
Полная версия:
Хирург. Скальпель в твоё сердце.
Я откусываю пирожок. Он холодный.
* * *
К трём часам у меня рябит в глазах. Сорок старых анестезиологических карт. Пролистываю, откладываю. Ищу подписи Миланы, ищу почерк, ищу завитки на шестёрках. Нахожу. Ничего не доказывают.
Я встаю налить воды. Пол уходит вбок.
Медленно. Плавно. Стена поворачивается ко мне углом.
— Инна.
Руки Романа на плечах. Он сажает меня на кушетку. Продавленная середина, пружины. Пальцы на моём запястье.
— Сто двадцать, — говорит он. — Слабенький. Ела сегодня?
— Сырник.
— Когда?
— Вчера ночью.
Он молча открывает нижний ящик стола. Бутылка. Коньяк, армянский, наполовину пустой. Два пластиковых стаканчика для анализов.
— Стерильные, — говорит он. — Не смотри так.
— Рома, я на работе.
— Ты не на работе. Ты отстранена. Пей.
Я пью. Обжигает горло. Он наливает второй. Себе.
— Ты на работе.
— Я в обеденный перерыв, — говорит он. — У меня его двенадцать лет не было. Накопился.
Мы сидим на кушетке плечом к плечу. Пружина впивается мне в бедро. Его колено касается моего. Он не отодвигается. Я тоже.
— Сними маску, — говорит он.
— Зачем?
— Ты в ней не дышишь. Я слышу.
Я стягиваю маску на подбородок. Он смотрит на моё лицо. Долго, в упор. Я двенадцать лет вижу этот взгляд. Над датчиком, над экраном эхокардиографа. Так он смотрит на сердце, когда ищет пропущенное всеми.
— Что? — спрашиваю я.
— Ничего.
— Ты смотришь.
— Я замечаю. — Он отводит глаза. Ставит стаканчик на пол. — У тебя ресницы светлые. Ненакрашенные, их почти не видно. Я двенадцать лет думал, у тебя их нет.
— Есть.
— Вижу теперь.
Тишина. Тикает кофемашина, остывая. Из коридора голоса, каталка, звонок лифта.
— Рома.
— Не надо, Инна.
— Я ничего не сказала.
— Ты собиралась. — Он смотрит на свои руки. Большие, тяжёлые, с рыжими волосками на пальцах. — Ты сейчас в шоке. Отстранена. Муж ушёл. Тебя хоронят. Я единственный, кто рядом. Это не чувства, это реанимация. Я не хочу быть твоим аппаратом ИВЛ.
— А кем ты хочешь быть?
Он поворачивает голову.
Динамик под потолком щёлкает. Женский голос. Ровный, громкий, на весь этаж.
— Код красный. Операционная номер два. Код красный. Операционная номер два. Кардиохирургическую бригаду в операционную номер два.
Мы смотрим друг на друга.
— Вторая, — говорю я. — Там Ларин. Сафронов, митральный клапан.
— Сафронову рано, — Роман уже на ногах. — Он на машине должен быть ещё час.
Телефон у него в кармане. Звонит. Он смотрит на экран, лицо меняется.
— Да, Паша.
Голос Ларина из трубки, высокий, срывающийся. Слышно через комнату.
— Роман Сергеевич, ангиограф. Ангиограф срочно. Соболев упал. Прямо у стола. Он зашёл посмотреть, стоял на галерее, потом спустился, я Сафронова шью, он… он побелел, схватился за грудь. ЭКГ — элевация по всем передним, по всем. Сознания нет. Давление шестьдесят. Я не могу отойти, у меня Сафронов на машине.
Роман смотрит на меня.
— Везите в рентгеноперационную, — говорит он в трубку. — Я там через две минуты.
* * *
Рентгеноперационная. Свинцовые фартуки, мониторы, холодный стол. Максим на столе. Голый по пояс, электроды на груди. Лицо серое, губы синие. Глаза полуоткрыты, белки видны.
Мой муж.
Я стою у стены в белом халате, маска снова на лице. Никто на меня не смотрит. Анестезиолог из второй — Карпов, пожилой, лысый — интубирует. Гусев качает мешок. Сестра ставит катетер в бедро.
