Читать книгу Хирург. Скальпель в твоё сердце. (Элли Чэндлер) онлайн бесплатно на Bookz (5-ая страница книги)
Хирург. Скальпель в твоё сердце.
Хирург. Скальпель в твоё сердце.
Оценить:

4

Полная версия:

Хирург. Скальпель в твоё сердце.

Я откусываю пирожок. Он холодный.

* * *

К трём часам у меня рябит в глазах. Сорок старых анестезиологических карт. Пролистываю, откладываю. Ищу подписи Миланы, ищу почерк, ищу завитки на шестёрках. Нахожу. Ничего не доказывают.

Я встаю налить воды. Пол уходит вбок.

Медленно. Плавно. Стена поворачивается ко мне углом.

— Инна.

Руки Романа на плечах. Он сажает меня на кушетку. Продавленная середина, пружины. Пальцы на моём запястье.

— Сто двадцать, — говорит он. — Слабенький. Ела сегодня?

— Сырник.

— Когда?

— Вчера ночью.

Он молча открывает нижний ящик стола. Бутылка. Коньяк, армянский, наполовину пустой. Два пластиковых стаканчика для анализов.

— Стерильные, — говорит он. — Не смотри так.

— Рома, я на работе.

— Ты не на работе. Ты отстранена. Пей.

Я пью. Обжигает горло. Он наливает второй. Себе.

— Ты на работе.

— Я в обеденный перерыв, — говорит он. — У меня его двенадцать лет не было. Накопился.

Мы сидим на кушетке плечом к плечу. Пружина впивается мне в бедро. Его колено касается моего. Он не отодвигается. Я тоже.

— Сними маску, — говорит он.

— Зачем?

— Ты в ней не дышишь. Я слышу.

Я стягиваю маску на подбородок. Он смотрит на моё лицо. Долго, в упор. Я двенадцать лет вижу этот взгляд. Над датчиком, над экраном эхокардиографа. Так он смотрит на сердце, когда ищет пропущенное всеми.

— Что? — спрашиваю я.

— Ничего.

— Ты смотришь.

— Я замечаю. — Он отводит глаза. Ставит стаканчик на пол. — У тебя ресницы светлые. Ненакрашенные, их почти не видно. Я двенадцать лет думал, у тебя их нет.

— Есть.

— Вижу теперь.

Тишина. Тикает кофемашина, остывая. Из коридора голоса, каталка, звонок лифта.

— Рома.

— Не надо, Инна.

— Я ничего не сказала.

— Ты собиралась. — Он смотрит на свои руки. Большие, тяжёлые, с рыжими волосками на пальцах. — Ты сейчас в шоке. Отстранена. Муж ушёл. Тебя хоронят. Я единственный, кто рядом. Это не чувства, это реанимация. Я не хочу быть твоим аппаратом ИВЛ.

— А кем ты хочешь быть?

Он поворачивает голову.

Динамик под потолком щёлкает. Женский голос. Ровный, громкий, на весь этаж.

— Код красный. Операционная номер два. Код красный. Операционная номер два. Кардиохирургическую бригаду в операционную номер два.

Мы смотрим друг на друга.

— Вторая, — говорю я. — Там Ларин. Сафронов, митральный клапан.

— Сафронову рано, — Роман уже на ногах. — Он на машине должен быть ещё час.

Телефон у него в кармане. Звонит. Он смотрит на экран, лицо меняется.

— Да, Паша.

Голос Ларина из трубки, высокий, срывающийся. Слышно через комнату.

— Роман Сергеевич, ангиограф. Ангиограф срочно. Соболев упал. Прямо у стола. Он зашёл посмотреть, стоял на галерее, потом спустился, я Сафронова шью, он… он побелел, схватился за грудь. ЭКГ — элевация по всем передним, по всем. Сознания нет. Давление шестьдесят. Я не могу отойти, у меня Сафронов на машине.

Роман смотрит на меня.

— Везите в рентгеноперационную, — говорит он в трубку. — Я там через две минуты.

* * *

Рентгеноперационная. Свинцовые фартуки, мониторы, холодный стол. Максим на столе. Голый по пояс, электроды на груди. Лицо серое, губы синие. Глаза полуоткрыты, белки видны.

Мой муж.

Я стою у стены в белом халате, маска снова на лице. Никто на меня не смотрит. Анестезиолог из второй — Карпов, пожилой, лысый — интубирует. Гусев качает мешок. Сестра ставит катетер в бедро.

Роман у пульта. Контраст идёт. На экране дерево сосудов. Серое, ветвистое.

Ствол левой коронарной артерии.

Обрубок.

— Ствол, — говорит Роман. Голос ровный. — Окклюзия ствола. Плюс правая — девяносто процентов. Плюс огибающая.

