Читать книгу Хирург. Скальпель в твоё сердце. (Элли Чэндлер) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Хирург. Скальпель в твоё сердце.
Хирург. Скальпель в твоё сердце.
Оценить:

4

Полная версия:

Хирург. Скальпель в твоё сердце.

— Отдай Милане.

— Я с ней порву. Завтра. Слышишь? Завтра.

— Ты мне это уже говорил?

— Нет.

— Значит, говорил кому-то другому.

Я ставлю четвёртую тарелку обратно на полку. Руки холодные. Сервиз мне жалко. Маму жалко.

В спальне чемодан. Я кидаю в него вещи наугад. Два костюма. Бельё. Зарядку. Фотографию отца с полки — отец в халате, сорок лет назад, у старой Склифовской операционной.

— Ты куда в одиннадцатом часу?

— К маме.

— Твоя мама тебя накрутит.

— Моя мама разложила диван ещё вчера, Макс. Она, оказывается, всё знала раньше меня.

— Что знала? Нечего знать.

Я закрываю чемодан. Иду на кухню. Открываю шкаф под раковиной.

Мусорное ведро. Картофельные очистки, чайные пакетики, вчерашние салфетки. Золотой футляр на дне.

Я его достаю. Вытираю о кухонное полотенце. Кладу в карман пальто.

Максим смотрит на мою руку.

— Зачем тебе это?

— На память.

— Ин…

— Утку убери в холодильник. Пропадёт.

* * *

Машина стоит у маминого подъезда на Соколе. Двигатель выключен. В салоне холодно.

Я плачу в руль.

Беззвучно. Ровно. Мокрое пятно на кожаной оплётке растёт. Плечи ходят. Руки на руле лежат спокойно. Даже сейчас.

Часы на панели: 23:04.

В окне четвёртого этажа горит свет. Мамин силуэт. Она видит машину. Не спускается. Ждёт.

В 23:07 звонит Максим.

— Ин. Ты доехала?

— Доехала.

— Ты в машине. Я слышу.

— Я в машине.

— Не поднимайся пока. Поговори со мной. Пожалуйста.

— О чём?

— О нас. — Он дышит в трубку тяжело, близко. — Я ей позвонил. Сейчас. Сказал всё.

— Что всё?

— Что всё кончено. Что у меня жена. Что я дурак.

— Ты дурак.

— Я дурак, — соглашается он легко. — Ин, помнишь Гагры? Две тысячи двенадцатый. Ты сгорела на второй день и неделю лежала в номере под мокрой простынёй. А я читал тебе вслух Конан Дойла.

— «Пёстрая лента».

— Ты угадала убийцу на второй странице и сказала, что змея анатомически не может пить молоко.

— Не может.

— Я тогда подумал: на всю жизнь. — Пауза. — Я и сейчас так думаю.

В трубке короткий писк. Вторая линия. На экране: «Белова Т. Реанимация».

Я сбрасываю вторую линию.

— Ин? Ты слушаешь?

— Слушаю.

— Возвращайся домой. Утку я съел половину, остальное твоё.

— Я сегодня у мамы, Макс.

— А завтра?

— Завтра посмотрим.

— Это уже не «нет». — Голос теплеет. — Спокойной ночи, хирург.

23:16. Гудки.

Я сижу ещё полчаса. В 23:40 поднимаюсь.

— Чай, — говорит мама вместо «здравствуй».

— Мам.

— Сначала чай. Потом мам.

Кухня. Клеёнка в клетку. Её руки с короткими ногтями. Сорок лет терапии в районной поликлинике. Мама моет руки до локтя. Как я.

— Ты знала?

— Догадывалась.

— Откуда?

— Он на твоём дне рождения смотрел в телефон двадцать минут. Я засекала. — Она ставит передо мной кружку. — Мужчины смотрят в телефон двадцать минут по двум причинам. Биржа или женщина. Твой Максим на бирже не играет.

— Почему не сказала?

— Потому что ты бы меня не услышала, Инночка. Ты слышишь только монитор.

Я смеюсь. Мокро, некрасиво.

— Он сказал, я холодная.

— Он сказал это, когда ты его поймала?

