Читать книгу Хирург. Скальпель в твоё сердце. (Элли Чэндлер) онлайн бесплатно на Bookz
Хирург. Скальпель в твоё сердце.
Хирург. Скальпель в твоё сердце.
Оценить:

4

Полная версия:

Хирург. Скальпель в твоё сердце.

Глава 1. Идеальный шов

— Давление шестьдесят на тридцать. Падает.

— Вижу.

Пальцы держат край аорты. Стенка рыхлая, мокрая, расползается от лишнего движения пинцета. Четвёртый час на столе. Шестьдесят два года, расслоение первого типа. Ковалёв Пётр Ильич. Жена в приёмном вцепилась мне в рукав и рассказала про внучку Варю. Мне нужно помнить Варю ровно до последнего узла.

— Милана Игоревна, норадреналин.

— Иду на пять.

— На восемь.

— Инна Валерьевна, по протоколу…

— По протоколу у вас пациент. Восемь.

Шорох. Писк шприцевого насоса.

— Восемь, — тянет Милана. Сладко. С обидой.

— Зоя, пролен. Пять ноль.

— Держите.

Игла входит. Выходит. Узел. Второй.

— Роман Сергеевич, что на клапане?

Заславский стоит у головного конца с датчиком чреспищеводной эхокардиографии. Крупный, борода прячется под маской, над маской тяжёлый взгляд в экран.

— Створки смыкаются. Регургитация следовая. Шейте.

— Следовая — это сколько?

— Это значит, я спокоен.

Зоя фыркает в маску.

— Перфузия, сколько на машине?

— Сто сорок две минуты, Инна Валерьевна.

— Греем. Медленно.

— Начинаю.

— Милана Игоревна, газы.

— Калий четыре и один. Лактат три.

— Лактат пересдайте через десять минут.

— Я помню.

— Я тоже. Поэтому напоминаю.

Над нами, за стеклом смотровой галереи, стоит Максим. Руки в карманах халата. Пятнадцать лет я узнаю мужа по наклону головы. Сегодня наклон нервный, вбок, к плечу.

Милана поднимает глаза к стеклу. Второй раз за минуту.

— Милана Игоревна. Монитор внизу.

— Я слежу.

— Следите здесь.

Роман коротко смотрит на неё. Потом на меня. Молчит.

— Снимаю зажим. Готовы?

— Готовы.

— Готова, — Милана.

Тишина. Кровь уходит в протез. Секунда. Вторая. Третья.

— Сухо, — говорит Роман.

Шов ровный. Чистый. Мой.

— Давление сто на шестьдесят, — докладывает Милана, и голос у неё почти разочарованный.

Я поднимаю голову. Галерея пустая.

— Шьём грудину. Зоя, проволоку.

* * *

Вода горячая. Щётка идёт от кончиков пальцев к локтям. Три минуты по часам над раковиной. Мама называла это моей маленькой обсессией. Мама сама так мыла руки сорок лет.

Роман бросает перчатки в бак рядом.

— Он ушёл на сороковой минуте.

— Кто?

— Ты знаешь кто.

— Главный врач — занятой человек, Роман Сергеевич.

— Ага. Очень занятой. — Он вытирает ладони бумажным полотенцем, комкает его в кулаке. — Ты хорошо шила.

— Я всегда хорошо шью.

— Поэтому и говорю. Я редко говорю.

Он уходит. За ним тянется запах антисептика и горького кофе. Я смотрю на свои руки. Красные до локтей. Ровные.

* * *

Ковалёва вскакивает с банкетки у реанимации. Сумка падает, из неё катится мандарин.

— Доктор. Доктор, он…

— Живой.

— Живой, — повторяет она. Губы дрожат. — Совсем живой?

— Аорту мы заменили. Сердце работает. Ближайшие сутки он поспит на аппарате.

— Можно к нему?

— Завтра. Сегодня поезжайте домой.

— Я Варе обещала позвонить. Она маленькая, ей восемь. Она спрашивала, кто будет резать дедушку. Я сказала — тётя.

— Скажите, тётя справилась.

Ковалёва хватает мою руку и прижимается к ней губами. Я забираю ладонь мягко. Поднимаю мандарин и кладу ей в сумку.

