
Полная версия:
Хирург. Скальпель в твоё сердце.
— Отдай Милане.
— Я с ней порву. Завтра. Слышишь? Завтра.
— Ты мне это уже говорил?
— Нет.
— Значит, говорил кому-то другому.
Я ставлю четвёртую тарелку обратно на полку. Руки холодные. Сервиз мне жалко. Маму жалко.
В спальне чемодан. Я кидаю в него вещи наугад. Два костюма. Бельё. Зарядку. Фотографию отца с полки — отец в халате, сорок лет назад, у старой Склифовской операционной.
— Ты куда в одиннадцатом часу?
— К маме.
— Твоя мама тебя накрутит.
— Моя мама разложила диван ещё вчера, Макс. Она, оказывается, всё знала раньше меня.
— Что знала? Нечего знать.
Я закрываю чемодан. Иду на кухню. Открываю шкаф под раковиной.
Мусорное ведро. Картофельные очистки, чайные пакетики, вчерашние салфетки. Золотой футляр на дне.
Я его достаю. Вытираю о кухонное полотенце. Кладу в карман пальто.
Максим смотрит на мою руку.
— Зачем тебе это?
— На память.
— Ин…
— Утку убери в холодильник. Пропадёт.
* * *
Машина стоит у маминого подъезда на Соколе. Двигатель выключен. В салоне холодно.
Я плачу в руль.
Беззвучно. Ровно. Мокрое пятно на кожаной оплётке растёт. Плечи ходят. Руки на руле лежат спокойно. Даже сейчас.
Часы на панели: 23:04.
В окне четвёртого этажа горит свет. Мамин силуэт. Она видит машину. Не спускается. Ждёт.
В 23:07 звонит Максим.
— Ин. Ты доехала?
— Доехала.
— Ты в машине. Я слышу.
— Я в машине.
— Не поднимайся пока. Поговори со мной. Пожалуйста.
— О чём?
— О нас. — Он дышит в трубку тяжело, близко. — Я ей позвонил. Сейчас. Сказал всё.
— Что всё?
— Что всё кончено. Что у меня жена. Что я дурак.
— Ты дурак.
— Я дурак, — соглашается он легко. — Ин, помнишь Гагры? Две тысячи двенадцатый. Ты сгорела на второй день и неделю лежала в номере под мокрой простынёй. А я читал тебе вслух Конан Дойла.
— «Пёстрая лента».
— Ты угадала убийцу на второй странице и сказала, что змея анатомически не может пить молоко.
— Не может.
— Я тогда подумал: на всю жизнь. — Пауза. — Я и сейчас так думаю.
В трубке короткий писк. Вторая линия. На экране: «Белова Т. Реанимация».
Я сбрасываю вторую линию.
— Ин? Ты слушаешь?
— Слушаю.
— Возвращайся домой. Утку я съел половину, остальное твоё.
— Я сегодня у мамы, Макс.
— А завтра?
— Завтра посмотрим.
— Это уже не «нет». — Голос теплеет. — Спокойной ночи, хирург.
23:16. Гудки.
Я сижу ещё полчаса. В 23:40 поднимаюсь.
— Чай, — говорит мама вместо «здравствуй».
— Мам.
— Сначала чай. Потом мам.
Кухня. Клеёнка в клетку. Её руки с короткими ногтями. Сорок лет терапии в районной поликлинике. Мама моет руки до локтя. Как я.
— Ты знала?
— Догадывалась.
— Откуда?
— Он на твоём дне рождения смотрел в телефон двадцать минут. Я засекала. — Она ставит передо мной кружку. — Мужчины смотрят в телефон двадцать минут по двум причинам. Биржа или женщина. Твой Максим на бирже не играет.
— Почему не сказала?
— Потому что ты бы меня не услышала, Инночка. Ты слышишь только монитор.
Я смеюсь. Мокро, некрасиво.
— Он сказал, я холодная.
— Он сказал это, когда ты его поймала?
— Да.
— Значит, он испугался. — Мама садится напротив. — Испуганный мужчина всегда объявляет женщину больной. Так проще. Пей.
— Мам, мне тридцать девять.