— Стент? — спрашивает Гусев.

— В ствол при таком дереве — нет. Не пройду. Нужно шунтировать. Сейчас.

— Кто? Ларин на Сафронове. Лёша и Тимур — ординаторы.

— Вызывайте Михаила Петровича. Звоните Бакулевскому.

— Сорок минут минимум, — говорит Карпов. — Он не проживёт сорок минут.

Монитор взвывает.

Зелёная линия ломается. Пилой. Мелкой, хаотичной.

— Фибрилляция.

— Разряд. Двести.

Тело на столе дёргается. Линия прыгает. Пила.

— Триста.

Дёргается. Пила. Прямая.

— Асистолия.

Гусев начинает массаж. Руки на грудине, раз-два-три-четыре. Пот капает с его лба на грудь Максима.

— Адреналин.

— Ввожу.

— Где Милана Игоревна? — спрашивает кто-то от двери. — Она же его… Её позвать?

— Не звать, — говорит Роман, не отрывая глаз от экрана. — Никого не звать. Двери закрыть.

Сестра закрывает двери.

— Дай Ларина. Пусть Сафронова ординаторы закрывают. Пусть бежит сюда.

— Он не успеет, — говорит Роман. Тихо. Мне.

Я снимаю маску. Шапочку. Волосы падают на плечи.

Карпов поднимает голову. Гусев сбивается со счёта на секунду и снова качает. Сестра роняет шприц.

— Инна Валерьевна, — шепчет она.

Я иду к раковине. Открываю воду. Щётка. От кончиков пальцев к локтям.

Мои руки. Я смотрю на них под струёй. Они не дрожат.

— Инна, ты отстранена, — говорит Роман у меня за спиной. Голос тихий. Он не останавливает. Он предупреждает.

— Знаю.

— Михаил Петрович тебя уволит. После.

— Пусть увольняет после.

Я поворачиваюсь к сестре.

— Перчатки. Семь с половиной. Халат синий. Готовьте вторую операционную, как только Ларин закроет Сафронова. Перфузиолога туда. Аппарат.

Сестра смотрит на Гусева. Гусев качает и смотрит на меня.

— Инна Валерьевна, это ваш муж, — говорит Карпов. — Нельзя оперировать родственников. Правило.

— Он мне больше не муж. Он мне в пятницу сказал.

— Инна Валерьевна, если он умрёт у вас на столе…

— Он умрёт у меня на столе или здесь на полу, Сергей Ильич. Выбирайте.

Сестра держит перчатки. Руки у неё трясутся.

Я забираю перчатки сама.

— Пропустите меня, — говорю я. — Я его оперирую.


Глава 11. Скальпель и слёзы

— Михаил Петрович на линии, — Гусев держит телефон у моего уха. Мои руки в перчатках подняты, ладонями к себе.

— Инна, — голос хриплый, в трубке ветер, сигналят машины. — Я на Ленинском. Двадцать минут. Ты что делаешь?

— Мою руки.

— Ты отстранена.

— Знаю.

— Он твой муж. Будет комиссия. Тебя распнут за это. Меня распнут.

— Михаил Петрович. У него ствол. Асистолия на четвёртой минуте. Ларин на Сафронове. Вы будете через двадцать. Он умрёт через десять.

Ветер в трубке. Гудок чужой машины.

— Оперируй, — говорит он. — Под мою ответственность. Карпов, ты слышишь? Под мою.

— Слышу, — говорит Карпов.

Гусев убирает телефон.

* * *

Вторая операционная. Свет на столе. Ларин закрывал Сафронова одиннадцать минут, ординаторы зашили кожу. Сафронова увезли. Стол перестелили за четыре минуты. Это рекорд.

Максим на столе. Грудь в йоде, жёлтая. Трубка во рту. Гусев качал его до последней секунды, пока перекладывали. Сейчас — Лёша. Двадцать шесть лет, руки красные, лицо мокрое.

— Не останавливайся, Лёша.

— Я не останавливаюсь, Инна Валерьевна.

— Пила. Зоя, пилу.

Зоя здесь. Я не видела, откуда она взялась. В маске, в шапочке, со своими ловкими пальцами. Подаёт пилу молча.

Грудина. Ретрактор. Перикард.

Сердце лежит в ладони. Неподвижное. Синее, вялое, большое. Я знаю это сердце. Я пятнадцать лет слушала его ухом по ночам.

— Массаж открытый. Лёша, руки убери.

Я беру сердце. Сжимаю. Ритмично. Раз, два, три. Пальцы помнят. Кровь уходит в аорту.

— Перфузия?

— Готовы, Инна Валерьевна.

— Канюлирую.

