
Полная версия:
Хирург. Скальпель в твоё сердце.

Глава 1. Идеальный шов
— Давление шестьдесят на тридцать. Падает.
— Вижу.
Пальцы держат край аорты. Стенка рыхлая, мокрая, расползается от лишнего движения пинцета. Четвёртый час на столе. Шестьдесят два года, расслоение первого типа. Ковалёв Пётр Ильич. Жена в приёмном вцепилась мне в рукав и рассказала про внучку Варю. Мне нужно помнить Варю ровно до последнего узла.
— Милана Игоревна, норадреналин.
— Иду на пять.
— На восемь.
— Инна Валерьевна, по протоколу…
— По протоколу у вас пациент. Восемь.
Шорох. Писк шприцевого насоса.
— Восемь, — тянет Милана. Сладко. С обидой.
— Зоя, пролен. Пять ноль.
— Держите.
Игла входит. Выходит. Узел. Второй.
— Роман Сергеевич, что на клапане?
Заславский стоит у головного конца с датчиком чреспищеводной эхокардиографии. Крупный, борода прячется под маской, над маской тяжёлый взгляд в экран.
— Створки смыкаются. Регургитация следовая. Шейте.
— Следовая — это сколько?
— Это значит, я спокоен.
Зоя фыркает в маску.
— Перфузия, сколько на машине?
— Сто сорок две минуты, Инна Валерьевна.
— Греем. Медленно.
— Начинаю.
— Милана Игоревна, газы.
— Калий четыре и один. Лактат три.
— Лактат пересдайте через десять минут.
— Я помню.
— Я тоже. Поэтому напоминаю.
Над нами, за стеклом смотровой галереи, стоит Максим. Руки в карманах халата. Пятнадцать лет я узнаю мужа по наклону головы. Сегодня наклон нервный, вбок, к плечу.
Милана поднимает глаза к стеклу. Второй раз за минуту.
— Милана Игоревна. Монитор внизу.
— Я слежу.
— Следите здесь.
Роман коротко смотрит на неё. Потом на меня. Молчит.
— Снимаю зажим. Готовы?
— Готовы.
— Готова, — Милана.
Тишина. Кровь уходит в протез. Секунда. Вторая. Третья.
— Сухо, — говорит Роман.
Шов ровный. Чистый. Мой.
— Давление сто на шестьдесят, — докладывает Милана, и голос у неё почти разочарованный.
Я поднимаю голову. Галерея пустая.
— Шьём грудину. Зоя, проволоку.
* * *
Вода горячая. Щётка идёт от кончиков пальцев к локтям. Три минуты по часам над раковиной. Мама называла это моей маленькой обсессией. Мама сама так мыла руки сорок лет.
Роман бросает перчатки в бак рядом.
— Он ушёл на сороковой минуте.
— Кто?
— Ты знаешь кто.
— Главный врач — занятой человек, Роман Сергеевич.
— Ага. Очень занятой. — Он вытирает ладони бумажным полотенцем, комкает его в кулаке. — Ты хорошо шила.
— Я всегда хорошо шью.
— Поэтому и говорю. Я редко говорю.
Он уходит. За ним тянется запах антисептика и горького кофе. Я смотрю на свои руки. Красные до локтей. Ровные.
* * *
Ковалёва вскакивает с банкетки у реанимации. Сумка падает, из неё катится мандарин.
— Доктор. Доктор, он…
— Живой.
— Живой, — повторяет она. Губы дрожат. — Совсем живой?
— Аорту мы заменили. Сердце работает. Ближайшие сутки он поспит на аппарате.
— Можно к нему?
— Завтра. Сегодня поезжайте домой.
— Я Варе обещала позвонить. Она маленькая, ей восемь. Она спрашивала, кто будет резать дедушку. Я сказала — тётя.
— Скажите, тётя справилась.
Ковалёва хватает мою руку и прижимается к ней губами. Я забираю ладонь мягко. Поднимаю мандарин и кладу ей в сумку.
— Вы замужем, доктор? — вдруг спрашивает она.
— Пятнадцать лет.
— Счастливый ваш муж. Такая жена.
— Передам.
