
Полная версия:
Хирург. Скальпель в твоё сердце.
Она открывает глаза.
— Сколько времени?
— Пять.
— Утра?
— Утра. Ты проспала шесть часов. Гусев заходил дважды. Сказал: у Соболева дренаж восемьдесят, давление держит. Ковалёв просил передать тебе мандарин.
— Мандарин?
— На столе.
Она смотрит на мандарин. Берёт в ладонь. Нюхает кожуру.
— Он знает? Что я отстранена?
— Вся реанимация знает. Ковалёв сказал: «Передайте тёте, Варя велела».
— Ты не спал.
— Посмотри.
Я отдаю ей ноутбук. Она садится. Смотрит. Перематывает. Смотрит снова.
— Лицо, — говорит она.
— Лицо.
— Ключи Максима.
— Его связка. Из его стола. Она вчера вечером чистила кабинет.
Инна закрывает ноутбук.
— Рома, — говорит она. — Сейчас Гусев сдаёт смену. Пойдём посмотрим на Максима. Мне надо дренаж.
— В пять утра?
— В пять утра она спит. Это моё время.
* * *
Реанимация. Коридор пустой. Свет приглушён. За стеклом ординаторской реанимации — компьютер. Светится монитор.
Перед монитором Милана.
Она не спит.
Мы останавливаемся. Инна кладёт руку мне на локоть. Пальцы холодные.
Милана печатает. Быстро, одной левой. Открыта карта. Я вижу через стекло шапку: «Соболев М.А.». Вкладка «Анамнез». Она стирает строку. Пишет новую. Смотрит. Стирает. Пишет.
Я читаю по экрану. Буквы крупные, шрифт системы.
«Со слов пациента: с 15.09 принимает L-тироксин по рекомендации супруги, Соболевой И.В., с целью снижения веса».
Она нажимает «Сохранить».
Под строкой — электронная подпись. Чья, отсюда не видно.
Инна стоит рядом со мной. Совсем рядом. Плечо к плечу. Дышит ровно. Я чувствую, как у неё под ладонью, на моём локте, мелко дёргаются пальцы.
— Пусть, — шепчет Инна. — Пусть пишет.
— Инна. Это уже не подлог. Это отравление. На тебя.
— Я знаю. — Она не отводит взгляд от стекла. — Ты снимаешь?
Я поднимаю телефон. Запись идёт. Красная точка.
Милана поворачивает голову к стеклу.
Мы стоим в тёмном коридоре. Нас не видно. Наверно.
Она смотрит прямо на нас. Долго. Три секунды.
Потом улыбается. И гасит монитор.
Глава 13. Перемирие
— Рано вы, Инна Валерьевна.
Милана выходит из ординаторской реанимации. Закрывает дверь. Халат поверх платья, волосы распущены, на щеке след от подушки. Она проходит мимо нас к автомату с водой. Нажимает кнопку. Стаканчик наполняется.
— Не спится? — спрашивает она.
— Не спится.
— Мне тоже. — Она пьёт. Мелкими глотками. — Я дописывала Максиму анамнез. Гусев просил. Со слов. Вы же знаете, у Максима память после наркоза. Всё перепутает.
— Знаю.
— А вы, Роман Сергеевич? Тоже не спите?
— Я никогда не сплю, — говорит Роман.
Она улыбается. Сминает стаканчик. Бросает в корзину. Попадает.
— Тогда спокойной ночи. Обоим.
Каблуки сабо. Лифт. Двери.
Роман смотрит на экран своего телефона. Красная точка ещё горит. Он её гасит.
— Она нас видела, — говорю я.
— Видела.
— Зачем тогда улыбалась?
— Потому что думает, у неё на руках карта посильнее. — Он прячет телефон. — Пошли, Инна. Тебе дренаж.
* * *
На пятые сутки Максима переводят в палату. Третий этаж, вип, окно на парк. Ковалёва выписали в четверг. Варя нарисовала мне открытку: тётя в маске, в руке нож, из-под ножа сердечко. Подпись: «Спасибо тёте». Открытка стоит у меня на столе, прислонённая к фикусу.
Максим лежит на кровати лицом к стене.