— Знаю. Я рожала. Пей.
— Он позвонил. Сказал, порвал с ней.
— Когда позвонил?
— Только что. В машине.
— И ты поверила?
— Не знаю.
— Инночка. — Мама накрывает мою ладонь своей. Сухая, тёплая. — Мужчина, порвавший с любовницей, звонит жене днём. Ночью звонят, чтобы жена сидела в машине и никуда не ехала.
— Мам, ты детективов начиталась.
— Я сорок лет слушаю, как люди врут про давление. Ложись. Утром разберёмся.
* * *
Диван скрипит. Тикают часы в коридоре. Я лежу на спине и смотрю в потолок. Трещина от люстры к окну, знакомая с девятого класса.
Телефон оживает в 02:47.
«Гусев. Реанимация».
— Да.
— Инна Валерьевна, Ковалёв. — Голос у Гусева незнакомый, высокий. — Давление сорок на двадцать. Упал за десять минут. Я на адреналине, на норадреналине, качаю объём. Не держит.
— Эхо?
— Перикард сухой. Протез стоит. Сократимость хорошая. Он просто… сосуды развалились, Инна Валерьевна. Распахнулся весь.
— Что капает?
— Ваше назначение.
— Я ничего не назначала после обеда.
— Как не назначали? Вот, в системе.
— Читай.
Шорох. Пауза.
— Нитропруссид натрия. Пять микрограммов на килограмм в минуту, титровать до систолического сто. Назначение в двадцать три десять. Ваша электронная подпись.
— Останови.
— Остановил двадцать минут назад, как давление поехало. Я думал, вы…
— Еду.
Мама стоит в дверях комнаты, в халате.
— Ключи на тумбочке, — говорит она. — Пристегнись.
* * *
В реанимации пахнет адреналином и потом. Ковалёв серо-жёлтый, на мониторе семьдесят на сорок. Гусев мокрый насквозь.
— Поднял, — выдыхает он. — Еле-еле. Ещё десять минут, и я бы его качал.
— Медсестра кто?
— Таня Белова.
— Где назначение?
Он разворачивает ко мне монитор.
Медицинская информационная система. Карта Ковалёва П.И. Вкладка «Назначения».
Нитропруссид натрия. 50 мг на 50 мл. 5 мкг/кг/мин.
Врач: Соболева И.В.
Учётная запись: soboleva.iv.
Время: 23:10.
Подписано усиленной электронной подписью.
— Танюша вводила? — спрашиваю я.
— Танюша, — кивает Гусев. — В двадцать три пятнадцать начала. Говорит, звонила вам уточнить. Вы не взяли.
— Не взяла.
— Ну вот. А в системе ваша подпись, она и поставила. — Гусев проводит ладонью по лицу. — Инна Валерьевна. Зачем ему нитропруссид? У него сто на шестьдесят было. Красивые цифры.
— Я не назначала, Слава.
— Вот же. Ваш логин.
— Я видела.
— Может, вы из дома зашли? Через удалёнку? Устали, перепутали карту?
— Слава. Я двадцать лет не путаю карты.
— Все путают. Я в прошлом месяце гепарин назначил не тому деду. Хорошо, сестра заметила.
— Я в двадцать три десять в систему не заходила. Ни из дома. Ни откуда.
— Понял. — Он кивает, но смотрит в сторону. — Понял.
— Его кто-то знает? Пароль?
— Никто.
Я смотрю на экран. Цифры не меняются. 23:10.
В двадцать три десять я сидела в машине у маминого подъезда и слушала, как муж вспоминает Гагры.
Кожа на руках холодеет. От пальцев к локтям. Медленно. Ровно. Я слышу, как в соседнем боксе пищит чужой монитор, и не могу вспомнить, кому сегодня ставила своё имя в последний раз.
— Инна Валерьевна, — тихо говорит Гусев. — Можно я по журналу проверю, откуда заходили?
— Проверь.
Он щёлкает мышью. Экран мигает серым окном.
«Недостаточно прав доступа».
— Только айтишники, — говорит Гусев. — Утром.
— Утром.