Иду по коридору. В кармане молчит телефон. Максим всегда пишет после тяжёлых операций одно слово: «Горжусь». Сегодня экран пустой.
* * *
— Ковалёв жив, — Михаил Петрович стучит ручкой по столу. — Расслоение в шестьдесят два, с его сосудами. Соболева, это класс. Аплодировать стоя отказываюсь, у меня колени.
Смешки по залу.
Михаил Петрович — совладелец «Медикуса» и единственный человек, перед кем Максим встаёт, когда тот входит.
— Отличная работа, Инна Валерьевна, — Максим кивает мне через стол.
Кивает. Через стол. Мой муж.
— Теперь о деньгах, — продолжает он ровно. — Протез за триста сорок тысяч. Квота покрывает сто девяносто. Разницу закрывает кто?
— Клиника, — отвечаю я. — Дешёвый к вечеру разошёлся бы по шву.
— Это ваша оценка.
— Это его аорта.
— Инна Валерьевна, давайте обсудим отдельно.
Он улыбается залу. Обаятельно, с ямкой у левого угла рта. Пятнадцать лет назад я вышла замуж за эту ямку.
Милана сидит через стул от него. Тёмные волосы гладко убраны, губы плотные, вишнёвые. От неё пахнет сладко и тяжело: ваниль и что-то горелое, дорогое.
— Максим Андреевич, я пришлю вам расход по анестезии. Сегодня?
— Присылайте.
— Вечером удобно?
— Удобно.
Роман ставит на стол пустой стакан.
— Предлагаю экономить на кофемашине. Я готов пить растворимый. Ради протезов.
Зал смеётся. Максим — нет.
— Роман Сергеевич, ваша ирония бюджет не наполняет.
— Ваш бюджет мою иронию тоже.
— Брейк, — Михаил Петрович поднимает ладонь. — Соболев, считай. Соболева, оперируй. Заславский, пей что хочешь. Свободны.
Я собираю бумаги. Милана проходит мимо Максима и задевает бедром спинку его стула. Он поправляет галстук.
Ерунда. Узкий проход.
* * *
Он догоняет меня у лифта.
— Ин. Протез. Ты понимаешь, как это выглядит перед Михаилом Петровичем?
— Как живой Ковалёв.
— Как заведующая, решающая за клинику. Мне потом отчитываться.
— Отчитайся. Скажи, жена спасла пациента за твои деньги.
— Тише. — Он оглядывается на пост. — Здесь я Максим Андреевич.
— А дома?
— Дома я голодный. — Ямка у рта. — Что на ужин?
— Утка.
— С яблоками?
— С яблоками.
— Буду к девяти. Клянусь.
Лифт открывается. Из него выходит Милана, с планшетом у груди.
— Максим Андреевич, я как раз к вам. Расход.
— Идёмте.
Он уходит с ней по коридору. Я смотрю на табло лифта. Цифры ползут вниз.
* * *
Утку я грела дважды. В девять. В половине одиннадцатого.
В десять звонит мама.
— Инночка, ты дома?
— Дома.
— Голос у тебя рабочий. Оперировала?
— Расслоение. Живой.
— Умница. — Пауза. — Макс рядом?
— На ужине с инвесторами.
— В десять вечера?
— Мам.
— Молчу. Я просто спрашиваю. У меня диван разложен, ты знаешь.
— Зачем мне твой диван?
— Затем, что ты моя дочь. Всё. Целую. Ешь утку сама, она остынет.
Гудки. Я смотрю на утку. Она давно остыла.
Ключ в замке поворачивается в двадцать три сорок.
— Ин, ты чего сидишь? Ночь.
— Ужин.
— Солнце, я поел. Инвесторы, «Пушкин», три часа тостов. — Он целует меня в макушку. — Голова гудит.
Ваниль. Плотная, сладкая, с горелой ноткой. Оседает на языке.
— От тебя пахнет духами.
— От меня пахнет Лебедевым. Он выливает на себя полфлакона и лезет обниматься. — Максим смеётся, стягивает галстук. — Ты обнюхиваешь мужа после четырёх часов на аорте? Иди спать, хирург.
— Это женский запах, Макс.