— Доброе утро.
Молчит.
— Максим Андреевич, обход.
— Пусть Ларин.
— Ларин на операции. Вы мой пациент до выписки. Повернитесь.
Он не поворачивается. Плечо под больничной рубашкой острое. За пять дней он потерял четыре килограмма. Я вижу по ключицам.
— Ты ел?
— Не хочу.
— Вставал?
— Не хочу.
— Дышал на тренажёре?
— Инна. — Голос глухой, в подушку. — Уйди.
Я ставлю карту на тумбочку. Сажусь на стул у кровати.
— Сестра говорит, вчера ты лежал так весь день. Ночью не спал. Утром отказался от завтрака. Таблетки выплюнул в стакан. Тренажёр под кроватью. Мила приходила?
Плечо вздрагивает.
— Приходила, — говорит он. — На десять минут. Ей плохо. Токсикоз.
— Токсикоз.
— Ей нельзя тут. Запахи. Её тошнит от хлорки.
— От хлорки, — повторяю я. — Анестезиолога тошнит от хлорки.
— Не начинай, Ин.
— Я ничего не начинаю. Я констатирую.
Я смотрю на его затылок. Седых волос стало больше. Или я раньше не видела. Я давно не смотрела на его затылок.
— Макс. Повернись. Пожалуйста.
Он поворачивается. Медленно, с гримасой, рукой прижимает грудину. Лицо серое, щетина неделю. Глаза красные.
— Что? — говорит он. — Пришла посмотреть? Смотри. Вот. Главный врач. Сорок четыре года. Не может дойти до туалета. Писает в утку. Мила ему йогурт с ложки. Жена ему грудину пилила. Красиво?
— Красиво, — говорю я. — Шов ровный.
Он смеётся. Хрипло. Кашляет. Хватается за грудь.
— Подушку к груди. Прижми. Кашляй в подушку.
Он прижимает. Кашляет. Отдышивается.
— Ты всегда знаешь, что делать, — говорит он. — Всегда. Это ужасно, Ин. Ты не представляешь, как это ужасно.
— Представляю. Вставай.
— Нет.
— Макс. Если ты сегодня не встанешь, у тебя будет пневмония. Потом тромб. Потом ты останешься инвалидом. Трость, коляска, пенсия по группе. Ты этого хочешь?
— Может, хочу.
— Не хочешь. Ты хочешь сына. — Я встаю. — Андрей Максимович будет толкать твою коляску? Вставай.
Он смотрит на меня. Долго. Потом опускает ноги с кровати.
* * *
Коридор. Двадцать метров до окна. Он держится одной рукой за меня, другой за поручень. Шаг. Пауза. Шаг.
— Дыши.
— Я дышу.
— Ты держишь воздух. Выдыхай на шаг.
— Ин, я врач.
— Ты сейчас пациент. Выдыхай.
Он выдыхает. Шаг.
На середине коридора он останавливается. Пот на лбу. Он смотрит в окно. Там парк, мокрые клёны, ворона на скамейке.
— Я запутался, — говорит он.
Я молчу.
— Я правда запутался, Ин. Я не знаю, как это вышло. Сначала было… приятно. Она смотрела на меня, как на… Ты понимаешь. Как на главного. Мне сорок четыре, у меня колено, у меня давление, а она смотрит, как на Бога. Мне это было нужно. А потом я уже не мог остановиться. Каждый шаг тянул следующий. Пароль. Питер. Письма эти. Я каждый раз думал: ну вот, последнее. И потом ещё одно.
— Ты не извиняешься.
— Я… — Он смотрит на ворону. — Я не знаю, за что сначала.
— За «пустую».
Он закрывает глаза.
— За это нельзя извиниться, — говорит он тихо. — Слов таких нет. Если я скажу «прости», это будет слишком маленькое слово.
— Тогда не говори.
— Не говорю.
Мы стоим у окна. Ворона улетает. Его рука на моём локте тёплая, влажная. Пятнадцать лет эта рука. Я знаю каждую косточку на ней.
— Ты меня спасла, — говорит он. — Зачем?
— У тебя был ствол.
— Это не ответ.