— Вы замужем, доктор? — вдруг спрашивает она.

— Пятнадцать лет.

— Счастливый ваш муж. Такая жена.

— Передам.

Иду по коридору. В кармане молчит телефон. Максим всегда пишет после тяжёлых операций одно слово: «Горжусь». Сегодня экран пустой.

* * *

— Ковалёв жив, — Михаил Петрович стучит ручкой по столу. — Расслоение в шестьдесят два, с его сосудами. Соболева, это класс. Аплодировать стоя отказываюсь, у меня колени.

Смешки по залу.

Михаил Петрович — совладелец «Медикуса» и единственный человек, перед кем Максим встаёт, когда тот входит.

— Отличная работа, Инна Валерьевна, — Максим кивает мне через стол.

Кивает. Через стол. Мой муж.

— Теперь о деньгах, — продолжает он ровно. — Протез за триста сорок тысяч. Квота покрывает сто девяносто. Разницу закрывает кто?

— Клиника, — отвечаю я. — Дешёвый к вечеру разошёлся бы по шву.

— Это ваша оценка.

— Это его аорта.

— Инна Валерьевна, давайте обсудим отдельно.

Он улыбается залу. Обаятельно, с ямкой у левого угла рта. Пятнадцать лет назад я вышла замуж за эту ямку.

Милана сидит через стул от него. Тёмные волосы гладко убраны, губы плотные, вишнёвые. От неё пахнет сладко и тяжело: ваниль и что-то горелое, дорогое.

— Максим Андреевич, я пришлю вам расход по анестезии. Сегодня?

— Присылайте.

— Вечером удобно?

— Удобно.

Роман ставит на стол пустой стакан.

— Предлагаю экономить на кофемашине. Я готов пить растворимый. Ради протезов.

Зал смеётся. Максим — нет.

— Роман Сергеевич, ваша ирония бюджет не наполняет.

— Ваш бюджет мою иронию тоже.

— Брейк, — Михаил Петрович поднимает ладонь. — Соболев, считай. Соболева, оперируй. Заславский, пей что хочешь. Свободны.

Я собираю бумаги. Милана проходит мимо Максима и задевает бедром спинку его стула. Он поправляет галстук.

Ерунда. Узкий проход.

* * *

Он догоняет меня у лифта.

— Ин. Протез. Ты понимаешь, как это выглядит перед Михаилом Петровичем?

— Как живой Ковалёв.

— Как заведующая, решающая за клинику. Мне потом отчитываться.

— Отчитайся. Скажи, жена спасла пациента за твои деньги.

— Тише. — Он оглядывается на пост. — Здесь я Максим Андреевич.

— А дома?

— Дома я голодный. — Ямка у рта. — Что на ужин?

— Утка.

— С яблоками?

— С яблоками.

— Буду к девяти. Клянусь.

Лифт открывается. Из него выходит Милана, с планшетом у груди.

— Максим Андреевич, я как раз к вам. Расход.

— Идёмте.

Он уходит с ней по коридору. Я смотрю на табло лифта. Цифры ползут вниз.

* * *

Утку я грела дважды. В девять. В половине одиннадцатого.

В десять звонит мама.

— Инночка, ты дома?

— Дома.

— Голос у тебя рабочий. Оперировала?

— Расслоение. Живой.

— Умница. — Пауза. — Макс рядом?

— На ужине с инвесторами.

— В десять вечера?

— Мам.

— Молчу. Я просто спрашиваю. У меня диван разложен, ты знаешь.

— Зачем мне твой диван?

— Затем, что ты моя дочь. Всё. Целую. Ешь утку сама, она остынет.

Гудки. Я смотрю на утку. Она давно остыла.

Ключ в замке поворачивается в двадцать три сорок.

— Ин, ты чего сидишь? Ночь.

— Ужин.

— Солнце, я поел. Инвесторы, «Пушкин», три часа тостов. — Он целует меня в макушку. — Голова гудит.

Ваниль. Плотная, сладкая, с горелой ноткой. Оседает на языке.

— От тебя пахнет духами.