— Это запах инвестора с отвратительным вкусом. — Он трёт переносицу. — Ин. Я вымотан. Ты вымотана. Давай отложим допрос.
— Это вопрос.
— У тебя любой вопрос звучит приговором. — Он гладит меня по щеке тыльной стороной пальцев. — Ты же у меня умная. Ну?
— Иди в душ.
— Слушаюсь, Инна Валерьевна.
Вода в ванной шумит.
Сумка в прихожей. Внутри свёрнутый халат. Его халаты я стираю сама. Пятнадцать лет. В прачечной клиники их пересушивают, ткань желтеет у ворота.
Карман тяжёлый.
Золотой футляр. Холодный. Я снимаю колпачок. Тёмная вишня, срез стёрт наискосок чужими губами.
Держу помаду двумя пальцами. Пинцетный захват. Смешно.
Полклиники красит губы в вишню. Регистратура. Процедурный кабинет. Пациентки в вип-палатах роняют косметички, санитарки поднимают, несут главврачу, главврач суёт находку в карман и забывает. Я знаю мужа пятнадцать лет. Наклон головы. Ямку у рта.
Мусорное ведро под раковиной. Крышка хлопает тихо.
Мою руки. До локтей. Три минуты.
— Ин? — из ванной. — Полотенце кончилось.
— На полке.
— Где?
— Вторая полка, Макс.
— Нашёл. Ты чудо.
В спальне он садится на край кровати, пахнет моим гелем для душа. Чужая ваниль смыта.
— Ин. Про протез. Я был резок.
— Ты был главврачом.
— Я был идиотом. — Он находит мою ладонь под одеялом. — Ты у меня лучшая. Знаешь?
— Знаю.
— Михаил Петрович хочет отправить тебя на конференцию в Питер. В конце месяца.
— Кого ещё?
— Тебя одну. Отдохнёшь. Погуляешь. Ты три года нигде дальше операционной не была.
— А ты?
— А я буду считать протезы. — Он смеётся и целует мои пальцы. — Спи, хирург.
Он ложится ко мне спиной. Через минуту дышит ровно. Максим засыпает мгновенно, всегда. Я считаю его вдохи. Шестнадцать в минуту.
Норма.
* * *
Сырники на тарелке. Чай чёрный, крепкий, у меня уже вторая кружка.
— Макс, завтракать.
Он выходит в рубашке, телефон у уха.
— Да. Понял. Еду. — Сбрасывает. — Ин, срочный вызов.
— Кто?
— Михаил Петрович. Закупки, комиссия, к восьми.
— Комиссия по закупкам звонит главврачу в семь двадцать?
— Михаил Петрович звонит, когда ему вздумается. — Он берёт сырник, откусывает, кладёт обратно на тарелку. — Вечером поужинаем. Обещаю.
— Ты вчера обещал.
— Ин. — Он смотрит на меня долго, ласково. — Ты спала?
— Спала.
— Глаза красные. Возьми отгул, я договорюсь.
— У меня Ковалёв в реанимации.
— Ковалёва посмотрит дежурный.
— Ковалёва посмотрю я.
— Упрямая. — Он поправляет запонку. — Ты мои серые запонки видела?
— В шкатулке. Слева.
— Слева… — Он уходит в спальню, возвращается, на ходу застёгивая манжету. — Нашёл. Ты моя память, Ин.
— Опаздывал бы.
— Я и так опаздываю.
Он целует меня в висок. Хлопает дверь. Гудит лифт.
Сырник с откушенным краем остывает на тарелке.
* * *
В семь пятьдесят я выезжаю. Садовое стоит, я ухожу переулками, мимо Никитской, мимо отеля «Аврелия». Стекло, латунь, швейцар в зелёной ливрее.
У входа стоит чёрный «Вольво». Царапина на заднем бампере слева. Я сама оставила её в мае, на даче, когда сдавала задом к сараю.
Его машина. Его номер.
Сзади сигналят. Я прижимаюсь к бордюру и глушу двигатель.
Дверь отеля открывается. Белое пальто. Тёмные волосы гладко убраны. Милана сбегает по ступенькам, наклоняется к пассажирской двери и садится в машину моего мужа.