— Это единственный ответ, Макс. Ты пациент. Ствол — это смерть через десять минут. Я хирург. Всё.
— Всё, — повторяет он. — А если бы на столе был… ну… посторонний. Ты бы так же?
— Так же.
— Я знаю. — Он кривит губы. — Это и есть самое обидное. Я для тебя посторонний с марта.
Он разворачивается обратно к палате. Шаг. Выдох.
— Галина Фёдоровна как? — спрашивает он у двери.
— Пьёт чай в три ночи.
— Она меня ненавидит.
— Она тебе сырники передала. В холодильнике на посту. С изюмом.
Он останавливается.
— С изюмом. — Пауза. — Она всегда клала мне с изюмом. Тебе простые, мне с изюмом.
— Она помнит.
— А ты?
— Я помню, Макс. Я всё помню. Это и есть проблема.
Он кивает. Заходит в палату. Садится на кровать. Сам.
В конце коридора, у поста, стоит Роман. Карта в руках. Он смотрит на нас. На руку Максима на моём локте.
Потом разворачивается и уходит.
* * *
Он не носит мне кофе три дня.
На четвёртый я ловлю его у ангиографа. Он сидит за пультом один, на экране чьи-то коронары, серое дерево.
— Рома.
— Занят.
— Ты занят три дня.
— Значит, у меня много работы.
— Ты обиделся.
— Я не обижаюсь. — Он не поворачивается. — Я диагност. Я констатирую.
— Что ты констатируешь?
— Что ты три дня водишь бывшего мужа под руку по коридору. Утром и вечером. По двадцать минут. Сестры шепчутся, ординаторы ставки делают.
— Ставки на что?
— На то, когда ты к нему вернёшься.
Я сажусь на край стола. Рядом с его рукой. Он убирает руку на колено.
— Рома. Это реабилитация. Он мой пациент.
— У него есть Ларин. У него есть реабилитолог Кузина. У него есть Милана Игоревна с йогуртом. — Он щёлкает мышью, кадр сменяется. — А ты ходишь сама. Утром и вечером.
— Потому что она не ходит. Она приходит на десять минут. Он лежит лицом к стене. Если я не подниму его — никто не поднимет.
— Вот, — говорит Роман. — Это и есть диагноз.
— Какой?
— Ты не умеешь бросать людей на столе. Даже тех, кто тебя туда положил.
Он наконец поворачивается. Глаза тяжёлые, усталые, с прожилками.
— Я понимаю, — говорит он. — Честно. Я просто… Я сорок семь лет никого не ревновал. Мне это не идёт. Я в этом выгляжу глупо.
— Ты выглядишь хорошо.
— Инна.
— Ты выглядишь хорошо, Рома. Когда злишься. У тебя борода топорщится.
Он смотрит на меня. Потом отворачивается к экрану. Уголок губ под бородой дёргается вверх.
— Завтра принесу кофе, — говорит он экрану.
— Принеси два.
— Зачем два?
— Один — тебе. Будешь пить рядом.
— Рядом — это где?
— Рядом — это рядом. На подоконнике у меня в кабинете. Фикус подвинем.
— Фикус обидится.
— Фикус переживёт. Он уже пережил моё отстранение.
— Его я поливал.
— Знаю, — говорю я. — Земля была мокрая. Я думала, это Зоя.
— Зоя поливает кактусы. У Зои принцип: растение должно страдать.
* * *
Вечер девятнадцатого дня. Я дописываю выписки в кабинете. За окном темно, мокрый асфальт блестит под фонарями. На столе остывший кофе из автомата. Два стаканчика. Второй Роман допил час назад и ушёл на дежурство.
В дверь стучат.
— Да.
Таня Белова. Медсестра реанимации, теперь на третьем этаже. Молодая, веснушки, косичка под шапочкой. Мнёт в руках край халата.
— Инна Валерьевна. Можно?
— Заходи.
Она закрывает дверь. Стоит у порога.
— Я не знаю, к кому идти. — Голос дрожит. — Я в прошлый раз… с нитропруссидом… я тогда ввела. По вашей подписи. А это не ваша была. Я потом узнала. Я две недели не сплю.