— Да.

— Значит, он испугался. — Мама садится напротив. — Испуганный мужчина всегда объявляет женщину больной. Так проще. Пей.

— Мам, мне тридцать девять.

— Знаю. Я рожала. Пей.

— Он позвонил. Сказал, порвал с ней.

— Когда позвонил?

— Только что. В машине.

— И ты поверила?

— Не знаю.

— Инночка. — Мама накрывает мою ладонь своей. Сухая, тёплая. — Мужчина, порвавший с любовницей, звонит жене днём. Ночью звонят, чтобы жена сидела в машине и никуда не ехала.

— Мам, ты детективов начиталась.

— Я сорок лет слушаю, как люди врут про давление. Ложись. Утром разберёмся.

* * *

Диван скрипит. Тикают часы в коридоре. Я лежу на спине и смотрю в потолок. Трещина от люстры к окну, знакомая с девятого класса.

Телефон оживает в 02:47.

«Гусев. Реанимация».

— Да.

— Инна Валерьевна, Ковалёв. — Голос у Гусева незнакомый, высокий. — Давление сорок на двадцать. Упал за десять минут. Я на адреналине, на норадреналине, качаю объём. Не держит.

— Эхо?

— Перикард сухой. Протез стоит. Сократимость хорошая. Он просто… сосуды развалились, Инна Валерьевна. Распахнулся весь.

— Что капает?

— Ваше назначение.

— Я ничего не назначала после обеда.

— Как не назначали? Вот, в системе.

— Читай.

Шорох. Пауза.

— Нитропруссид натрия. Пять микрограммов на килограмм в минуту, титровать до систолического сто. Назначение в двадцать три десять. Ваша электронная подпись.

— Останови.

— Остановил двадцать минут назад, как давление поехало. Я думал, вы…

— Еду.

Мама стоит в дверях комнаты, в халате.

— Ключи на тумбочке, — говорит она. — Пристегнись.

* * *

В реанимации пахнет адреналином и потом. Ковалёв серо-жёлтый, на мониторе семьдесят на сорок. Гусев мокрый насквозь.

— Поднял, — выдыхает он. — Еле-еле. Ещё десять минут, и я бы его качал.

— Медсестра кто?

— Таня Белова.

— Где назначение?

Он разворачивает ко мне монитор.

Медицинская информационная система. Карта Ковалёва П.И. Вкладка «Назначения».

Нитропруссид натрия. 50 мг на 50 мл. 5 мкг/кг/мин.

Врач: Соболева И.В.

Учётная запись: soboleva.iv.

Время: 23:10.

Подписано усиленной электронной подписью.

— Танюша вводила? — спрашиваю я.

— Танюша, — кивает Гусев. — В двадцать три пятнадцать начала. Говорит, звонила вам уточнить. Вы не взяли.

— Не взяла.

— Ну вот. А в системе ваша подпись, она и поставила. — Гусев проводит ладонью по лицу. — Инна Валерьевна. Зачем ему нитропруссид? У него сто на шестьдесят было. Красивые цифры.

— Я не назначала, Слава.

— Вот же. Ваш логин.

— Я видела.

— Может, вы из дома зашли? Через удалёнку? Устали, перепутали карту?

— Слава. Я двадцать лет не путаю карты.

— Все путают. Я в прошлом месяце гепарин назначил не тому деду. Хорошо, сестра заметила.

— Я в двадцать три десять в систему не заходила. Ни из дома. Ни откуда.

— Понял. — Он кивает, но смотрит в сторону. — Понял.

— Его кто-то знает? Пароль?

— Никто.

Я смотрю на экран. Цифры не меняются. 23:10.

В двадцать три десять я сидела в машине у маминого подъезда и слушала, как муж вспоминает Гагры.

Кожа на руках холодеет. От пальцев к локтям. Медленно. Ровно. Я слышу, как в соседнем боксе пищит чужой монитор, и не могу вспомнить, кому сегодня ставила своё имя в последний раз.

— Инна Валерьевна, — тихо говорит Гусев. — Можно я по журналу проверю, откуда заходили?

— Проверь.

Он щёлкает мышью. Экран мигает серым окном.

