоё увольнение. Сам. Своей рукой. Не потому что хочу.
— Я знаю.
— Ничего ты не знаешь. — Он снимает очки, протирает полой пиджака. — Заславский. Я его двенадцать лет знаю. Он за двенадцать лет ни разу ни за кого голос не поднял. Даже за себя. Он на прошлой аттестации молчал, когда его на категорию срезали. А сегодня при всём зале…
— Он сказал правду.
— Он сказал правду ради тебя, Инна. Это разные вещи. — Михаил Петрович надевает очки. — Будь осторожна. С обоими.
— С кем — обоими?
Он не отвечает. Уходит, держась за перила.
* * *
После планёрки я иду к лифту. Туфля Миланы так и осталась в зале, на ковре. Я её не поднимаю.
У лифта ждёт Ольга Сергеевна, дежурный терапевт приёмного отделения. Шестьдесят лет, очки на цепочке, сорок лет в медицине. Её позвали к Милане из приёмного.
Она берёт меня за локоть. Отводит к окну. Смотрит снизу вверх, сочувственно, по-матерински.
— Инночка, — шепчет она. — Ты только не волнуйся. Тебе надо знать раньше всех. Чтобы не по слухам.
— Что, Ольга Сергеевна?
— Она в сознании. Давление нормальное. Я её смотрю, а она мне — тест. Из сумочки. Две полоски.
Пол под ногами качается. Плавно, медленно, как палуба.
— Беременна, — говорит Ольга Сергеевна ещё тише. — Говорит, шесть недель. Говорит, Максим Андреевич знает. Говорит, они очень ждали.
Они очень ждали.
Мы тоже ждали. Три года. Сорок два теста в мусорном ведре нашей ванной. Каждый с одной полоской. Я их считала.
— Инночка?
— Спасибо, Ольга Сергеевна.
— Ты бледная. Сядь.
— Я постою.
Лифт открывается. Внутри никого. Я захожу. Нажимаю кнопку. Двери ползут навстречу.
Шесть недель.
Я считаю назад. Привычка. Акушерский срок от первого дня последних месячных. Минус две недели до зачатия. Четыре недели назад.
Четыре недели назад был мой день рождения. Максим ушёл с ужина на двадцать минут. Смотрел в телефон. Мама засекала.
Глава 7. Чужая кровь
POV: Максим
— Ты сказал ей?
Мила сидит на кушетке в моём кабинете. Босая, вторая туфля так и осталась в конференц-зале. Ноги поджаты. Пьёт сладкий чай из моей кружки с логотипом «Медикуса».
— Ещё нет.
— Ольга Сергеевна сказала. Я видела, как она её к окну отвела.
— Значит, Инна знает.
— От Ольги Сергеевны, Макс. От старой сплетницы в очках. — Она ставит кружку на подлокотник. — А должна от тебя.
— Мила, давай вечером.
— Давай сейчас.
Я сажусь за стол. Голова гудит. Колено ноет после прыжка через трибуну. Сорок четыре года. Я прыгнул через трибуну при шестидесяти свидетелях. Михаил Петрович смотрел на меня тяжело, с брезгливостью.
— Ты правда беременна?
Она поднимает бровь.
— Ты хочешь посмотреть тест ещё раз? Он в сумке. Можешь взять. Понюхать.
— Я просто спрашиваю.
— Ты просто спрашиваешь. — Она встаёт, подходит, садится мне на колени. Руки на шее. Ваниль. — Шесть недель, Максим Андреевич. Сердцебиение на УЗИ через неделю. Сын.
— Откуда ты знаешь, что сын?
— Чувствую. — Она целует меня в угол рта. В ямку. Знает, куда. — Ты хотел сына. Ты мне сам говорил. В «Аврелии». Помнишь?
— Помню.
— Тогда иди и скажи ей. Сегодня. Про развод. Про квартиру. Пусть подписывает и уезжает в свой Питер. Хоть навсегда.
— Мила, квартира на мне.
— Тем более.
— Мила, она здесь работает. Её любят.
— Её боятся, Макс. Это разное. — Она проводит пальцем по моему галстуку, сверху вниз. — Её боятся сёстры, её боятся ординаторы, её боишься ты. Тебя кто-нибудь здесь любит?
— Не знаю.
— Я люблю. — Она улыбается. — Видишь, как просто.
— А Заславский? После сегодняшнего он не уймётся.
— Заславский — старый медведь. Медведи спят зимой. — Она пожимает плечом. — Я ему найду берлогу.
Она слезает с колен, берёт туфлю в руку и босиком идёт к двери.
— Я жду звонка, — говорит она, не оборачиваясь. — До полуночи.
* * *
Инна приходит в восемь. Своим ключом. Я слышу его в замке и встаю с дивана. Чемодан стоит открытый посреди спальни. Рубашки, бритва, папка с документами.