Мои руки лежат на руле ровно. Мои руки никогда не дрожат. Дрожит выше, под грудиной, там, куда я вчера четыре часа смотрела у чужого человека.
Телефон на сиденье вибрирует.
«Макс».
Один гудок. Второй. Я нажимаю на зелёное.
— Ин, — голос тёплый, утренний. — Ты уже выехала? Я на комиссии, тут дурдом. К обеду меня не жди.
В «Вольво» загорается поворотник.
Я смотрю на затылок мужа через два стекла и молчу.
Глава 2. Тень в операционной
— Ин? Ты слышишь? Связь шалит.
— Слышу.
— Я говорю, к обеду меня не жди.
— Где ты сейчас, Макс?
Пауза. Короткая. Я её считаю. Две секунды.
— У Михаила Петровича в кабинете. Тут бухгалтерия, юристы, все орут. Что-то случилось?
— Ничего.
— Голос странный.
— Пробка.
— Ты моя бедная. Включи свою музыку. Целую.
«Вольво» выруливает в поток. Мигает поворотником, уходит налево, к Садовому. Я смотрю, пока его не съедает автобус.
Телефон гаснет.
Сзади снова сигналят. Я завожу двигатель. Руки ровные.
На светофоре у Арбатской набираю приёмную.
— Клиника «Медикус», приёмная главного врача, Лидия.
— Лида, это Соболева. Михаил Петрович на месте?
— Инна Валерьевна, доброе утро. Михаил Петрович у стоматолога, будет к двенадцати. Что-то передать?
— Комиссия по закупкам сегодня во сколько?
— Комиссия? — Шелест бумаг. — Комиссия в пятницу. Сегодня ничего нет. А кто вам сказал про сегодня?
— Перепутала.
— Бывает. Вы вчера такая уставшая была после операции, все говорили. Отдохните.
— Отдохну.
— А Максим Андреевич просил, если вы позвоните, напомнить про Питер. Конференция, двадцать восьмое. Билеты уже заказаны.
— Кем заказаны?
— Им. Сегодня в семь утра письмо прислал.
В семь утра он ел мой сырник. Откусил край и положил обратно.
— Спасибо, Лида.
Зелёный. Я трогаюсь.
* * *
— Девяносто пять на шестьдесят, сатурация девяносто восемь, по дренажам сто двадцать за ночь, — дежурный реаниматолог Гусев листает карту. — Красавец ваш Ковалёв.
— Лактат?
— Полтора.
— Утром экстубируем.
— Я тоже так думаю.
В дверях бокса появляется Роман. Халат расстёгнут, в руке картонный стакан.
— Пришёл посмотреть на твой шов изнутри.
— Смотри.
Он ставит стакан на подоконник, садится к Ковалёву, водит датчиком. Молчит долго.
— Протез стоит. Перикард сухой. — Он поднимает на меня глаза. — Ты сегодня спала?
— Почему все спрашивают?
— Потому что у тебя лицо серое.
— У меня всегда лицо серое. Освещение.
— Освещение у тебя бывает разное. Сегодня плохое. — Он вытирает гель салфеткой. — Кофе?
— Чай.
— Чай в ординаторской отвратительный.
— Я привыкла.
— Зря.
Он забирает стакан и уходит. Гусев смотрит ему вслед и тихо присвистывает.
— Заславский предлагает кофе. Я тут шесть лет, мне он ни разу «здрасьте» не сказал.
— Гусев. Дренажи.
— Сто двадцать, Инна Валерьевна. Я помню.
* * *
Пост третьей операционной. Милана сидит на краю стола медсестёр, нога на ногу. Под шапочкой выбивается тёмная прядь. Максим стоит рядом и читает что-то в её планшете. Её пальцы лежат на его рукаве.
Свежий маникюр. Вишнёвый. Два кольца.
— Доброе утро, — говорю я.
Пальцы соскальзывают с рукава. Неспешно.
— Инна Валерьевна. — Максим выпрямляется. — Как Ковалёв?
— Экстубируем днём. Как комиссия?
— Тяжело. — Он трёт переносицу. — Расход по анестезии, вот, разбираем.