«Недостаточно прав доступа».

— Только айтишники, — говорит Гусев. — Утром.

— Утром.

— Инна Валерьевна, а если родственники спросят? Жена его в шесть приедет. С внучкой.

Варя. Восемь лет. Тётя справилась.

— Скажи, давление шалило. Стабилизировали.

— А в карте?

— В карте моя подпись, Слава.

Он молчит. Таня Белова стоит в дверях бокса и смотрит на меня. Так смотрят на пациента с плохими анализами. Сочувствие. И дистанция.

Я сажусь на табурет у кровати Ковалёва и беру его за запястье. Пульс частый, нитевидный, живой.

Мой пароль знают двое. Я. И человек, пятнадцать лет назад придумавший его вместе со мной на кухне. Дата нашей свадьбы.


Глава 4. Внутренний враг

— Тётя, это вы резали дедушку?

Девочка стоит в дверях бокса. Розовый пуховик, шапка с ушами, бахилы на сапогах. Варя. Восемь лет.

— Я.

— А почему он жёлтый?

— Варя, — Ковалёва тянет её за рукав. — Не мешай доктору.

— Он устал, — говорю я. — Ночью давление шалило. Мы его поправили.

— Вы всю ночь сидели?

— Всю ночь.

— У вас глаза красные. Как у мамы, когда папа ушёл.

— Варя.

— Что? Я правду говорю.

— Ты правду говоришь, — соглашаюсь я.

— А вы его ещё будете резать?

— Надеюсь, нет.

— А если будете, можно я посмотрю? Я крови не боюсь. Я в школе в медпункте помогала.

— Посмотрим, когда вырастешь.

— Все так говорят.

Ковалёва краснеет до шеи. Я поднимаюсь с табурета. Колени деревянные, шесть часов в одной позе.

— Пётр Ильич стабилен. Сто на шестьдесят. Сегодня понаблюдаем. Завтра, если всё спокойно, снимем трубку.

— Вчера вы говорили — сегодня.

— Вчера было вчера.

Она смотрит на меня долго. Кивает. Обнимает внучку за плечи.

— Спасибо вам, Инна Валерьевна.

Я выхожу. «Спасибо» оседает на коже липким. За что спасибо. За мою подпись в его карте.

* * *

— Садитесь, Инна Валерьевна.

Кабинет Михаила Петровича. Дубовый стол, кожаные кресла, на стене диплом Сорбонны в рамке. Михаил Петрович сидит во главе. Справа Максим. Слева, у окна, начмед Курбатов с папкой. Милана на стуле у двери, коленки вместе, руки на коленках. Школьница у директора.

Роман сидит в углу, на подоконнике. Блокнот на колене. Его никто не звал. Его никто не выгнал.

— Я постою.

— Садитесь, — повторяет Михаил Петрович. — Разговор длинный.

Сажусь.

— Нитропруссид, — говорит он. — Пять микрограммов. Больному с давлением сто на шестьдесят. В одиннадцать вечера. Под вашей подписью. Объясните.

— Я его не назначала.

— Подпись ваша.

— Подпись моя. Назначение чужое.

— Как это технически возможно?

— Кто-то зашёл под моей учётной записью.

— Пароль кто-то знает?

Я смотрю на Максима. Он смотрит в стол.

— Я никому его не сообщала.

— То есть никто, — кивает Михаил Петрович. — Где вы были в двадцать три десять?

— В машине. У дома матери. На Соколе.

— Кто может подтвердить?

— Мой муж. Мы разговаривали по телефону с двадцати трёх ноль семи до двадцати трёх шестнадцати.

Все поворачиваются к Максиму.

Он поднимает голову. Медленно. Лицо серое, под глазами тени. Он тоже не спал. Интересно, где.

— Мы разговаривали, — говорит он. — Это правда.

— Вот, — выдыхает Курбатов. — Вопрос снят.

— Где она находилась, я не знаю.

Тишина.

— Поясните, Максим Андреевич, — Михаил Петрович снимает очки.

— Я слышал работающий двигатель. — Максим говорит тихо, через силу. — Инна сказала, что у мамы. Я верю. Но я не видел. Машина могла стоять где угодно. — Пауза. — В том числе на нашей парковке.