— Инна Валерьевна, а если родственники спросят? Жена его в шесть приедет. С внучкой.
Варя. Восемь лет. Тётя справилась.
— Скажи, давление шалило. Стабилизировали.
— А в карте?
— В карте моя подпись, Слава.
Он молчит. Таня Белова стоит в дверях бокса и смотрит на меня. Так смотрят на пациента с плохими анализами. Сочувствие. И дистанция.
Я сажусь на табурет у кровати Ковалёва и беру его за запястье. Пульс частый, нитевидный, живой.
Мой пароль знают двое. Я. И человек, пятнадцать лет назад придумавший его вместе со мной на кухне. Дата нашей свадьбы.
Глава 4. Внутренний враг
— Тётя, это вы резали дедушку?
Девочка стоит в дверях бокса. Розовый пуховик, шапка с ушами, бахилы на сапогах. Варя. Восемь лет.
— Я.
— А почему он жёлтый?
— Варя, — Ковалёва тянет её за рукав. — Не мешай доктору.
— Он устал, — говорю я. — Ночью давление шалило. Мы его поправили.
— Вы всю ночь сидели?
— Всю ночь.
— У вас глаза красные. Как у мамы, когда папа ушёл.
— Варя.
— Что? Я правду говорю.
— Ты правду говоришь, — соглашаюсь я.
— А вы его ещё будете резать?
— Надеюсь, нет.
— А если будете, можно я посмотрю? Я крови не боюсь. Я в школе в медпункте помогала.
— Посмотрим, когда вырастешь.
— Все так говорят.
Ковалёва краснеет до шеи. Я поднимаюсь с табурета. Колени деревянные, шесть часов в одной позе.
— Пётр Ильич стабилен. Сто на шестьдесят. Сегодня понаблюдаем. Завтра, если всё спокойно, снимем трубку.
— Вчера вы говорили — сегодня.
— Вчера было вчера.
Она смотрит на меня долго. Кивает. Обнимает внучку за плечи.
— Спасибо вам, Инна Валерьевна.
Я выхожу. «Спасибо» оседает на коже липким. За что спасибо. За мою подпись в его карте.
* * *
— Садитесь, Инна Валерьевна.
Кабинет Михаила Петровича. Дубовый стол, кожаные кресла, на стене диплом Сорбонны в рамке. Михаил Петрович сидит во главе. Справа Максим. Слева, у окна, начмед Курбатов с папкой. Милана на стуле у двери, коленки вместе, руки на коленках. Школьница у директора.
Роман сидит в углу, на подоконнике. Блокнот на колене. Его никто не звал. Его никто не выгнал.
— Я постою.
— Садитесь, — повторяет Михаил Петрович. — Разговор длинный.
Сажусь.
— Нитропруссид, — говорит он. — Пять микрограммов. Больному с давлением сто на шестьдесят. В одиннадцать вечера. Под вашей подписью. Объясните.
— Я его не назначала.
— Подпись ваша.
— Подпись моя. Назначение чужое.
— Как это технически возможно?
— Кто-то зашёл под моей учётной записью.
— Пароль кто-то знает?
Я смотрю на Максима. Он смотрит в стол.
— Я никому его не сообщала.
— То есть никто, — кивает Михаил Петрович. — Где вы были в двадцать три десять?
— В машине. У дома матери. На Соколе.
— Кто может подтвердить?
— Мой муж. Мы разговаривали по телефону с двадцати трёх ноль семи до двадцати трёх шестнадцати.
Все поворачиваются к Максиму.
Он поднимает голову. Медленно. Лицо серое, под глазами тени. Он тоже не спал. Интересно, где.
— Мы разговаривали, — говорит он. — Это правда.
— Вот, — выдыхает Курбатов. — Вопрос снят.
— Где она находилась, я не знаю.
Тишина.
— Поясните, Максим Андреевич, — Михаил Петрович снимает очки.
— Я слышал работающий двигатель. — Максим говорит тихо, через силу. — Инна сказала, что у мамы. Я верю. Но я не видел. Машина могла стоять где угодно. — Пауза. — В том числе на нашей парковке.
— Макс.