— Вижу.
Милана улыбается мне. У неё ровные белые зубы и тяжёлый запах ванили.
— Милана Игоревна, у вас через двадцать минут Гаврилова на шунтирование.
— Я знаю.
— Снимите кольца. И лак.
— Простите?
— Кольца и лак. Вы заходите в операционную.
— Я анестезиолог. Я в рану не лезу.
— Вы ставите центральный катетер. Ваши руки в стерильном поле. Приказ по клинике номер сорок, пункт третий.
— Инна Валерьевна, у меня гель-лак. Он сутки держится, его ацетоном не снять.
— Значит, вы сегодня на Гавриловой не работаете.
Она медленно поворачивается к Максиму.
— Максим Андреевич?
— Инна Валерьевна, — Максим говорит мягко, вполголоса, — давайте спокойнее. Перчатки двойные. Кольца она снимет.
— И лак.
— Ин.
— Здесь я Инна Валерьевна. Ты вчера сам объяснил.
Две медсестры за стойкой замирают над журналами.
Милана спрыгивает со стола, стягивает кольца, кладёт их Максиму в нагрудный карман. Прямо в карман. Хлопает ладонью сверху.
— Сохраните, Максим Андреевич. Вы надёжный.
Уходит. Цокают каблуки сабо.
Максим поправляет карман. На меня смотрит долго, с усталой лаской.
— Зачем, Ин?
— Пункт третий.
— Ты знаешь, о чём я.
— Знаю.
Мы стоим. Между нами стойка поста и пятнадцать лет. Он вздыхает и уходит к лифтам.
* * *
Гаврилову шьём два часа. Милана в перчатках, лак под ними тёмный, видно на сгибах. Ставит катетер с третьей попытки. Я молчу. Роман на этой операции не стоит, у него поток в диагностике. Его спокойного «шейте» мне сегодня мучительно мало, монитор пищит в пустоту.
После — ординаторская. Зоя режет пирог от благодарного пациента. Двое ординаторов, Лёша и Тимур, пьют чай из одной банки. Гусев спит на диване в куртке поверх халата.
— Инна Валерьевна, вы видели? — Зоя кивает на дверь. — Наша звезда по коридору с Соболевым под ручку.
— Видела.
— Утром, говорят, вместе приехали.
— Кто говорит?
— Охрана на шлагбауме. — Зоя кладёт мне кусок пирога на салфетку. — Я ничего не говорю. Я пирог режу.
— Режь.
— И помаду она свою ищет. Всех девочек на посту обошла. Золотая, говорит, «Шанель», подарок.
Кусок пирога лежит на салфетке. Вишня течёт по тесту тёмным.
— Чей подарок? — спрашивает Лёша.
— А тебе зачем? — Зоя щурится. — Купить ей новую хочешь?
— Мне за неё ипотеку год платить.
Тимур смеётся. Я смотрю на вишню.
Дверь открывается. Максим. За ним Милана, глаза красные.
— Коллеги, на минуту, — говорит Максим. — Инна Валерьевна.
— Слушаю.
— Милана Игоревна написала служебную записку. Вы отстранили её от операции при посторонних. Унизили. Беспричинно.
— С основанием. Лак.
— Лак, — повторяет он. Зал молчит. — Ординатор анестезиологии в слезах в моём кабинете из-за лака. Ты слышишь себя?
— Я слышу приказ номер сорок. Ты его подписывал.
— Я подписывал его для порядка, Инна Валерьевна. Для порядка. Для травли — нет.
— Травли?
— Как ещё это назвать? — Он разводит руками. — Ты третий месяц цепляешься к ней по любой мелочи. Норадреналин на пять — плохо. Газы — плохо. Монитор — плохо. Я понимаю, ты устала. Ты много оперируешь, ты на пределе. Но срываться на молодых врачах — это непрофессионально.
Зоя опускает нож. Лёша смотрит в чашку.
— Я сорвалась? — говорю я тихо.
— Посмотри на неё.
Милана стоит у двери, обнимает себя за локти. Тушь чуть размазана. Безупречно чуть.
— Я просто хочу работать, — шепчет она. — Я стараюсь. Я правда стараюсь.