— Макс.

— Ин, я обязан говорить правду. Здесь человек чуть не умер.

— Ты знаешь, где я была.

— Я знаю, где ты сказала, что была. — Он поворачивается к Михаилу Петровичу. — Миша, я должен сказать. Мне тяжело. Инна последние недели нестабильна. У нас проблемы в семье. Вчера был… эпизод. Она била посуду. Ушла из дома ночью. Она не спит, она срывается на коллегах, вчера при всей ординаторской. Я не обвиняю. Я боюсь за неё. И за пациентов.

Курбатов кашляет в кулак. Михаил Петрович смотрит на меня поверх очков.

— Это так, Инна Валерьевна? Посуда?

— Три тарелки.

— Три тарелки, — повторяет он ровно.

— Миша, это наш личный вопрос, — говорит Максим. — Я поднял его только из-за назначения.

— Конечно, — кивает Михаил Петрович. — Милана Игоревна, вы что-то хотели добавить?

Милана поднимает глаза. Влажные. Голос дрожит, ровно на полтона.

— Я не хотела говорить. Правда. После вчерашнего мне страшно что-то говорить про Инну Валерьевну.

— Говорите.

— Я дежурила по анестезиологии до полуночи. Около одиннадцати я шла мимо ординаторской кардиохирургии. Там горел свет. Дверь была приоткрыта.

— И?

— Там кто-то сидел за столом Инны Валерьевны. Спиной. Светлые волосы в пучке. — Она сглатывает. — Я подумала, Инна Валерьевна задержалась. Я не стала заходить. Она на меня днём так кричала.

— Я не кричала.

— Вы отстранили меня от операции при всех. — Губы дрожат. — Это хуже крика.

— Милана Игоревна, — голос Романа с подоконника. Низкий, ленивый. — Какой длины волосы?

Милана оборачивается.

— Что?

— Волосы. Светлые. В пучке. Какой длины?

— Я не… до плеч, наверное. Я со спины видела.

— Какой цвет халата?

— Белый.

— Белый. В кардиохирургии хирурги в синих. Белые у анестезиологов. — Он что-то пишет в блокнот. — Свет горел верхний или настольная лампа?

— Роман Сергеевич, это допрос? — Максим поворачивается к нему.

— Это анамнез. Я диагност. Я собираю анамнез.

— Вас сюда не приглашали.

— Меня сюда ночью разбудил Гусев. Сказал: у Соболевой беда. Я пришёл. — Он смотрит на Милану. — Лампа или верхний?

— Лампа, — шепчет Милана.

— Настольной лампы на столе Соболевой нет. Сгорела в августе. Заявка в хозчасть висит третий месяц. — Он закрывает блокнот. — У меня всё.

Курбатов смотрит на Милану. Милана смотрит на Максима. Максим смотрит в окно.

— Я могла перепутать, — говорит Милана. — Было темно. Я устала. Я с утра на ногах.

— Конечно, могли, — говорит Роман.

* * *

— Миша, давай закончим, — Максим встаёт. — У меня в девять планёрка.

— Сядь, Максим.

Максим садится.

Михаил Петрович надевает очки. Перекладывает бумаги. Служебная записка Миланы сверху. Я вижу свою фамилию, подчёркнутую её почерком. Круглым, с завитками.

— Инна Валерьевна. Я вас знаю двенадцать лет. Вы мне в четырнадцатом году сына с того света вытащили. Я помню.

— Я тоже помню.

— Тогда второе. — Он поднимает записку Миланы. — Травля молодого специалиста. Публичные унижения. Угроза увольнением. Это тоже вы?

— Угроз не было.

— Милана Игоревна пишет, вы сказали ей на посту: «Сегодня вы не работаете». При свидетелях.

— Сегодня. На Гавриловой. С гель-лаком.

— Гель-лак, — Курбатов морщится. — Слушайте, ну это же ерунда какая-то.

— Ерунда, — соглашаюсь я. — Пока у Гавриловой не начнётся медиастинит.

— Свидетели есть? — спрашивает Михаил Петрович.