— От меня пахнет Лебедевым. Он выливает на себя полфлакона и лезет обниматься. — Максим смеётся, стягивает галстук. — Ты обнюхиваешь мужа после четырёх часов на аорте? Иди спать, хирург.

— Это женский запах, Макс.

— Это запах инвестора с отвратительным вкусом. — Он трёт переносицу. — Ин. Я вымотан. Ты вымотана. Давай отложим допрос.

— Это вопрос.

— У тебя любой вопрос звучит приговором. — Он гладит меня по щеке тыльной стороной пальцев. — Ты же у меня умная. Ну?

— Иди в душ.

— Слушаюсь, Инна Валерьевна.

Вода в ванной шумит.

Сумка в прихожей. Внутри свёрнутый халат. Его халаты я стираю сама. Пятнадцать лет. В прачечной клиники их пересушивают, ткань желтеет у ворота.

Карман тяжёлый.

Золотой футляр. Холодный. Я снимаю колпачок. Тёмная вишня, срез стёрт наискосок чужими губами.

Держу помаду двумя пальцами. Пинцетный захват. Смешно.

Полклиники красит губы в вишню. Регистратура. Процедурный кабинет. Пациентки в вип-палатах роняют косметички, санитарки поднимают, несут главврачу, главврач суёт находку в карман и забывает. Я знаю мужа пятнадцать лет. Наклон головы. Ямку у рта.

Мусорное ведро под раковиной. Крышка хлопает тихо.

Мою руки. До локтей. Три минуты.

— Ин? — из ванной. — Полотенце кончилось.

— На полке.

— Где?

— Вторая полка, Макс.

— Нашёл. Ты чудо.

В спальне он садится на край кровати, пахнет моим гелем для душа. Чужая ваниль смыта.

— Ин. Про протез. Я был резок.

— Ты был главврачом.

— Я был идиотом. — Он находит мою ладонь под одеялом. — Ты у меня лучшая. Знаешь?

— Знаю.

— Михаил Петрович хочет отправить тебя на конференцию в Питер. В конце месяца.

— Кого ещё?

— Тебя одну. Отдохнёшь. Погуляешь. Ты три года нигде дальше операционной не была.

— А ты?

— А я буду считать протезы. — Он смеётся и целует мои пальцы. — Спи, хирург.

Он ложится ко мне спиной. Через минуту дышит ровно. Максим засыпает мгновенно, всегда. Я считаю его вдохи. Шестнадцать в минуту.

Норма.

* * *

Сырники на тарелке. Чай чёрный, крепкий, у меня уже вторая кружка.

— Макс, завтракать.

Он выходит в рубашке, телефон у уха.

— Да. Понял. Еду. — Сбрасывает. — Ин, срочный вызов.

— Кто?

— Михаил Петрович. Закупки, комиссия, к восьми.

— Комиссия по закупкам звонит главврачу в семь двадцать?

— Михаил Петрович звонит, когда ему вздумается. — Он берёт сырник, откусывает, кладёт обратно на тарелку. — Вечером поужинаем. Обещаю.

— Ты вчера обещал.

— Ин. — Он смотрит на меня долго, ласково. — Ты спала?

— Спала.

— Глаза красные. Возьми отгул, я договорюсь.

— У меня Ковалёв в реанимации.

— Ковалёва посмотрит дежурный.

— Ковалёва посмотрю я.

— Упрямая. — Он поправляет запонку. — Ты мои серые запонки видела?

— В шкатулке. Слева.

— Слева… — Он уходит в спальню, возвращается, на ходу застёгивая манжету. — Нашёл. Ты моя память, Ин.

— Опаздывал бы.

— Я и так опаздываю.

Он целует меня в висок. Хлопает дверь. Гудит лифт.

Сырник с откушенным краем остывает на тарелке.

* * *

В семь пятьдесят я выезжаю. Садовое стоит, я ухожу переулками, мимо Никитской, мимо отеля «Аврелия». Стекло, латунь, швейцар в зелёной ливрее.

У входа стоит чёрный «Вольво». Царапина на заднем бампере слева. Я сама оставила её в мае, на даче, когда сдавала задом к сараю.

Его машина. Его номер.

Сзади сигналят. Я прижимаюсь к бордюру и глушу двигатель.