Она смотрит на чемодан из дверей.
— Уезжаешь?
— Переезжаю.
— К ней.
— Да.
Она кивает. Проходит мимо меня в шкаф. Снимает с вешалки зимнее пальто. Достаёт из ящика свою папку — паспорт, диплом, сертификаты. Движения точные, экономные. Пятнадцать лет я смотрю, как она собирает инструменты.
— Ин.
— Да.
— Нам надо поговорить.
— Говори.
— Сядь.
— Мне и так удобно.
Она стоит у шкафа, пальто на сгибе локтя. Серые глаза. Волосы в пучке. Лицо чистое. Она никогда не красилась на работу. Говорила: косметика под маской течёт.
— Ты слышала про Милу.
— Слышала.
— Это правда.
— Тест из сумочки — правда?
— Не надо, Ин.
— Я спрашиваю как врач. Тест — это тест. Две полоски бывают при пузырном заносе, при хорионэпителиоме, при приёме ХГЧ для похудения. Кровь сдавали? УЗИ было?
— Через неделю УЗИ.
— Значит, кровь не сдавали.
— Инна. — Я сажусь на край кровати. Колено стреляет. — Я хочу развода.
Она молчит. Перекладывает пальто на другую руку.
— Быстро, — говорю я. — Мирно. Через загс, раз детей нет. Квартира остаётся мне, у меня ипотека на ней до двадцать девятого года. Дача — тебе. Машину бери. Счёт в Сбере пополам.
— Щедро.
— Я не хочу войны.
— Ты её начал в душевой, Макс.
— Я её не начинал. Я просто… — Я тру лицо. — Ин. Мне сорок четыре. У меня скоро будет ребёнок. Сын. Мой.
— Твой.
— Мой. Мне его никто не подарит второй раз.
— Тебе его никто и в первый раз не дарил.
Я поднимаю голову.
— Что ты имеешь в виду?
— Тест из сумочки. — Она пожимает плечом. — Ничего. Продолжай.
— Я хочу семью, Инна. Настоящую. С ребёнком. Чтобы утром на кухне кто-то кричал. Я пятнадцать лет прихожу в тихую квартиру. Ты оперируешь, ты читаешь, ты спишь. Тут тишина, как в морге.
— Тишина, — повторяет она.
— Да.
— Это была наша тишина, Макс.
— Это была твоя тишина. Ты в неё ушла. Ты бы и ребёнка в неё унесла.
Я говорю. Слышу себя. Останавливаюсь поздно.
— Мила — молодая. Здоровая. Она родит. — Я смотрю на свои руки. — А ты… Ин, ну пойми. Ты пустая.
Тишина в спальне такая, что слышно, как тикает отцовский будильник на тумбочке. Он пятнадцать лет отстаёт на четыре минуты. Инна каждую субботу его подводит.
— Пустая, — говорит Инна.
— Я не в том смысле.
— А в каком?
Я молчу.
Она кладёт пальто на кресло. Аккуратно, рукавами внутрь.
— Две тысячи двадцать второй год, — говорит она. — Март. Кабинет Ольховской на Пироговке. Помнишь?
— Ин.
— Она нам сказала: трубный фактор, обе трубы. Сказала: естественным путём шансов ноль. Сказала: ЭКО, первая попытка через два месяца, у вас хорошие показатели. Ты помнишь?
— Помню.
— Что ты сказал Ольховской?
— Инна, хватит.
— Ты сказал: «Мы подумаем». — Голос ровный. Ровнее моего. — В машине ты сказал: «Пробирка — это не по-людски. Чужие руки в нашей постели. Если Бог не дал — значит, не надо». Я спросила: а если мне надо? Ты сказал: «Ты хирург. Ты переживёшь».
— Я боялся.
— Чего?
— Что не получится. Что ты будешь колоться гормонами, плакать, а потом опять одна полоска. Я не хотел смотреть, как ты ломаешься.
— Я сорок два раза ломалась. Ты не видел. Я тесты в мусорное ведро выкидывала, под очистки. Чтобы ты не видел.
Я не знал.
Сорок два. Я не знал ни одного.
— Ин…
— Ты отказался от ЭКО, Максим. Ты. Ты сказал «пустая» про женщину, у тебя в машине выплакавшую на это три года. И ты уходишь к девочке с тестом из сумки.
Она берёт пальто и папку. Идёт мимо меня. У двери спальни останавливается.
— Будильник отстаёт на четыре минуты, — говорит она. — Подводи по субботам. Теперь это твоё.
Я смотрю ей в спину. В прихожей хлопает дверь. Тихо. Она всегда закрывала двери тихо.
Я сижу на кровати долго. Потом закрываю чемодан, выхожу и хлопаю дверью так, что с полки в прихожей падает её обувная ложка.
Я её не поднимаю.