— Инна Валерьевна, — Максим смотрит поверх моей головы, — вы извинитесь перед коллегой. Сейчас.
Тишина. Гусев на диване перестаёт храпеть. Не спит.
— Нет.
— Ин.
— Я сказала нет, Максим Андреевич. Записку разберёт Михаил Петрович. С приказом в руках.
Он сжимает челюсть. Ямка у рта исчезает. Я эту гримасу видела за пятнадцать лет дважды. На похоронах его отца. И в день, когда врач сказал нам слово «бесплодие».
— Хорошо, — говорит он. — Разберёт. Милана Игоревна, идёмте.
Они уходят. Дверь закрывается мягко, на доводчике.
— Пирог будете, Инна Валерьевна? — спрашивает Зоя.
— Позже.
— С вишней.
Я выхожу.
На лестнице между этажами стоит Роман. Курит в открытую форточку, хотя курить в клинике запрещено.
— Слышал, — говорит он, не оборачиваясь.
— Весь этаж слышал.
— Весь этаж — да. Я слушал. Разница.
— И?
— И ты была права. Лак — это грибок под перчаткой. Грибок — это медиастинит. Медиастинит у Гавриловой в семьдесят лет — это похороны. — Он стряхивает пепел за окно. — А твой муж на людях выставил тебя истеричкой.
— Он мне муж.
— Это я заметил. — Он наконец смотрит на меня. — Помочь?
— Чем?
— Не знаю. Чем-нибудь. Я в этом плохо разбираюсь.
— В чём?
— В помощи. Обычно я ставлю диагнозы и ухожу.
— Вот и поставь.
Он смотрит долго. Глаза тёмные, тяжёлые, с красными прожилками недосыпа.
— Острое переутомление на фоне хронического вранья вокруг. — Пауза. — Прогноз неясный.
— Спасибо, Роман Сергеевич.
— Пей мой кофе, Инна. Хотя бы мой.
Он тушит сигарету о подоконник и уходит вниз. На ступеньке остаётся запах табака и горечи.
* * *
Женская душевая на втором этаже стоит пустая в это время. Четыре кабинки, синие шторки, кафель с трещиной у третьей. Я включаю воду в первой. Снимаю костюм. Стою под горячей струёй, пока кожа на плечах не краснеет.
Мама говорила: из любого «нет» надо выходить мытой. Я выхожу мытой из всего.
На полке у раковины вибрирует телефон. Я тянусь мокрой рукой.
«Ин, прости за ординаторскую. Погорячился. Вечером всё обсудим, закажу твою утку из "Пушкина". Люблю».
Время отправки: 14:52.
Пишу: «Где ты?»
Две серые галочки. Синими они так и не становятся.
Кладу телефон обратно и снова открываю воду.
Вода шумит. Сквозь шум — смех.
Тихий, сдавленный. Женский.
Я закрываю кран.
— Тише, — шёпот. Мужской. — Ты с ума сошла.
— Ты сам меня сюда затащил.
— Я сказал тише.
— Мне нравится, когда ты злишься. Ты рычишь.
— Мила.
Мила.
Мокрая ладонь на кафеле. Капли с волос бегут по спине. Я слышу собственное сердце в ушах, громко и ровно, как монитор на ста двадцати.
Последняя кабинка. Шторка задёрнута. Под шторкой две пары ног. Белые сабо. Чёрные туфли. Его туфли. Я покупала их в Риме три года назад, он ныл всю дорогу до кассы.
— Нам надо идти.
— Ещё минуту.
— У меня планёрка.
— У тебя всегда планёрка, — смех. — А у неё всегда операция. Вы такая скучная пара, Макс.
— Не говори о ней.
— Почему? Ревнуешь?
— Потому что у меня встаёт, когда ты молчишь. А когда говоришь о ней, падает.
Она смеётся в ладонь. Ткань шуршит. Звук молнии. Влажный звук поцелуя.
Я надеваю халат. Пальцы находят пояс, завязывают его на двойной узел. Хирургический. Пол ледяной под босыми ногами. Шесть шагов. Я считаю.
Шторка отъезжает со скрипом колец.