— Две сестры на посту. Максим Андреевич.

Максим молчит.

— Максим Андреевич? — Михаил Петрович поворачивается к нему.

— Я слышал про лак, — неохотно говорит Максим. — Формально Инна Валерьевна права. По тону — нет.

— По тону, — повторяет Михаил Петрович. — Хорошо. Запишем: «по тону».

Курбатов записывает. Милана опускает глаза.

— Поэтому скажу прямо. Я вам верю. Лично. — Он постукивает ручкой по столу. — Но у меня клиника. Лицензия. Страховые компании. Родственники Ковалёва, если узнают, пойдут по всем инстанциям. Если в карте подпись заведующей под ошибочным назначением, а заведующая продолжает оперировать, меня закроют за неделю.

— Михаил Петрович, проверьте журнал доступа. Там видно, с какого компьютера был вход. Там видно время. Я в это время на Соколе была, по геолокации телефона…

— Проверим. Курбатов, айтишникам.

— Сделаем, — кивает Курбатов. — Только у нас один Витя на всю сеть, и он в отпуске до понедельника.

— Ничего. Подождём.

— Я прошу дать доступ к серверу, — говорит Роман. — Сегодня. Мне хватит часа.

— Роман Сергеевич, вы диагност. Серверы вне вашей компетенции.

— Логи читать умеет любой, кто читал томограммы.

— Нет, — отрезает Максим. — Доступ к медицинским данным пациентов строго регламентирован. Я как главный врач возражаю. Дождёмся специалиста.

Роман смотрит на Максима. Долго. Молча. Потом что-то пишет в блокнот.

— Решено, — говорит Михаил Петрович. — Служебное расследование. Курбатов, комиссию собери. Инна Валерьевна.

Я поднимаю голову.

— Вы отстраняетесь от операций. На время расследования. Срок — месяц. Отделением временно руководит Ларин. Консультации, обходы, бумаги — пожалуйста. Скальпель — нет.

— Месяц.

— Месяц, Инна. Это я вас защищаю.

— От кого?

Он не отвечает. Снимает очки и трёт переносицу.

— Свободны. Все.

* * *

Коридор. Двери лифта. Я жму кнопку. Раз. Второй. Кнопка залипает.

— Ин.

Максим за спиной. Близко. Пахнет моим гелем для душа и чужой ночью.

— Я не мог иначе, — говорит он вполголоса. — Ты пойми. Если бы я сказал «она была у мамы», а потом выяснилось бы… Меня бы тоже потопили. Вдвоём бы утонули. А так я на плаву. Я тебя вытащу.

— Пароль, Макс.

— Что пароль?

— Дата нашей свадьбы. Ноль девять ноль шесть. Ты его придумал. На кухне на Профсоюзной. Ты сказал: «Чтобы ты каждый раз вспоминала меня, когда входишь в систему».

Лицо у него не меняется. Ни на миллиметр.

— Ин, у тебя этот пароль на стикере под клавиатурой висел пять лет. Вся ординаторская его знает.

— Неправда.

— Правда.

— Ты держал меня на телефоне девять минут, Макс. С двадцати трёх ноль семи. Гагры, «Пёстрая лента», утка.

— Я пытался спасти брак.

— В двадцать три десять кто-то сел за мой стол.

— Ин. — Он оглядывается на пост и понижает голос. — Ты сейчас говоришь, что я… что? Сговорился? Отвлекал? Ты слышишь себя? Это и есть паранойя. Ровно об этом я и сказал Мише.

— Ты сказал Мише, что я била посуду.

— Ты била посуду.

Он касается моего локтя. — Тебе надо отдохнуть. Месяц — это подарок. Съезди в Питер. Билеты есть.

Двери лифта открываются. Он отходит. Улыбается кому-то за моей спиной своей ямкой.

— Милана Игоревна, вы на планёрку?

— Иду, Максим Андреевич.

Они уходят вместе. Шаг в шаг.

* * *

Ординаторская. Мой стол. Монитор, клавиатура, стопка историй. Чашка с отбитой ручкой.

Я поднимаю клавиатуру.

Жёлтый стикер. Свежий. Клей ещё липкий, углы ровные. Чёрной ручкой, крупно:

«0906».