Дверь отеля открывается. Белое пальто. Тёмные волосы гладко убраны. Милана сбегает по ступенькам, наклоняется к пассажирской двери и садится в машину моего мужа.

Мои руки лежат на руле ровно. Мои руки никогда не дрожат. Дрожит выше, под грудиной, там, куда я вчера четыре часа смотрела у чужого человека.

Телефон на сиденье вибрирует.

«Макс».

Один гудок. Второй. Я нажимаю на зелёное.

— Ин, — голос тёплый, утренний. — Ты уже выехала? Я на комиссии, тут дурдом. К обеду меня не жди.

В «Вольво» загорается поворотник.

Я смотрю на затылок мужа через два стекла и молчу.


Глава 2. Тень в операционной

— Ин? Ты слышишь? Связь шалит.

— Слышу.

— Я говорю, к обеду меня не жди.

— Где ты сейчас, Макс?

Пауза. Короткая. Я её считаю. Две секунды.

— У Михаила Петровича в кабинете. Тут бухгалтерия, юристы, все орут. Что-то случилось?

— Ничего.

— Голос странный.

— Пробка.

— Ты моя бедная. Включи свою музыку. Целую.

«Вольво» выруливает в поток. Мигает поворотником, уходит налево, к Садовому. Я смотрю, пока его не съедает автобус.

Телефон гаснет.

Сзади снова сигналят. Я завожу двигатель. Руки ровные.

На светофоре у Арбатской набираю приёмную.

— Клиника «Медикус», приёмная главного врача, Лидия.

— Лида, это Соболева. Михаил Петрович на месте?

— Инна Валерьевна, доброе утро. Михаил Петрович у стоматолога, будет к двенадцати. Что-то передать?

— Комиссия по закупкам сегодня во сколько?

— Комиссия? — Шелест бумаг. — Комиссия в пятницу. Сегодня ничего нет. А кто вам сказал про сегодня?

— Перепутала.

— Бывает. Вы вчера такая уставшая была после операции, все говорили. Отдохните.

— Отдохну.

— А Максим Андреевич просил, если вы позвоните, напомнить про Питер. Конференция, двадцать восьмое. Билеты уже заказаны.

— Кем заказаны?

— Им. Сегодня в семь утра письмо прислал.

В семь утра он ел мой сырник. Откусил край и положил обратно.

— Спасибо, Лида.

Зелёный. Я трогаюсь.

* * *

— Девяносто пять на шестьдесят, сатурация девяносто восемь, по дренажам сто двадцать за ночь, — дежурный реаниматолог Гусев листает карту. — Красавец ваш Ковалёв.

— Лактат?

— Полтора.

— Утром экстубируем.

— Я тоже так думаю.

В дверях бокса появляется Роман. Халат расстёгнут, в руке картонный стакан.

— Пришёл посмотреть на твой шов изнутри.

— Смотри.

Он ставит стакан на подоконник, садится к Ковалёву, водит датчиком. Молчит долго.

— Протез стоит. Перикард сухой. — Он поднимает на меня глаза. — Ты сегодня спала?

— Почему все спрашивают?

— Потому что у тебя лицо серое.

— У меня всегда лицо серое. Освещение.

— Освещение у тебя бывает разное. Сегодня плохое. — Он вытирает гель салфеткой. — Кофе?

— Чай.

— Чай в ординаторской отвратительный.

— Я привыкла.

— Зря.

Он забирает стакан и уходит. Гусев смотрит ему вслед и тихо присвистывает.

— Заславский предлагает кофе. Я тут шесть лет, мне он ни разу «здрасьте» не сказал.

— Гусев. Дренажи.

— Сто двадцать, Инна Валерьевна. Я помню.

* * *

Пост третьей операционной. Милана сидит на краю стола медсестёр, нога на ногу. Под шапочкой выбивается тёмная прядь. Максим стоит рядом и читает что-то в её планшете. Её пальцы лежат на его рукаве.

Свежий маникюр. Вишнёвый. Два кольца.

— Доброе утро, — говорю я.

Пальцы соскальзывают с рукава. Неспешно.

— Инна Валерьевна. — Максим выпрямляется. — Как Ковалёв?

— Экстубируем днём. Как комиссия?