Аорта. Предсердие. Швы-кисеты. Канюли. Трубки к машине.

— Пускай.

Машина гудит. Кровь идёт по кругу. Сердце в моей руке становится легче.

— На машине, — говорит перфузиолог.

Я выдыхаю. Только сейчас.

— Роман Сергеевич. Что на эхо?

Роман у головного конца. Датчик в пищеводе. Он не снял свинцовый фартук после ангиографии. Пот течёт по шее за ворот.

— Передняя стенка не работает. Боковая — гипокинез. Клапаны целы.

— Значит, три шунта. Зоя, маммарную.

— Держите.

Левая внутренняя грудная артерия. Я выделяю её от рёбер, осторожно, двумя пальцами. Тонкая, живая, бьётся.

— Вену с ноги, — говорю я. — Тимур, ты. Аккуратно. Ветки клипируй.

— Понял.

Я поднимаю голову.

Галерея. Стекло. За стеклом стоит Милана.

Ладони прижаты к стеклу. Лицо мокрое, тушь течёт полосами. Рот открыт. Губы шевелятся. Звука нет, стекло толстое. Курбатов держит её за плечи. Она отталкивает его, снова прижимается к стеклу.

Ровно там стоял Максим двенадцать дней назад. Наклон головы, руки в карманах. Смотрел, как я шью Ковалёва. Ушёл на сороковой минуте.

— Инна, — тихо говорит Роман. — Монитор внизу.

Я опускаю глаза.

— Пролен семь ноль.

— Инна Валерьевна, — шепчет Зоя, подавая иглодержатель. — Она стучит.

— Пусть стучит.

— Она плачет.

— Пусть плачет. Ей есть о чём.

— Курбатов её уводит.

— Зоя. Пинцет.

— Держите.

Я больше не смотрю на стекло.

* * *

Первый шунт. Маммарная на переднюю нисходящую. Анастомоз — два миллиметра. Шестнадцать стежков. Я считаю.

— Кровит?

— Сухо, — говорит Роман.

Второй. Вена на огибающую. Двенадцать стежков.

Третий. Вена на правую.

— Карпов, — говорю я, не поднимая глаз. — Возьмите кровь. Полную биохимию. И отдельно: ТТГ, свободный Т4, Т3. И токсикологию. Широкую.

— Зачем щитовидка? — спрашивает Карпов. — У него инфаркт.

— У него в августе была идеальная кардиограмма. Холестерин пять. Он месяц потеет, трёт грудь и пьёт витамины из банки с содранной этикеткой.

Пауза.

— Беру, — говорит Карпов. — Гусев, пробирки.

— Пометьте срочно, — говорю я. — И под вашей фамилией. Под моей — не надо.

— Понял.

Роман смотрит на меня через стол. Молча кивает.

* * *

— Снимаю зажим.

Тишина. Кровь входит в коронары. Сердце розовеет. Медленно, пятнами. Передняя стенка. Боковая.

— Фибрилляция, — говорит Карпов.

— Разряд. Двадцать джоулей. Внутренние.

Ложки на сердце. Щелчок.

Сердце вздрагивает. Замирает.

Секунда. Вторая.

Третья.

Сокращение. Ещё одно. Ещё.

— Синус, — говорит Карпов. — Девяносто. Синус, Инна Валерьевна.

Зоя за моим плечом всхлипывает в маску. Коротко. Лёша отворачивается к стене.

— Отходим от машины.

— Отходим.

— Роман Сергеевич?

— Передняя стенка сокращается, — голос у него низкий, чуть хриплый. — Шунты работают. Все три. Красиво, Инна.

— Я всегда красиво шью.

— Поэтому и говорю. Я редко говорю.

Я поднимаю голову к стеклу.

Галерея пустая.

* * *

Михаил Петрович стоит в предоперационной у раковины. Пальто на плечах, шарф, ботинки в уличной грязи. Пришёл, когда я шила грудину. Стоял, смотрел. Ни слова.

— Как? — спрашивает он.

— Три шунта. Синус. Отошли от машины с минимальной поддержкой.

Он кивает. Снимает очки. Протирает шарфом.

— Ты понимаешь, что сейчас сделала?

— Понимаю.

— Ни черта ты не понимаешь, Соболева. — Голос у него садится. — Я сорок лет в медицине. Я видел, как жёны уходят из реанимации, когда мужья умирают. Я видел, как жёны не приходят. Я не видел ни разу, чтобы жена, отстранённая этим мужем, шила ему ствол.

— Он пациент.

— Он пациент, — повторяет Михаил Петрович. — Хорошо. Завтра поговорим.

Он уходит.

Я стягиваю перчатки. Маску. Стою у раковины. Включаю воду.