Роман у пульта. Контраст идёт. На экране дерево сосудов. Серое, ветвистое.
Ствол левой коронарной артерии.
Обрубок.
— Ствол, — говорит Роман. Голос ровный. — Окклюзия ствола. Плюс правая — девяносто процентов. Плюс огибающая.
— Стент? — спрашивает Гусев.
— В ствол при таком дереве — нет. Не пройду. Нужно шунтировать. Сейчас.
— Кто? Ларин на Сафронове. Лёша и Тимур — ординаторы.
— Вызывайте Михаила Петровича. Звоните Бакулевскому.
— Сорок минут минимум, — говорит Карпов. — Он не проживёт сорок минут.
Монитор взвывает.
Зелёная линия ломается. Пилой. Мелкой, хаотичной.
— Фибрилляция.
— Разряд. Двести.
Тело на столе дёргается. Линия прыгает. Пила.
— Триста.
Дёргается. Пила. Прямая.
— Асистолия.
Гусев начинает массаж. Руки на грудине, раз-два-три-четыре. Пот капает с его лба на грудь Максима.
— Адреналин.
— Ввожу.
— Где Милана Игоревна? — спрашивает кто-то от двери. — Она же его… Её позвать?
— Не звать, — говорит Роман, не отрывая глаз от экрана. — Никого не звать. Двери закрыть.
Сестра закрывает двери.
— Дай Ларина. Пусть Сафронова ординаторы закрывают. Пусть бежит сюда.
— Он не успеет, — говорит Роман. Тихо. Мне.
Я снимаю маску. Шапочку. Волосы падают на плечи.
Карпов поднимает голову. Гусев сбивается со счёта на секунду и снова качает. Сестра роняет шприц.
— Инна Валерьевна, — шепчет она.
Я иду к раковине. Открываю воду. Щётка. От кончиков пальцев к локтям.
Мои руки. Я смотрю на них под струёй. Они не дрожат.
— Инна, ты отстранена, — говорит Роман у меня за спиной. Голос тихий. Он не останавливает. Он предупреждает.
— Знаю.
— Михаил Петрович тебя уволит. После.
— Пусть увольняет после.
Я поворачиваюсь к сестре.
— Перчатки. Семь с половиной. Халат синий. Готовьте вторую операционную, как только Ларин закроет Сафронова. Перфузиолога туда. Аппарат.
Сестра смотрит на Гусева. Гусев качает и смотрит на меня.
— Инна Валерьевна, это ваш муж, — говорит Карпов. — Нельзя оперировать родственников. Правило.
— Он мне больше не муж. Он мне в пятницу сказал.
— Инна Валерьевна, если он умрёт у вас на столе…
— Он умрёт у меня на столе или здесь на полу, Сергей Ильич. Выбирайте.
Сестра держит перчатки. Руки у неё трясутся.
Я забираю перчатки сама.
— Пропустите меня, — говорю я. — Я его оперирую.
Глава 11. Скальпель и слёзы
— Михаил Петрович на линии, — Гусев держит телефон у моего уха. Мои руки в перчатках подняты, ладонями к себе.
— Инна, — голос хриплый, в трубке ветер, сигналят машины. — Я на Ленинском. Двадцать минут. Ты что делаешь?
— Мою руки.
— Ты отстранена.
— Знаю.
— Он твой муж. Будет комиссия. Тебя распнут за это. Меня распнут.
— Михаил Петрович. У него ствол. Асистолия на четвёртой минуте. Ларин на Сафронове. Вы будете через двадцать. Он умрёт через десять.
Ветер в трубке. Гудок чужой машины.
— Оперируй, — говорит он. — Под мою ответственность. Карпов, ты слышишь? Под мою.
— Слышу, — говорит Карпов.
Гусев убирает телефон.
* * *
Вторая операционная. Свет на столе. Ларин закрывал Сафронова одиннадцать минут, ординаторы зашили кожу. Сафронова увезли. Стол перестелили за четыре минуты. Это рекорд.
Максим на столе. Грудь в йоде, жёлтая. Трубка во рту. Гусев качал его до последней секунды, пока перекладывали. Сейчас — Лёша. Двадцать шесть лет, руки красные, лицо мокрое.
— Не останавливайся, Лёша.