— Ин, я обязан говорить правду. Здесь человек чуть не умер.
— Ты знаешь, где я была.
— Я знаю, где ты сказала, что была. — Он поворачивается к Михаилу Петровичу. — Миша, я должен сказать. Мне тяжело. Инна последние недели нестабильна. У нас проблемы в семье. Вчера был… эпизод. Она била посуду. Ушла из дома ночью. Она не спит, она срывается на коллегах, вчера при всей ординаторской. Я не обвиняю. Я боюсь за неё. И за пациентов.
Курбатов кашляет в кулак. Михаил Петрович смотрит на меня поверх очков.
— Это так, Инна Валерьевна? Посуда?
— Три тарелки.
— Три тарелки, — повторяет он ровно.
— Миша, это наш личный вопрос, — говорит Максим. — Я поднял его только из-за назначения.
— Конечно, — кивает Михаил Петрович. — Милана Игоревна, вы что-то хотели добавить?
Милана поднимает глаза. Влажные. Голос дрожит, ровно на полтона.
— Я не хотела говорить. Правда. После вчерашнего мне страшно что-то говорить про Инну Валерьевну.
— Говорите.
— Я дежурила по анестезиологии до полуночи. Около одиннадцати я шла мимо ординаторской кардиохирургии. Там горел свет. Дверь была приоткрыта.
— И?
— Там кто-то сидел за столом Инны Валерьевны. Спиной. Светлые волосы в пучке. — Она сглатывает. — Я подумала, Инна Валерьевна задержалась. Я не стала заходить. Она на меня днём так кричала.
— Я не кричала.
— Вы отстранили меня от операции при всех. — Губы дрожат. — Это хуже крика.
— Милана Игоревна, — голос Романа с подоконника. Низкий, ленивый. — Какой длины волосы?
Милана оборачивается.
— Что?
— Волосы. Светлые. В пучке. Какой длины?
— Я не… до плеч, наверное. Я со спины видела.
— Какой цвет халата?
— Белый.
— Белый. В кардиохирургии хирурги в синих. Белые у анестезиологов. — Он что-то пишет в блокнот. — Свет горел верхний или настольная лампа?
— Роман Сергеевич, это допрос? — Максим поворачивается к нему.
— Это анамнез. Я диагност. Я собираю анамнез.
— Вас сюда не приглашали.
— Меня сюда ночью разбудил Гусев. Сказал: у Соболевой беда. Я пришёл. — Он смотрит на Милану. — Лампа или верхний?
— Лампа, — шепчет Милана.
— Настольной лампы на столе Соболевой нет. Сгорела в августе. Заявка в хозчасть висит третий месяц. — Он закрывает блокнот. — У меня всё.
Курбатов смотрит на Милану. Милана смотрит на Максима. Максим смотрит в окно.
— Я могла перепутать, — говорит Милана. — Было темно. Я устала. Я с утра на ногах.
— Конечно, могли, — говорит Роман.
* * *
— Миша, давай закончим, — Максим встаёт. — У меня в девять планёрка.
— Сядь, Максим.
Максим садится.
Михаил Петрович надевает очки. Перекладывает бумаги. Служебная записка Миланы сверху. Я вижу свою фамилию, подчёркнутую её почерком. Круглым, с завитками.
— Инна Валерьевна. Я вас знаю двенадцать лет. Вы мне в четырнадцатом году сына с того света вытащили. Я помню.
— Я тоже помню.
— Тогда второе. — Он поднимает записку Миланы. — Травля молодого специалиста. Публичные унижения. Угроза увольнением. Это тоже вы?
— Угроз не было.
— Милана Игоревна пишет, вы сказали ей на посту: «Сегодня вы не работаете». При свидетелях.
— Сегодня. На Гавриловой. С гель-лаком.
— Гель-лак, — Курбатов морщится. — Слушайте, ну это же ерунда какая-то.
— Ерунда, — соглашаюсь я. — Пока у Гавриловой не начнётся медиастинит.
— Свидетели есть? — спрашивает Михаил Петрович.
— Две сестры на посту. Максим Андреевич.
Максим молчит.