— Тяжело. — Он трёт переносицу. — Расход по анестезии, вот, разбираем.

— Вижу.

Милана улыбается мне. У неё ровные белые зубы и тяжёлый запах ванили.

— Милана Игоревна, у вас через двадцать минут Гаврилова на шунтирование.

— Я знаю.

— Снимите кольца. И лак.

— Простите?

— Кольца и лак. Вы заходите в операционную.

— Я анестезиолог. Я в рану не лезу.

— Вы ставите центральный катетер. Ваши руки в стерильном поле. Приказ по клинике номер сорок, пункт третий.

— Инна Валерьевна, у меня гель-лак. Он сутки держится, его ацетоном не снять.

— Значит, вы сегодня на Гавриловой не работаете.

Она медленно поворачивается к Максиму.

— Максим Андреевич?

— Инна Валерьевна, — Максим говорит мягко, вполголоса, — давайте спокойнее. Перчатки двойные. Кольца она снимет.

— И лак.

— Ин.

— Здесь я Инна Валерьевна. Ты вчера сам объяснил.

Две медсестры за стойкой замирают над журналами.

Милана спрыгивает со стола, стягивает кольца, кладёт их Максиму в нагрудный карман. Прямо в карман. Хлопает ладонью сверху.

— Сохраните, Максим Андреевич. Вы надёжный.

Уходит. Цокают каблуки сабо.

Максим поправляет карман. На меня смотрит долго, с усталой лаской.

— Зачем, Ин?

— Пункт третий.

— Ты знаешь, о чём я.

— Знаю.

Мы стоим. Между нами стойка поста и пятнадцать лет. Он вздыхает и уходит к лифтам.

* * *

Гаврилову шьём два часа. Милана в перчатках, лак под ними тёмный, видно на сгибах. Ставит катетер с третьей попытки. Я молчу. Роман на этой операции не стоит, у него поток в диагностике. Его спокойного «шейте» мне сегодня мучительно мало, монитор пищит в пустоту.

После — ординаторская. Зоя режет пирог от благодарного пациента. Двое ординаторов, Лёша и Тимур, пьют чай из одной банки. Гусев спит на диване в куртке поверх халата.

— Инна Валерьевна, вы видели? — Зоя кивает на дверь. — Наша звезда по коридору с Соболевым под ручку.

— Видела.

— Утром, говорят, вместе приехали.

— Кто говорит?

— Охрана на шлагбауме. — Зоя кладёт мне кусок пирога на салфетку. — Я ничего не говорю. Я пирог режу.

— Режь.

— И помаду она свою ищет. Всех девочек на посту обошла. Золотая, говорит, «Шанель», подарок.

Кусок пирога лежит на салфетке. Вишня течёт по тесту тёмным.

— Чей подарок? — спрашивает Лёша.

— А тебе зачем? — Зоя щурится. — Купить ей новую хочешь?

— Мне за неё ипотеку год платить.

Тимур смеётся. Я смотрю на вишню.

Дверь открывается. Максим. За ним Милана, глаза красные.

— Коллеги, на минуту, — говорит Максим. — Инна Валерьевна.

— Слушаю.

— Милана Игоревна написала служебную записку. Вы отстранили её от операции при посторонних. Унизили. Беспричинно.

— С основанием. Лак.

— Лак, — повторяет он. Зал молчит. — Ординатор анестезиологии в слезах в моём кабинете из-за лака. Ты слышишь себя?

— Я слышу приказ номер сорок. Ты его подписывал.

— Я подписывал его для порядка, Инна Валерьевна. Для порядка. Для травли — нет.

— Травли?

— Как ещё это назвать? — Он разводит руками. — Ты третий месяц цепляешься к ней по любой мелочи. Норадреналин на пять — плохо. Газы — плохо. Монитор — плохо. Я понимаю, ты устала. Ты много оперируешь, ты на пределе. Но срываться на молодых врачах — это непрофессионально.

Зоя опускает нож. Лёша смотрит в чашку.

— Я сорвалась? — говорю я тихо.

— Посмотри на неё.

Милана стоит у двери, обнимает себя за локти. Тушь чуть размазана. Безупречно чуть.