— Я не останавливаюсь, Инна Валерьевна.
— Пила. Зоя, пилу.
Зоя здесь. Я не видела, откуда она взялась. В маске, в шапочке, со своими ловкими пальцами. Подаёт пилу молча.
Грудина. Ретрактор. Перикард.
Сердце лежит в ладони. Неподвижное. Синее, вялое, большое. Я знаю это сердце. Я пятнадцать лет слушала его ухом по ночам.
— Массаж открытый. Лёша, руки убери.
Я беру сердце. Сжимаю. Ритмично. Раз, два, три. Пальцы помнят. Кровь уходит в аорту.
— Перфузия?
— Готовы, Инна Валерьевна.
— Канюлирую.
Аорта. Предсердие. Швы-кисеты. Канюли. Трубки к машине.
— Пускай.
Машина гудит. Кровь идёт по кругу. Сердце в моей руке становится легче.
— На машине, — говорит перфузиолог.
Я выдыхаю. Только сейчас.
— Роман Сергеевич. Что на эхо?
Роман у головного конца. Датчик в пищеводе. Он не снял свинцовый фартук после ангиографии. Пот течёт по шее за ворот.
— Передняя стенка не работает. Боковая — гипокинез. Клапаны целы.
— Значит, три шунта. Зоя, маммарную.
— Держите.
Левая внутренняя грудная артерия. Я выделяю её от рёбер, осторожно, двумя пальцами. Тонкая, живая, бьётся.
— Вену с ноги, — говорю я. — Тимур, ты. Аккуратно. Ветки клипируй.
— Понял.
Я поднимаю голову.
Галерея. Стекло. За стеклом стоит Милана.
Ладони прижаты к стеклу. Лицо мокрое, тушь течёт полосами. Рот открыт. Губы шевелятся. Звука нет, стекло толстое. Курбатов держит её за плечи. Она отталкивает его, снова прижимается к стеклу.
Ровно там стоял Максим двенадцать дней назад. Наклон головы, руки в карманах. Смотрел, как я шью Ковалёва. Ушёл на сороковой минуте.
— Инна, — тихо говорит Роман. — Монитор внизу.
Я опускаю глаза.
— Пролен семь ноль.
— Инна Валерьевна, — шепчет Зоя, подавая иглодержатель. — Она стучит.
— Пусть стучит.
— Она плачет.
— Пусть плачет. Ей есть о чём.
— Курбатов её уводит.
— Зоя. Пинцет.
— Держите.
Я больше не смотрю на стекло.
* * *
Первый шунт. Маммарная на переднюю нисходящую. Анастомоз — два миллиметра. Шестнадцать стежков. Я считаю.
— Кровит?
— Сухо, — говорит Роман.
Второй. Вена на огибающую. Двенадцать стежков.
Третий. Вена на правую.
— Карпов, — говорю я, не поднимая глаз. — Возьмите кровь. Полную биохимию. И отдельно: ТТГ, свободный Т4, Т3. И токсикологию. Широкую.
— Зачем щитовидка? — спрашивает Карпов. — У него инфаркт.
— У него в августе была идеальная кардиограмма. Холестерин пять. Он месяц потеет, трёт грудь и пьёт витамины из банки с содранной этикеткой.
Пауза.
— Беру, — говорит Карпов. — Гусев, пробирки.
— Пометьте срочно, — говорю я. — И под вашей фамилией. Под моей — не надо.
— Понял.
Роман смотрит на меня через стол. Молча кивает.
* * *
— Снимаю зажим.
Тишина. Кровь входит в коронары. Сердце розовеет. Медленно, пятнами. Передняя стенка. Боковая.
— Фибрилляция, — говорит Карпов.
— Разряд. Двадцать джоулей. Внутренние.
Ложки на сердце. Щелчок.
Сердце вздрагивает. Замирает.
Секунда. Вторая.
Третья.
Сокращение. Ещё одно. Ещё.
— Синус, — говорит Карпов. — Девяносто. Синус, Инна Валерьевна.
Зоя за моим плечом всхлипывает в маску. Коротко. Лёша отворачивается к стене.
— Отходим от машины.
— Отходим.
— Роман Сергеевич?