— Максим Андреевич? — Михаил Петрович поворачивается к нему.
— Я слышал про лак, — неохотно говорит Максим. — Формально Инна Валерьевна права. По тону — нет.
— По тону, — повторяет Михаил Петрович. — Хорошо. Запишем: «по тону».
Курбатов записывает. Милана опускает глаза.
— Поэтому скажу прямо. Я вам верю. Лично. — Он постукивает ручкой по столу. — Но у меня клиника. Лицензия. Страховые компании. Родственники Ковалёва, если узнают, пойдут по всем инстанциям. Если в карте подпись заведующей под ошибочным назначением, а заведующая продолжает оперировать, меня закроют за неделю.
— Михаил Петрович, проверьте журнал доступа. Там видно, с какого компьютера был вход. Там видно время. Я в это время на Соколе была, по геолокации телефона…
— Проверим. Курбатов, айтишникам.
— Сделаем, — кивает Курбатов. — Только у нас один Витя на всю сеть, и он в отпуске до понедельника.
— Ничего. Подождём.
— Я прошу дать доступ к серверу, — говорит Роман. — Сегодня. Мне хватит часа.
— Роман Сергеевич, вы диагност. Серверы вне вашей компетенции.
— Логи читать умеет любой, кто читал томограммы.
— Нет, — отрезает Максим. — Доступ к медицинским данным пациентов строго регламентирован. Я как главный врач возражаю. Дождёмся специалиста.
Роман смотрит на Максима. Долго. Молча. Потом что-то пишет в блокнот.
— Решено, — говорит Михаил Петрович. — Служебное расследование. Курбатов, комиссию собери. Инна Валерьевна.
Я поднимаю голову.
— Вы отстраняетесь от операций. На время расследования. Срок — месяц. Отделением временно руководит Ларин. Консультации, обходы, бумаги — пожалуйста. Скальпель — нет.
— Месяц.
— Месяц, Инна. Это я вас защищаю.
— От кого?
Он не отвечает. Снимает очки и трёт переносицу.
— Свободны. Все.
* * *
Коридор. Двери лифта. Я жму кнопку. Раз. Второй. Кнопка залипает.
— Ин.
Максим за спиной. Близко. Пахнет моим гелем для душа и чужой ночью.
— Я не мог иначе, — говорит он вполголоса. — Ты пойми. Если бы я сказал «она была у мамы», а потом выяснилось бы… Меня бы тоже потопили. Вдвоём бы утонули. А так я на плаву. Я тебя вытащу.
— Пароль, Макс.
— Что пароль?
— Дата нашей свадьбы. Ноль девять ноль шесть. Ты его придумал. На кухне на Профсоюзной. Ты сказал: «Чтобы ты каждый раз вспоминала меня, когда входишь в систему».
Лицо у него не меняется. Ни на миллиметр.
— Ин, у тебя этот пароль на стикере под клавиатурой висел пять лет. Вся ординаторская его знает.
— Неправда.
— Правда.
— Ты держал меня на телефоне девять минут, Макс. С двадцати трёх ноль семи. Гагры, «Пёстрая лента», утка.
— Я пытался спасти брак.
— В двадцать три десять кто-то сел за мой стол.
— Ин. — Он оглядывается на пост и понижает голос. — Ты сейчас говоришь, что я… что? Сговорился? Отвлекал? Ты слышишь себя? Это и есть паранойя. Ровно об этом я и сказал Мише.
— Ты сказал Мише, что я била посуду.
— Ты била посуду.
Он касается моего локтя. — Тебе надо отдохнуть. Месяц — это подарок. Съезди в Питер. Билеты есть.
Двери лифта открываются. Он отходит. Улыбается кому-то за моей спиной своей ямкой.
— Милана Игоревна, вы на планёрку?
— Иду, Максим Андреевич.
Они уходят вместе. Шаг в шаг.
* * *
Ординаторская. Мой стол. Монитор, клавиатура, стопка историй. Чашка с отбитой ручкой.
Я поднимаю клавиатуру.
Жёлтый стикер. Свежий. Клей ещё липкий, углы ровные. Чёрной ручкой, крупно:
«0906».