— Я просто хочу работать, — шепчет она. — Я стараюсь. Я правда стараюсь.

— Инна Валерьевна, — Максим смотрит поверх моей головы, — вы извинитесь перед коллегой. Сейчас.

Тишина. Гусев на диване перестаёт храпеть. Не спит.

— Нет.

— Ин.

— Я сказала нет, Максим Андреевич. Записку разберёт Михаил Петрович. С приказом в руках.

Он сжимает челюсть. Ямка у рта исчезает. Я эту гримасу видела за пятнадцать лет дважды. На похоронах его отца. И в день, когда врач сказал нам слово «бесплодие».

— Хорошо, — говорит он. — Разберёт. Милана Игоревна, идёмте.

Они уходят. Дверь закрывается мягко, на доводчике.

— Пирог будете, Инна Валерьевна? — спрашивает Зоя.

— Позже.

— С вишней.

Я выхожу.

На лестнице между этажами стоит Роман. Курит в открытую форточку, хотя курить в клинике запрещено.

— Слышал, — говорит он, не оборачиваясь.

— Весь этаж слышал.

— Весь этаж — да. Я слушал. Разница.

— И?

— И ты была права. Лак — это грибок под перчаткой. Грибок — это медиастинит. Медиастинит у Гавриловой в семьдесят лет — это похороны. — Он стряхивает пепел за окно. — А твой муж на людях выставил тебя истеричкой.

— Он мне муж.

— Это я заметил. — Он наконец смотрит на меня. — Помочь?

— Чем?

— Не знаю. Чем-нибудь. Я в этом плохо разбираюсь.

— В чём?

— В помощи. Обычно я ставлю диагнозы и ухожу.

— Вот и поставь.

Он смотрит долго. Глаза тёмные, тяжёлые, с красными прожилками недосыпа.

— Острое переутомление на фоне хронического вранья вокруг. — Пауза. — Прогноз неясный.

— Спасибо, Роман Сергеевич.

— Пей мой кофе, Инна. Хотя бы мой.

Он тушит сигарету о подоконник и уходит вниз. На ступеньке остаётся запах табака и горечи.

* * *

Женская душевая на втором этаже стоит пустая в это время. Четыре кабинки, синие шторки, кафель с трещиной у третьей. Я включаю воду в первой. Снимаю костюм. Стою под горячей струёй, пока кожа на плечах не краснеет.

Мама говорила: из любого «нет» надо выходить мытой. Я выхожу мытой из всего.

На полке у раковины вибрирует телефон. Я тянусь мокрой рукой.

«Ин, прости за ординаторскую. Погорячился. Вечером всё обсудим, закажу твою утку из "Пушкина". Люблю».

Время отправки: 14:52.

Пишу: «Где ты?»

Две серые галочки. Синими они так и не становятся.

Кладу телефон обратно и снова открываю воду.

Вода шумит. Сквозь шум — смех.

Тихий, сдавленный. Женский.

Я закрываю кран.

— Тише, — шёпот. Мужской. — Ты с ума сошла.

— Ты сам меня сюда затащил.

— Я сказал тише.

— Мне нравится, когда ты злишься. Ты рычишь.

— Мила.

Мила.

Мокрая ладонь на кафеле. Капли с волос бегут по спине. Я слышу собственное сердце в ушах, громко и ровно, как монитор на ста двадцати.

Последняя кабинка. Шторка задёрнута. Под шторкой две пары ног. Белые сабо. Чёрные туфли. Его туфли. Я покупала их в Риме три года назад, он ныл всю дорогу до кассы.

— Нам надо идти.

— Ещё минуту.

— У меня планёрка.

— У тебя всегда планёрка, — смех. — А у неё всегда операция. Вы такая скучная пара, Макс.

— Не говори о ней.

— Почему? Ревнуешь?

— Потому что у меня встаёт, когда ты молчишь. А когда говоришь о ней, падает.

Она смеётся в ладонь. Ткань шуршит. Звук молнии. Влажный звук поцелуя.

Я надеваю халат. Пальцы находят пояс, завязывают его на двойной узел. Хирургический. Пол ледяной под босыми ногами. Шесть шагов. Я считаю.