— Передняя стенка сокращается, — голос у него низкий, чуть хриплый. — Шунты работают. Все три. Красиво, Инна.
— Я всегда красиво шью.
— Поэтому и говорю. Я редко говорю.
Я поднимаю голову к стеклу.
Галерея пустая.
* * *
Михаил Петрович стоит в предоперационной у раковины. Пальто на плечах, шарф, ботинки в уличной грязи. Пришёл, когда я шила грудину. Стоял, смотрел. Ни слова.
— Как? — спрашивает он.
— Три шунта. Синус. Отошли от машины с минимальной поддержкой.
Он кивает. Снимает очки. Протирает шарфом.
— Ты понимаешь, что сейчас сделала?
— Понимаю.
— Ни черта ты не понимаешь, Соболева. — Голос у него садится. — Я сорок лет в медицине. Я видел, как жёны уходят из реанимации, когда мужья умирают. Я видел, как жёны не приходят. Я не видел ни разу, чтобы жена, отстранённая этим мужем, шила ему ствол.
— Он пациент.
— Он пациент, — повторяет Михаил Петрович. — Хорошо. Завтра поговорим.
Он уходит.
Я стягиваю перчатки. Маску. Стою у раковины. Включаю воду.
Руки. Красные до локтей. Ровные. Ни одного сбоя за пять часов.
Я выключаю воду и делаю шаг к двери.
Пол уходит.
Плавно, как утром. Стена поворачивается углом. Потолочная лампа плывёт вправо.
Меня ловят. Две руки под лопатки. Тяжёлые. Пахнут латексом, кофе и табаком.
— Держу, — говорит Роман.
— Я сама.
— Сама ты потом. — Он не отпускает. — Сейчас я.
Я стою, уткнувшись лбом ему в грудь. В свинцовый фартук. Холодный, тяжёлый. Сердце у него под фартуком частит. Сто десять. Я считаю.
— Рома.
— Что?
— У тебя тахикардия.
— Я знаю, — говорит он мне в макушку. — Это не лечится.
Он сажает меня на табурет у стены. Приседает передо мной на корточки. Свинцовый фартук упирается в колени.
— Банки нет, — говорит он тихо.
— Какой банки?
— Белой. Я зашёл к нему в кабинет в десять вечера, пока все были здесь. Лида дала ключ, не спросила зачем. Стол чистый. Банка исчезла. Спрей тоже. Ящики пустые. Корзина пустая. Даже пакет из корзины вынут.
— Кто?
— Палыч говорит, в восемь вечера Милана Игоревна поднималась в приёмную. С большой сумкой. Сказала — забрать вещи Максима Андреевича в больницу. Бритву, зарядку.
— Из кабинета на шестом этаже. В больницу на третьем.
— Ага. — Он смотрит на меня снизу вверх. — Пока ты держала его сердце в руке, она чистила стол.
— А серверная?
— Сегодня ночью проверю. Она здесь до утра, у его бокса. Если пойдёт — пойдёт отсюда. Две минуты на лифте.
— Рома. Ты не спал двое суток.
— Я сплю четыре часа.
— Ты врёшь.
— Вру, — соглашается он и встаёт. Колени хрустят. — Иди в мой кабинет. Ложись на кушетку. Пружина посередине — обойди слева.
* * *
Утро. Восемь десять. Реанимация, бокс номер четыре. Соседний бокс — Ковалёв. Ковалёва выписывают в четверг. Ковалёв лежит через стену от моего мужа.
Гусев снял трубку час назад. Максим дышит сам. Кислородная маска, катетеры, дренажи. Лицо серо-жёлтое, щетина, губы потрескались.
Он открывает глаза. Видит меня. Смотрит долго. Глаза мутные, потом проясняются.
— Ин, — шёпот. Голос сорванный трубкой.
— Не разговаривай.
— Ты… меня…
— Я тебя прооперировала. Три шунта.
— Ты… отстранена.
— Михаил Петрович разрешил.
— Он… разрешил? — Губы кривятся. Это должна быть улыбка. — Ты всегда… добиваешься.
— Молчи, Макс. Тебе нельзя напрягаться.
— Мне… теперь всё нельзя.
Он закрывает глаза. По щеке ползёт слеза. В щетину.
— Спасибо, — говорит он.