Почерк круглый. С завитком на шестёрке.
Сзади тихо закрывается дверь.
— Не трогай, — говорит Роман. — Отпечатки.
Он стоит у порога. Блокнот в руке. Смотрит на стикер. Потом на меня.
— Инна. Ты понимаешь, что тебя хоронят?
— Понимаю.
— Хорошо. — Он садится на край стола Гусева, тяжело, дерево скрипит. — Тогда давай я тебе кое-что покажу. Только ты сначала сядь.
— Я сижу.
— Ты стоишь, Инна.
Я смотрю вниз. Стою. Клавиатура у меня в руках. Пальцы держат её крепко, до белых костяшек.
Мои руки дрожат.
Глава 5. Холодный расчёт
POV: Роман
— Положи клавиатуру, Инна.
Она кладёт. Аккуратно, ровно по краю стола. Пальцы ходят мелкой дрожью. У Соболевой. У человека, на чьих швах я учу ординаторов, как выглядит идеальная работа.
Я подвигаю ей стул ногой.
— Сядь.
Садится.
— Смотри. — Я открываю блокнот. — Записывал ночью. Гусев, Белова, журнал помпы.
— Ты был здесь ночью?
— С трёх до шести. Гусев позвонил мне раньше тебя.
— Почему тебе?
— Потому что я ему в прошлом году нашёл аневризму, и он теперь мне звонит по любому поводу. — Я веду пальцем по строчкам. — Двадцать три ноль пять. Белова на посту реанимации. Заходит Милана Игоревна. Спрашивает давление Ковалёва. Говорит: «Для отчёта по анестезии».
— Она не вела Ковалёва в реанимации.
— Не вела. Белова тоже удивилась. Двадцать три десять — назначение. Двадцать три двенадцать — Белова звонит тебе. Ты сбрасываешь.
— Я говорила с Максимом.
— Знаю. Двадцать три пятнадцать — Белова запускает помпу. Двадцать три двадцать — Милана снова на посту реанимации. Спрашивает, «всё ли ввели по назначению Соболевой».
Инна поднимает голову.
— Она назвала фамилию?
— Назвала. Белова запомнила. Говорит: странно, анестезиолог, ночь, чужой больной, а она про назначение кардиохирурга знает раньше дежурного реаниматолога.
— Почему Белова молчала на разборе?
— Белову на разбор не позвали.
Инна смотрит на стикер под клавиатурой. «0906».
— Это её почерк, — говорит она. — Записка. Те же завитки.
— Я видел.
— Почему ты не сказал при Михаиле Петровиче?
— Потому что почерк — это графология. Графология — гадание на кофейной гуще. Мне нужен лог. Лог — это анализ крови. С ним не спорят.
— Максим запретил тебе сервер.
— Максим запретил мне доступ. — Я закрываю блокнот. — Про сервер он ничего не говорил.
* * *
Витя отвечает с четвёртого гудка. На фоне шумит море.
— Роман Сергеевич, я в Анапе. Я в отпуске. Я на шезлонге.
— Витя, у тебя пятнадцать минут. Потом шезлонг.
— Что случилось?
— Мне нужен журнал авторизаций МИС за вчера. С именами рабочих станций.
— Через главного врача.
— Главный врач возражает.
Пауза. Плеск. Крик чаек.
— Это из-за Соболевой?
— Из-за Соболевой.
— Она мне кота в прошлом году пристроила. Рыжего, из подвала. — Витя вздыхает. — Пароль администратора в сейфе у охраны. Скажете Палычу, что я разрешил. Только мне по почте ничего не присылайте. Я ничего не знаю.
— Ты ничего не знаешь.
— И ключ от серверной. Он там же. Синяя бирка.
— Спасибо, Витя.
— Роман Сергеевич. Если Соболев узнает, меня уволят.
— Если Соболев узнает, его уволят раньше.
* * *
Палыч смотрит на меня из-за стекла поста охраны. Жуёт бутерброд.
— Витя разрешил, — говорю я.
— Витя в Анапе.
— Позвони ему.
Палыч не звонит. Долго жуёт. Потом лезет в сейф.