* * *
Мила открывает мне в одной футболке. Моей. Синей, с выставки в Дюссельдорфе.
— Сказал?
— Сказал.
— Про развод?
— Про развод.
Она визжит. Бросается на шею. Целует в лицо, в шею, в губы, быстро-быстро, по-детски.
— Ты мой, — говорит она мне в ухо. — Ты весь мой. Теперь всё будет наше. Слышишь? Отделение. Клиника. Всё.
— Мила, при чём тут отделение?
— Ни при чём. Я счастлива. Можно я счастливая поболтаю?
— Она спросила про кровь, — говорю я. — Сдавала ли ты кровь на ХГЧ.
— Кто? Инна?
— Инна.
— Пусть спрашивает. — Мила пожимает плечом. — Сдам. Хоть завтра. Хоть при ней. Хочешь, при ней пописаю на тест?
— Не надо.
— Вот и не надо. — Она гладит меня по щеке. — Макс. Она будет искать, к чему придраться. Она врач, она злая и бездетная. Ей больно. Я понимаю. Я правда понимаю. Но это её боль, а это — наш ребёнок.
— Ладно.
— Андрей, — говорит она мечтательно. — Назовём Андреем. В честь твоего папы.
— Отец умер шесть лет назад.
— Я знаю. Будет Андрей Максимович. Красиво же?
— Красиво.
Она тянет меня в спальню. Футболка падает на пол у порога. Под ней ничего. Я смотрю на её живот. Плоский, загорелый, с проколом в пупке.
Шесть недель. Ничего не видно. Так и должно быть.
Я кладу ладонь ей на живот. Она смеётся и прижимает мою руку сильнее, ниже.
— Он там, — шепчет. — Наш. Потрогай.
— Мила.
— Что?
— Ничего. Просто Мила.
Потом, в темноте, она лежит у меня на груди и водит пальцем по рёбрам.
— Макс. А у Инны ключи от сейфа отделения на общей связке или отдельно?
— Отдельно. На красном шнурке. В сумке, в боковом кармане. А что?
— Ничего. Она же теперь его вернуть должна, раз отстранена. Чтобы потом не говорила, что потеряла.
— Ларин заберёт.
— Конечно, Ларин. — Она зевает. — Ларин хороший. Ларин всё делает, как скажут. Мне такие нравятся.
— А я?
— А ты мой.
Она засыпает быстро. Я лежу и смотрю в чужой потолок. Чужая люстра с хрустальными подвесками. Ни одного будильника в комнате.
* * *
Понедельник. Восемь двадцать. Кабинет Михаила Петровича.
Дверь распахивается. Курбатов. Стучать он не стал. Красный, с листом в руке.
— Миша. Сейф кардиохирургии.
— Что сейф?
— Пустой. Левосимендан, двадцать четыре флакона. Альбумин, десять. Ещё пакет по мелочи. На полтора миллиона, Миша. Сестра утром открыла для Сафронова — а там пусто.
— Замок?
— Целый. Открыто ключом. — Курбатов кладёт лист на стол. — Журнал выдачи ключа. Второй ключ у старшей сестры, она в отпуске с пятницы, ключ сдан в сейф охраны, Палыч подтверждает, конверт опечатан. Остаётся один ключ.
Михаил Петрович снимает очки.
— Соболевой.
— Соболевой.
— Может, Ларин? — говорю я. — Он временно руководит.
— Ларин с пятницы в Твери у тёщи, — отвечает Курбатов. — Ключ не брал. Я ему звонил. Он чуть не заплакал.
— Камеры?
— Камера над сейфом не работает с весны. Заявка висит. — Курбатов смотрит в пол. — Ты сам её не подписал, Максим. Сказал, бюджет.
Они оба смотрят на меня.
Красный шнурок. Боковой карман. «А что?» — «Ничего».
— Максим, — говорит Михаил Петрович тихо. — Звони жене. Пусть приедет. Сейчас. С ключом.
Я достаю телефон. Пальцы мокрые, экран не слушается. Набираю. Гудок. Второй.
— Не отвечает? — спрашивает Курбатов.
— Отвечает. Сейчас.
— Слушаю, — говорит Инна.
Я открываю рот. Ничего не выходит. В трубке её дыхание, ровное, утреннее. Где-то за ней свистит чайник Галины Фёдоровны.
— Макс? — говорит она. — Ты молчишь.
Я молчу.
Глава 8. Точка невозврата
POV: Роман
— Ключ, Инна Валерьевна.
Михаил Петрович протягивает ладонь через стол. Инна стоит у двери в пальто, волосы ещё мокрые после душа, в руке сумка.
Она расстёгивает боковой карман. Красный шнурок. Ключ на нём. Кладёт в ладонь Михаилу Петровичу.
— Где он был с пятницы?
— Здесь. В сумке.
— Сумка где была?
— Со мной.
— Всё время?