Милана сидит на скамье, халат распахнут, под ним чёрное кружево. Его рука под кружевом. Его губы у неё на шее.
Она видит меня первой. Улыбается. Неспешно, лениво поправляет халат на плече, прикрывает грудь. Облизывает вишнёвые губы.
— Инна Валерьевна. А мы тут про отчёты.
Максим поднимает голову. Белеет. От лба к подбородку, я вижу, как отливает кровь. Сто раз видела у пациентов. Ни разу у мужа.
Он встаёт. Застёгивает брюки. Руки у него дрожат.
— Ин, — голос сиплый, очень тихий. — Ты неправильно поняла. Она помогала мне с отчётами.
Глава 3. Ложь под наркозом
— С отчётами, — повторяю я.
— Ин.
— Каким отчётом она тебе помогала? Квартальным? Или по расходу кружева?
Милана поднимается со скамьи. Затягивает пояс халата. Неспешно, двумя руками.
— Я пойду, Максим Андреевич. Вам есть о чём поговорить.
— Мила, стой.
— Зачем? — Она улыбается мне, ему, кафелю. — Инна Валерьевна у нас любит протоколы. Сейчас будет разбор случая.
Проходит мимо меня. Ваниль. Плечом почти задевает моё плечо. Почти.
— Кстати, — оборачивается в дверях, — помада. Золотая. Вы её случайно не находили? Я её у вас в квартире… ой. В машине. Я её в машине оставила.
Дверь хлопает. Капает душ в четвёртой кабинке. Раз. Два.
— Сколько? — спрашиваю я.
— Ин, давай не здесь.
— Сколько, Максим?
— Полгода.
— Полгода.
— Восемь месяцев. — Он трёт лицо ладонями. — Ин, это ничего не значит. Это было… это физиология. Ты сама врач.
— Я кардиохирург. Физиологией занимается урология.
— Не язви.
— Ты её трахал в моей душевой, Макс. В той, где я моюсь после операций. Я имею право язвить.
— Это общая душевая.
— Ты сейчас серьёзно?
Он выпрямляется. Ямка у рта возвращается. Я знаю этот момент. Он нашёл позицию.
— Хорошо. Давай честно. Ты звонила Лиде утром.
— Звонила.
— Проверяла меня. Лида мне сразу написала. «Ваша жена спрашивает про комиссию». Ты понимаешь, как я выгляжу перед секретарём?
— Как муж, соврав жене.
— Как муж под слежкой. — Голос у него ровный, лекторский. — Ин, ты пятнадцать лет замужем за скальпелем. Ты приходишь в одиннадцать, ты спишь в ординаторской, ты в отпуске читаешь статьи по клапанам. Когда мы последний раз… Ты помнишь?
— Помню.
— Когда?
— В марте.
— Сейчас октябрь, Инна.
— И это объясняет кружево?
— Это объясняет одиночество. — Он подходит, берёт меня за плечи. Руки тёплые, знакомые. — Ты холодная. Ты всегда права, всегда собранная, всегда в перчатках. Мудрая женщина задумалась бы, почему мужчина ищет тепло на стороне.
— Мудрая женщина, — повторяю я.
— Мудрая женщина закрыла бы шторку. Ушла. Дома поговорила бы. А ты стоишь в халате и устраиваешь сцену на рабочем месте. Это паранойя, Ин. Слежка, звонки, лак этот дурацкий. Тебе надо к специалисту.
Я снимаю его руки со своих плеч. По одной. Пинцетом.
— Я сегодня ночую у мамы.
— Ин, не делай глупостей.
— Ключи от квартиры у тебя есть. Ключ от меня ты потерял. В марте.
* * *
Тарелка разлетается о кафель кухни. Белый фарфор, голубой ободок. Свадебный сервиз, двенадцать персон, мамин подарок.
— Инна, прекрати.
Вторая.
— Ты больна. Ты слышишь? Ты больна.
Третья. Осколок отскакивает ему под ноги. Он отпрыгивает.
— Я привёз утку, — говорит он растерянно. Пакет из «Пушкина» стоит на табуретке. — Ин. Я привёз твою утку.