Почерк круглый. С завитком на шестёрке.

Сзади тихо закрывается дверь.

— Не трогай, — говорит Роман. — Отпечатки.

Он стоит у порога. Блокнот в руке. Смотрит на стикер. Потом на меня.

— Инна. Ты понимаешь, что тебя хоронят?

— Понимаю.

— Хорошо. — Он садится на край стола Гусева, тяжело, дерево скрипит. — Тогда давай я тебе кое-что покажу. Только ты сначала сядь.

— Я сижу.

— Ты стоишь, Инна.

Я смотрю вниз. Стою. Клавиатура у меня в руках. Пальцы держат её крепко, до белых костяшек.

Мои руки дрожат.


Глава 5. Холодный расчёт

POV: Роман

— Положи клавиатуру, Инна.

Она кладёт. Аккуратно, ровно по краю стола. Пальцы ходят мелкой дрожью. У Соболевой. У человека, на чьих швах я учу ординаторов, как выглядит идеальная работа.

Я подвигаю ей стул ногой.

— Сядь.

Садится.

— Смотри. — Я открываю блокнот. — Записывал ночью. Гусев, Белова, журнал помпы.

— Ты был здесь ночью?

— С трёх до шести. Гусев позвонил мне раньше тебя.

— Почему тебе?

— Потому что я ему в прошлом году нашёл аневризму, и он теперь мне звонит по любому поводу. — Я веду пальцем по строчкам. — Двадцать три ноль пять. Белова на посту реанимации. Заходит Милана Игоревна. Спрашивает давление Ковалёва. Говорит: «Для отчёта по анестезии».

— Она не вела Ковалёва в реанимации.

— Не вела. Белова тоже удивилась. Двадцать три десять — назначение. Двадцать три двенадцать — Белова звонит тебе. Ты сбрасываешь.

— Я говорила с Максимом.

— Знаю. Двадцать три пятнадцать — Белова запускает помпу. Двадцать три двадцать — Милана снова на посту реанимации. Спрашивает, «всё ли ввели по назначению Соболевой».

Инна поднимает голову.

— Она назвала фамилию?

— Назвала. Белова запомнила. Говорит: странно, анестезиолог, ночь, чужой больной, а она про назначение кардиохирурга знает раньше дежурного реаниматолога.

— Почему Белова молчала на разборе?

— Белову на разбор не позвали.

Инна смотрит на стикер под клавиатурой. «0906».

— Это её почерк, — говорит она. — Записка. Те же завитки.

— Я видел.

— Почему ты не сказал при Михаиле Петровиче?

— Потому что почерк — это графология. Графология — гадание на кофейной гуще. Мне нужен лог. Лог — это анализ крови. С ним не спорят.

— Максим запретил тебе сервер.

— Максим запретил мне доступ. — Я закрываю блокнот. — Про сервер он ничего не говорил.

* * *

Витя отвечает с четвёртого гудка. На фоне шумит море.

— Роман Сергеевич, я в Анапе. Я в отпуске. Я на шезлонге.

— Витя, у тебя пятнадцать минут. Потом шезлонг.

— Что случилось?

— Мне нужен журнал авторизаций МИС за вчера. С именами рабочих станций.

— Через главного врача.

— Главный врач возражает.

Пауза. Плеск. Крик чаек.

— Это из-за Соболевой?

— Из-за Соболевой.

— Она мне кота в прошлом году пристроила. Рыжего, из подвала. — Витя вздыхает. — Пароль администратора в сейфе у охраны. Скажете Палычу, что я разрешил. Только мне по почте ничего не присылайте. Я ничего не знаю.

— Ты ничего не знаешь.

— И ключ от серверной. Он там же. Синяя бирка.

— Спасибо, Витя.

— Роман Сергеевич. Если Соболев узнает, меня уволят.

— Если Соболев узнает, его уволят раньше.

* * *

Палыч смотрит на меня из-за стекла поста охраны. Жуёт бутерброд.

— Витя разрешил, — говорю я.

— Витя в Анапе.

— Позвони ему.

Палыч не звонит. Долго жуёт. Потом лезет в сейф.