— Как Людмила? — спрашивает он, протягивая ключ.
— Твоя Людмила?
— Моя. Вы ей узел в щитовидке смотрели. В июле.
— Помню. Доброкачественный. Пусть пьёт йод и не нервничает.
— Она не нервничает. Она меня нервирует. — Палыч отдаёт листок с паролем. — Через полчаса чтобы вернули.
— Через двадцать минут.
* * *
Серверная гудит. Холодно, плюс шестнадцать. Мигают зелёные лампочки. Пахнет пылью и нагретым пластиком.
Логи — это просто. Время, учётная запись, рабочая станция. Столбики. Ниже — следующие столбики. Я пятнадцать лет читаю срезы по три миллиметра. Тут проще.
22:51. milana.ig. ANEST-PC-02. Вход.
23:09. soboleva.iv. ANEST-PC-02. Вход.
23:10. soboleva.iv. Изменение: Ковалёв П.И., назначение.
23:11. soboleva.iv. ANEST-PC-02. Выход.
23:24. milana.ig. ANEST-PC-02. Выход.
ANEST-PC-02. Ординаторская анестезиологии. Второй стол от окна. Стол Миланы Игоревны.
Я фотографирую экран. Четыре раза. С разных углов, чтобы видно было часы в углу монитора. Потом сохраняю выгрузку на флешку.
Пролистываю выше. Просто так. Привычка — смотреть соседние срезы.
21:40. maxim.sobolev. ADMIN-PC-01. Вход.
21:42. maxim.sobolev. Изменение: учётная запись soboleva.iv. Сброс пароля.
21:43. maxim.sobolev. Выход.
Я смотрю на эту строчку долго. Гудит вентилятор. На шее холодеет пот.
Сброс пароля. Новый пароль приходит на служебную почту. Соболева свою служебную почту открывает раз в неделю. Об этом знает вся клиника.
Главный врач сбросил жене пароль за полтора часа до назначения.
Я фотографирую и это.
* * *
В коридоре у лифта стоит Милана. Телефон в руке, планшет под мышкой. Ваниль на три метра.
— Роман Сергеевич. — Улыбка. Белые зубы. — Вы из подвала? Там же серверная.
— Там же прачечная.
— Вы сами стираете халаты?
— Я сам многое делаю.
Она подходит ближе. Смотрит на мои руки. В правой ключ с синей биркой. Я не прячу.
— Максим Андреевич сказал, доступ к серверу только через айтишника.
— Максим Андреевич много чего говорит.
— Вы не любите его.
— Я никого не люблю, Милана Игоревна. Это экономит время.
— А Инну Валерьевну?
— Инну Валерьевну я уважаю. Это другое.
Она наклоняет голову. Тёмная прядь падает на щёку.
— Вы утром так интересно спрашивали. Про лампу. Про халат. Я потом полдня думала. Вы всегда такой внимательный?
— Всегда.
— Это опасно, — говорит она мягко. — Для здоровья. Внимательные люди плохо спят.
— Я сплю четыре часа. Мне хватает.
Лифт открывается. Я вхожу. Она остаётся.
— Роман Сергеевич, — говорит она, когда двери уже ползут навстречу. — Передайте Палычу, пусть ключ вытрет. Он жирный, Палыч всё время ест.
Двери закрываются.
Я смотрю на свои пальцы на ключе. Мне сорок семь лет. Мне давно не бывает страшно от женских голосов.
* * *
Инна сидит у себя в кабинете. Дверь открыта. На столе остывший чай, пакетик висит за край чашки. Она смотрит в окно на парковку.
Я закрываю дверь. Кладу перед ней телефон.
— Смотри.
Она листает фотографии. Медленно. Увеличивает пальцами строчки.
— ANEST-PC-02.
— Её стол.
— С её учётки вход в двадцать два пятьдесят один. С моей в двадцать три ноль девять. На одном компьютере.
— Да.
— Значит, Милана.
— Листай дальше.
Она листает. Останавливается.
Двадцать один сорок два.
Я смотрю, как у неё меняется лицо. Ничего не меняется. Только ноздри чуть белеют.