— Пожалуйста.
Я поправляю ему подушку. Проверяю дренаж. Сорок миллилитров за ночь. Хорошо.
Он открывает глаза снова.
— Ин.
— Да.
— Где Мила? — Он шевелит пальцами на одеяле. — Позови Милу. Пожалуйста.
Я стою над ним с картой в руках.
— Позову.
Я выхожу из бокса.
Милана сидит в коридоре на банкетке. На ней Ковалёва роняла мандарин. Нога на ногу. Телефон у уха. Макияж свежий, губы вишнёвые. Ночью она плакала. Утром — пудра, тон, тушь.
— Да, мам, — говорит она в телефон, не замечая меня. — Живой. Нет. Да не знаю я, может, инвалид теперь. Ну на него же квартира, ты чего. Нет, не расписались ещё. Потом. Всё, мам, не начинай.
Она поднимает глаза. Видит меня. Убирает телефон.
— Инна Валерьевна. Как он?
— Зовёт вас.
— Сейчас, — говорит она. Не встаёт. — Я тут… документы жду.
— Какие документы?
— Его. — Улыбка. — Я теперь за него отвечаю.
— Вы ему кто, Милана Игоревна? Юридически.
— Невеста.
— Невеста в реанимации не родственник. Информацию о его состоянии вы получаете от него самого. Если он захочет.
— Он захочет, — говорит она ласково. — Он всегда хочет то, что я скажу. Вы же видели. В пятницу. На планёрке. Через трибуну.
— Видела, — говорю я. — Колено у него после мениска. Прыгать ему было нельзя.
Она достаёт пудреницу. Смотрится в зеркальце. Поправляет помаду пальцем.
В бокс она не идёт.
* * *
В ординаторской реанимации звонит телефон Гусева. Он слушает, кивает. Протягивает трубку мне.
— Лаборатория. Вас.
— Соболева.
— Инна Валерьевна, это Нелли из биохимии. Пробирки Карпова. Ночные. Вы просили позвонить лично.
— Слушаю.
— Тропонин понятно, огромный. Липиды в норме. Но… — Пауза. Шорох бумаги. — Свободный Т4 — за пределами шкалы анализатора. Я переделала дважды. ТТГ ноль. Ноль, Инна Валерьевна.
— Щитовидку он лечил?
— В карте пусто. — Голос понижается. — Инна Валерьевна. Так бывает, когда человек пьёт тироксин горстями. Месяц. Два. Сердце не выдерживает.
Я смотрю через стекло ординаторской в коридор.
Милана сидит на банкетке. Пудреница щёлкает, закрываясь.
— Нелли, — говорю я. — Распечатайте результат. Два экземпляра. Один в карту. Второй — никому, кроме меня и Заславского.
— Поняла.
— И ещё, Нелли. Кто-нибудь кроме вас уже спрашивал этот анализ?
Тишина в трубке. Долгая.
— Спрашивали, — говорит Нелли. — В шесть утра. Милана Игоревна. Сказала: «Я его невеста. Можно, я сама заберу?».
Глава 12. Падение кумира
POV: Роман
— Отдали?
Нелли поднимает голову от анализатора. Сорок лет, рыжая, очки на лбу. В лаборатории пахнет спиртом и реактивами.
— Роман Сергеевич. Не отдала. — Она снимает очки. — Сказала: результаты выдаются лечащему врачу. Она постояла, улыбнулась и ушла. Улыбка мне не понравилась.
— Мне её улыбки двенадцать дней не нравятся.
— Второй экземпляр у меня в сейфе. Инна Валерьевна велела.
— Пусть лежит.
Я не ухожу. Нелли смотрит на меня, ждёт.
— Нелли. В лабораторной системе можно найти анализ по коду пробирки?
— Можно. Если знать код.
— А если не знать?
— Тогда по фамилии. — Она прищуривается. — Чья фамилия?
— Никакая. Анонимные. ХГЧ. За последние две недели.
Нелли молчит. Потом встаёт, закрывает дверь лаборатории на защёлку. Садится обратно.
— Вы не имеете права, Роман Сергеевич. И я не имею.
— Я знаю.
— Это из-за Соболевой?
— Из-за неё.
Она поворачивается к монитору. Щёлкает.