— Таня, ты не виновата.
— Виновата. Я должна была переспросить. Позвонить дежурному. Я вам звонила, вы сбросили, я и подумала: заведующая знает, что делает. — Она шмыгает носом. — Мама говорит, я дура доверчивая.
— Мама не права. Ты сделала по протоколу. Протокол виноват.
— Правда?
— Правда. Что случилось, Таня? Ты же не за этим пришла.
— Я не про это. — Она глотает. — Час назад. Палата Максима Андреевича. Милана Игоревна пришла. Сказала: «Танюша, иди попей чаю, я посижу». Я вышла. А потом вспомнила, что журнал оставила. Вернулась.
— И?
— Она в капельницу ему что-то добавляла. Шприцем. Из ампулы. Я спросила: что это? Она сказала: витамины, чтобы быстрее встал. Чтобы к выписке. — Таня смотрит в пол. — Она сказала, у них свадьба через месяц, и ему надо быть на ногах. И чтобы я никому.
— Ты уверена, Таня?
— Я её голос слышала. И видела руки. Кольца. Два.
— Ампула где?
— Она забрала. Положила в карман. Но я видела флакон. Стеклянный, колпачок жёлтый. И полоса на коробке синяя.
Я медленно кладу ручку на стол.
Жёлтый колпачок. Синяя полоса.
Двадцать четыре флакона из моего сейфа.
— Сколько капает?
— Медленно. Она сама скорость выставила. — Таня наконец поднимает на меня глаза. — Инна Валерьевна. У него на мониторе сейчас сто двадцать. И экстрасистолы. Я пошла к вам.
Глава 14. Разоблачение
— Стоп капельница.
Я перекрываю роликовый зажим. Трубка пережата. Капли в камере замирают.
Монитор: сто двадцать шесть. Синусовая тахикардия, на каждом пятом комплексе — уродливый широкий зубец. Экстрасистола. Ещё одна.
Милана сидит у кровати в кресле. Нога на ногу. Телефон в руке. Поднимает голову медленно.
— Инна Валерьевна. Вы что делаете?
— Прекращаю инфузию.
— Это назначение Ларина. Физраствор с калием.
— Физраствор с калием не даёт сто двадцать шесть.
Максим полусидит на подушках. Лицо красное, лоб мокрый. Пальцы мнут край одеяла.
— Ин. Что происходит? Мне жарко.
— Знаю. Дыши медленно. Таня, Карпова сюда. И электролиты срочно. Калий, магний.
Таня вылетает в коридор.
Милана встаёт из кресла.
— Вы отстранены от этого пациента.
— Я его оперирующий хирург.
— Он отказался от вашего наблюдения. При свидетелях. Утром. — Она поворачивается к Максиму. — Макс. Скажи ей.
Максим смотрит то на меня, то на неё.
— Мила, — говорит он хрипло. — Что в капельнице?
— Котик, калий. Витамины. Ты сам просил скорее встать.
— Покажите ампулу, — говорю я.
— Какую ампулу?
— Из кармана. Правого. Жёлтый колпачок.
Милана смеётся.
— Инна Валерьевна, вы себя слышите? Вы врываетесь ночью к пациенту, перекрываете ему капельницу и требуете у меня карманы? Может, вам ещё раздеться?
— Если понадобится — разденетесь.
Дверь палаты открывается. Роман. Дежурная куртка поверх костюма, на шее стетоскоп. Он смотрит на монитор. На капельницу. На Милану. Ничего не говорит. Закрывает дверь спиной и встаёт у неё.
— Роман Сергеевич, — говорит Милана, — объясните вашей… коллеге.
— Объясню, — кивает Роман. — Позже.
Карпов входит следом, лысый, сонный. Смотрит монитор.
— Сто двадцать. Экстрасистолия. Что льёте?
— Уже ничего, — говорю я. — Сергей Ильич, смените систему. Новую. Старую не выбрасывайте. Пакет, систему, остаток — в холодильник, в лабораторию, под вашу подпись. Нелли знает.
Карпов смотрит на меня. Потом на Милану.
— Сделаю.
Он отс
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 10 форматов