Шторка отъезжает со скрипом колец.

Милана сидит на скамье, халат распахнут, под ним чёрное кружево. Его рука под кружевом. Его губы у неё на шее.

Она видит меня первой. Улыбается. Неспешно, лениво поправляет халат на плече, прикрывает грудь. Облизывает вишнёвые губы.

— Инна Валерьевна. А мы тут про отчёты.

Максим поднимает голову. Белеет. От лба к подбородку, я вижу, как отливает кровь. Сто раз видела у пациентов. Ни разу у мужа.

Он встаёт. Застёгивает брюки. Руки у него дрожат.

— Ин, — голос сиплый, очень тихий. — Ты неправильно поняла. Она помогала мне с отчётами.


Глава 3. Ложь под наркозом

— С отчётами, — повторяю я.

— Ин.

— Каким отчётом она тебе помогала? Квартальным? Или по расходу кружева?

Милана поднимается со скамьи. Затягивает пояс халата. Неспешно, двумя руками.

— Я пойду, Максим Андреевич. Вам есть о чём поговорить.

— Мила, стой.

— Зачем? — Она улыбается мне, ему, кафелю. — Инна Валерьевна у нас любит протоколы. Сейчас будет разбор случая.

Проходит мимо меня. Ваниль. Плечом почти задевает моё плечо. Почти.

— Кстати, — оборачивается в дверях, — помада. Золотая. Вы её случайно не находили? Я её у вас в квартире… ой. В машине. Я её в машине оставила.

Дверь хлопает. Капает душ в четвёртой кабинке. Раз. Два.

— Сколько? — спрашиваю я.

— Ин, давай не здесь.

— Сколько, Максим?

— Полгода.

— Полгода.

— Восемь месяцев. — Он трёт лицо ладонями. — Ин, это ничего не значит. Это было… это физиология. Ты сама врач.

— Я кардиохирург. Физиологией занимается урология.

— Не язви.

— Ты её трахал в моей душевой, Макс. В той, где я моюсь после операций. Я имею право язвить.

— Это общая душевая.

— Ты сейчас серьёзно?

Он выпрямляется. Ямка у рта возвращается. Я знаю этот момент. Он нашёл позицию.

— Хорошо. Давай честно. Ты звонила Лиде утром.

— Звонила.

— Проверяла меня. Лида мне сразу написала. «Ваша жена спрашивает про комиссию». Ты понимаешь, как я выгляжу перед секретарём?

— Как муж, соврав жене.

— Как муж под слежкой. — Голос у него ровный, лекторский. — Ин, ты пятнадцать лет замужем за скальпелем. Ты приходишь в одиннадцать, ты спишь в ординаторской, ты в отпуске читаешь статьи по клапанам. Когда мы последний раз… Ты помнишь?

— Помню.

— Когда?

— В марте.

— Сейчас октябрь, Инна.

— И это объясняет кружево?

— Это объясняет одиночество. — Он подходит, берёт меня за плечи. Руки тёплые, знакомые. — Ты холодная. Ты всегда права, всегда собранная, всегда в перчатках. Мудрая женщина задумалась бы, почему мужчина ищет тепло на стороне.

— Мудрая женщина, — повторяю я.

— Мудрая женщина закрыла бы шторку. Ушла. Дома поговорила бы. А ты стоишь в халате и устраиваешь сцену на рабочем месте. Это паранойя, Ин. Слежка, звонки, лак этот дурацкий. Тебе надо к специалисту.

Я снимаю его руки со своих плеч. По одной. Пинцетом.

— Я сегодня ночую у мамы.

— Ин, не делай глупостей.

— Ключи от квартиры у тебя есть. Ключ от меня ты потерял. В марте.

* * *

Тарелка разлетается о кафель кухни. Белый фарфор, голубой ободок. Свадебный сервиз, двенадцать персон, мамин подарок.

— Инна, прекрати.

Вторая.

— Ты больна. Ты слышишь? Ты больна.

Третья. Осколок отскакивает ему под ноги. Он отпрыгивает.

— Я привёз утку, — говорит он растерянно. Пакет из «Пушкина» стоит на табуретке. — Ин. Я привёз твою утку.

123...6
bannerbanner