— Как Людмила? — спрашивает он, протягивая ключ.

— Твоя Людмила?

— Моя. Вы ей узел в щитовидке смотрели. В июле.

— Помню. Доброкачественный. Пусть пьёт йод и не нервничает.

— Она не нервничает. Она меня нервирует. — Палыч отдаёт листок с паролем. — Через полчаса чтобы вернули.

— Через двадцать минут.

* * *

Серверная гудит. Холодно, плюс шестнадцать. Мигают зелёные лампочки. Пахнет пылью и нагретым пластиком.

Логи — это просто. Время, учётная запись, рабочая станция. Столбики. Ниже — следующие столбики. Я пятнадцать лет читаю срезы по три миллиметра. Тут проще.

22:51. milana.ig. ANEST-PC-02. Вход.

23:09. soboleva.iv. ANEST-PC-02. Вход.

23:10. soboleva.iv. Изменение: Ковалёв П.И., назначение.

23:11. soboleva.iv. ANEST-PC-02. Выход.

23:24. milana.ig. ANEST-PC-02. Выход.

ANEST-PC-02. Ординаторская анестезиологии. Второй стол от окна. Стол Миланы Игоревны.

Я фотографирую экран. Четыре раза. С разных углов, чтобы видно было часы в углу монитора. Потом сохраняю выгрузку на флешку.

Пролистываю выше. Просто так. Привычка — смотреть соседние срезы.

21:40. maxim.sobolev. ADMIN-PC-01. Вход.

21:42. maxim.sobolev. Изменение: учётная запись soboleva.iv. Сброс пароля.

21:43. maxim.sobolev. Выход.

Я смотрю на эту строчку долго. Гудит вентилятор. На шее холодеет пот.

Сброс пароля. Новый пароль приходит на служебную почту. Соболева свою служебную почту открывает раз в неделю. Об этом знает вся клиника.

Главный врач сбросил жене пароль за полтора часа до назначения.

Я фотографирую и это.

* * *

В коридоре у лифта стоит Милана. Телефон в руке, планшет под мышкой. Ваниль на три метра.

— Роман Сергеевич. — Улыбка. Белые зубы. — Вы из подвала? Там же серверная.

— Там же прачечная.

— Вы сами стираете халаты?

— Я сам многое делаю.

Она подходит ближе. Смотрит на мои руки. В правой ключ с синей биркой. Я не прячу.

— Максим Андреевич сказал, доступ к серверу только через айтишника.

— Максим Андреевич много чего говорит.

— Вы не любите его.

— Я никого не люблю, Милана Игоревна. Это экономит время.

— А Инну Валерьевну?

— Инну Валерьевну я уважаю. Это другое.

Она наклоняет голову. Тёмная прядь падает на щёку.

— Вы утром так интересно спрашивали. Про лампу. Про халат. Я потом полдня думала. Вы всегда такой внимательный?

— Всегда.

— Это опасно, — говорит она мягко. — Для здоровья. Внимательные люди плохо спят.

— Я сплю четыре часа. Мне хватает.

Лифт открывается. Я вхожу. Она остаётся.

— Роман Сергеевич, — говорит она, когда двери уже ползут навстречу. — Передайте Палычу, пусть ключ вытрет. Он жирный, Палыч всё время ест.

Двери закрываются.

Я смотрю на свои пальцы на ключе. Мне сорок семь лет. Мне давно не бывает страшно от женских голосов.

* * *

Инна сидит у себя в кабинете. Дверь открыта. На столе остывший чай, пакетик висит за край чашки. Она смотрит в окно на парковку.

Я закрываю дверь. Кладу перед ней телефон.

— Смотри.

Она листает фотографии. Медленно. Увеличивает пальцами строчки.

— ANEST-PC-02.

— Её стол.

— С её учётки вход в двадцать два пятьдесят один. С моей в двадцать три ноль девять. На одном компьютере.

— Да.

— Значит, Милана.

— Листай дальше.

Она листает. Останавливается.

Двадцать один сорок два.

Я смотрю, как у неё меняется лицо. Ничего не меняется. Только ноздри чуть белеют.

bannerbanner