— Анонимно у нас сдают трое-четверо в неделю. Санитарки, сёстры. Бесплатно, для своих. Код пишут сами на пробирке. — Пауза. Щелчки. — Вот. Прошлая среда. Код «МИ-0611». Почерк на пробирке я помню, круглый, с завитками. Я ещё подумала, кто так пишет. Как в школе.
— Результат?
Нелли поворачивает ко мне монитор.
ХГЧ общий: 1,2 мЕд/мл.
— Это меньше пяти, — говорит Нелли. — Не беременна. Совсем. Ни на день.
— Среда, — говорю я. — А в пятницу на планёрке у неё в сумке тест с двумя полосками.
— Тесты бывают просроченные. Бывают бракованные. — Нелли снимает очки. — А бывают в интернете. С двумя полосками заранее. Для розыгрышей. Двести рублей пачка. Моя дочь мужу на первое апреля такой подарила. Он чуть в обморок не упал.
— Распечатайте.
— Роман Сергеевич…
— Распечатайте, Нелли. Два экземпляра.
— Нелли, вы никому не скажете?
— Роман Сергеевич. Я двадцать лет в лаборатории. Я знаю, у кого в клинике сахар, у кого сифилис, у кого чужой ребёнок. Я никому ничего не говорю. Поэтому меня ещё не уволили.
Принтер жужжит. Тёплый лист. Я складываю его вчетверо и кладу во внутренний карман, рядом с флешкой.
* * *
Реанимация. Бокс номер четыре. Стекло.
Я стою в коридоре с картой Сафронова. Делаю вид, что читаю.
Внутри Соболев. Полусидит, подушки за спиной. Серый, небритый. Кислородные канюли в носу. Рядом на табурете Милана. В белом халате поверх платья, волосы распущены. В руке ложка. Она кормит его йогуртом.
— Ещё ложечку, котик.
— Мила, я сам.
— Ты сам не можешь. У тебя грудина. Открывай.
Он открывает. Как ребёнок.
У двери бокса стоит Инна. В синем хирургическом костюме — Михаил Петрович утром вернул ей пропуск. Временно. «До решения комиссии, по особым обстоятельствам». Карта в руках. Она пришла на обход.
— Максим Андреевич, дренажи посмотрю.
— Инна, — он не смотрит на неё. Смотрит на ложку. — Ларин посмотрит.
— Ларин в операционной.
— Значит, Гусев.
— Я ваш оперирующий хирург.
— Ты моя бывшая жена, — говорит он тихо. — Я не хочу. Пожалуйста. Мне тяжело.
Милана облизывает ложку. Медленно. Смотрит на Инну.
— Инна Валерьевна, вы слышали. Максиму Андреевичу нельзя волноваться. Мы с ним тут сами.
— Дренаж, — говорит Инна ровно. — Сорок миллилитров за ночь. Если за день больше двухсот, зовите. Гусев знает.
— Мы позовём, — улыбается Милана. — Обязательно. Правда, котик?
— Правда, — говорит Соболев.
— Видите? — Милана наклоняется, вытирает ему губы салфеткой. — Мы сами справляемся. Вы своё сделали, Инна Валерьевна. Спасибо. Дальше — семья.
Соболев кивает.
Инна поворачивается и выходит. Проходит мимо меня. Не останавливается. На ходу говорит, глядя вперёд:
— Мой кабинет. Десять минут.
Я жду три. Иду следом.
* * *
Её кабинет. Фикус на подоконнике, я поливал его в понедельник. Земля ещё влажная. Она стоит у окна спиной ко мне.
Я кладу на стол лист. Разворачиваю.
Она оборачивается. Смотрит. Читает. Ещё раз.
— МИ-0611, — говорит она.
— Милана Игоревна. Шестое ноября — её день рождения. Лида сказала.
— Прошлая среда.
— За два дня до обморока.
— Один и две десятых. — Инна кладёт лист на стол. Пальцы ровные. — Её нет. Ребёнка нет.
— Нет.
Она садится. Долго смотрит на фикус.
— Андрей, — говорит она.
— Что?
— Она ему имя придумала. Андрей Максимович. В честь отца. Он мне в пятницу сам сказал, пока чемодан закрывал. Он верил. Он и сейчас верит.
— Инна. Надо к Михаилу Петровичу. Сейчас. С этим и с Т4. Тироксин плюс фальшивая беременность. Её снимут сегодня.
— Нет.
— Почему?
— Тироксин она свалит на него самого. «Он худел. Он сам пил, я не знала». Банки нет. Свидетелей нет. А беременность… — Она поднимает на меня глаза. — Рома, если сейчас вскрыть беременность, он узнает её в реанимации. На третьи сутки после трёх шунтов. С его давлением.
— Он тебя продал.
— Он мой пациент. Я его шила. — Голос садится на полтона. — Я не хочу его убивать новостью. Пусть доживёт до перевода в палату. Пусть встанет.
— А Милана?
— А Милана пусть думает, что выигрывает. — Инна убирает лист в ящик. В третий. Там Курбатов нашёл флаконы. Потом передумывает и кладёт в карман. — Она торопится, Рома. Торопливые ошибаются.
— Она уже ошиблась. Трижды.
— Значит, ошибётся в четвёртый. При свидетелях.
— А если в четвёртый раз она ошибётся на тебе?
— В каком смысле?
— Тироксин в сок. Флаконы в стол. Пароль на стикер. — Я загибаю пальцы. — Она не останавливается, Инна. Она каждый раз берёт выше. Следующий шаг — ты.
— Ты боишься за меня?
Я молчу.
— Рома.
— Боюсь, — говорю я. Голос выходит хриплый, чужой. — Я сорок семь лет ничего не боялся. МРТ с пациентом в коме, Михаил Петрович, налоговая — всё мимо. А тут я ночью сижу в машине под фонарём на Соколе и боюсь. Это ненаучно. Я не умею это лечить.
Она встаёт. Подходит. Стоит близко. Я сижу на краю её стола, она стоит передо мной, и наши глаза на одном уровне. Мне кажется, я слышу, как у неё стучит сердце. Мне кажется.
— Не надо лечить, — говорит она тихо.
Она поднимает руку. Касается моей бороды. Двумя пальцами. Пинцетом. Убирает с неё нитку от халата.
— Нитка, — говорит она.
— Спасибо.
Она отходит к окну. Я выдыхаю. Только сейчас.
Я смотрю на неё. На серые глаза. На светлые ресницы.
— Ты страшная женщина, Соболева.
— Я хирург, — говорит она. — Это хуже.
* * *
Ночь. Серверная. Плюс шестнадцать.
Витина автономная камера спрятана за стойкой, в коробке от кабеля. Красный огонёк записи. Я вынимаю флешку. Вставляю в ноутбук.
Перематываю.
Восемь вечера. Девять. Пусто. Мигают лампочки.
02:47. Дверь открывается.
Свет из коридора. Женщина. Лицо открыто. Волосы распущены. Белый халат поверх платья. Связка ключей в руке — большая, тяжёлая, с брелоком «Медикус». Ключи главного врача.
Она идёт к серой коробке видеорегистратора. Включает экран. Набирает пароль. Смотрит в монитор.
На секунду поворачивает лицо к свету. Полностью. Тёмные глаза, вишнёвые губы. Устала, тени под глазами. Уверенная.
Она находит архив. Ординаторская кардиохирургии. Выделяет. Удаляет.
Потом сидит ещё минуту. Смотрит в пустой экран. Достаёт телефон. Фотографирует экран. Для отчёта. Кому?
02:58. Уходит.
Я сижу на холодном полу у стойки. Ноутбук на коленях.
Лицо. Целиком. Камера в упор, хорошая, Витя не пожалел денег. Она удаляет запись, на чьё существование ей указал я сам. В коридоре. В девять двадцать.
Я копирую файл. Три раза.
* * *
Пять утра. Кабинет. Инна спит на моей кушетке, обойдя пружину слева. Свернулась. Белый халат сорок шестого размера накинут сверху вместо пледа.
Я сажусь в кресло. Не бужу. Смотрю.
Двенадцать лет я видел её в маске. Шапочка, очки, глаза. Глаза и руки. Я знал её руки наизусть. Я не знал, что у неё на скуле родинка. Маленькая, у самого уха. Я двенадцать лет смотрел мимо.