Руки. Красные до локтей. Ровные. Ни одного сбоя за пять часов.

Я выключаю воду и делаю шаг к двери.

Пол уходит.

Плавно, как утром. Стена поворачивается углом. Потолочная лампа плывёт вправо.

Меня ловят. Две руки под лопатки. Тяжёлые. Пахнут латексом, кофе и табаком.

— Держу, — говорит Роман.

— Я сама.

— Сама ты потом. — Он не отпускает. — Сейчас я.

Я стою, уткнувшись лбом ему в грудь. В свинцовый фартук. Холодный, тяжёлый. Сердце у него под фартуком частит. Сто десять. Я считаю.

— Рома.

— Что?

— У тебя тахикардия.

— Я знаю, — говорит он мне в макушку. — Это не лечится.

Он сажает меня на табурет у стены. Приседает передо мной на корточки. Свинцовый фартук упирается в колени.

— Банки нет, — говорит он тихо.

— Какой банки?

— Белой. Я зашёл к нему в кабинет в десять вечера, пока все были здесь. Лида дала ключ, не спросила зачем. Стол чистый. Банка исчезла. Спрей тоже. Ящики пустые. Корзина пустая. Даже пакет из корзины вынут.

— Кто?

— Палыч говорит, в восемь вечера Милана Игоревна поднималась в приёмную. С большой сумкой. Сказала — забрать вещи Максима Андреевича в больницу. Бритву, зарядку.

— Из кабинета на шестом этаже. В больницу на третьем.

— Ага. — Он смотрит на меня снизу вверх. — Пока ты держала его сердце в руке, она чистила стол.

— А серверная?

— Сегодня ночью проверю. Она здесь до утра, у его бокса. Если пойдёт — пойдёт отсюда. Две минуты на лифте.

— Рома. Ты не спал двое суток.

— Я сплю четыре часа.

— Ты врёшь.

— Вру, — соглашается он и встаёт. Колени хрустят. — Иди в мой кабинет. Ложись на кушетку. Пружина посередине — обойди слева.

* * *

Утро. Восемь десять. Реанимация, бокс номер четыре. Соседний бокс — Ковалёв. Ковалёва выписывают в четверг. Ковалёв лежит через стену от моего мужа.

Гусев снял трубку час назад. Максим дышит сам. Кислородная маска, катетеры, дренажи. Лицо серо-жёлтое, щетина, губы потрескались.

Он открывает глаза. Видит меня. Смотрит долго. Глаза мутные, потом проясняются.

— Ин, — шёпот. Голос сорванный трубкой.

— Не разговаривай.

— Ты… меня…

— Я тебя прооперировала. Три шунта.

— Ты… отстранена.

— Михаил Петрович разрешил.

— Он… разрешил? — Губы кривятся. Это должна быть улыбка. — Ты всегда… добиваешься.

— Молчи, Макс. Тебе нельзя напрягаться.

— Мне… теперь всё нельзя.

Он закрывает глаза. По щеке ползёт слеза. В щетину.

— Спасибо, — говорит он.

— Пожалуйста.

Я поправляю ему подушку. Проверяю дренаж. Сорок миллилитров за ночь. Хорошо.

Он открывает глаза снова.

— Ин.

— Да.

— Где Мила? — Он шевелит пальцами на одеяле. — Позови Милу. Пожалуйста.

Я стою над ним с картой в руках.

— Позову.

Я выхожу из бокса.

Милана сидит в коридоре на банкетке. На ней Ковалёва роняла мандарин. Нога на ногу. Телефон у уха. Макияж свежий, губы вишнёвые. Ночью она плакала. Утром — пудра, тон, тушь.

— Да, мам, — говорит она в телефон, не замечая меня. — Живой. Нет. Да не знаю я, может, инвалид теперь. Ну на него же квартира, ты чего. Нет, не расписались ещё. Потом. Всё, мам, не начинай.

Она поднимает глаза. Видит меня. Убирает телефон.

— Инна Валерьевна. Как он?

— Зовёт вас.

— Сейчас, — говорит она. Не встаёт. — Я тут… документы жду.

— Какие документы?

— Его. — Улыбка. — Я теперь за него отвечаю.

— Вы ему кто, Милана Игоревна? Юридически.

— Невеста.

— Невеста в реанимации не родственник. Информацию о его состоянии вы получаете от него самого. Если он захочет.

— Он захочет, — говорит она ласково. — Он всегда хочет то, что я скажу. Вы же видели. В пятницу. На планёрке. Через трибуну.

— Видела, — говорю я. — Колено у него после мениска. Прыгать ему было нельзя.

Она достаёт пудреницу. Смотрится в зеркальце. Поправляет помаду пальцем.

В бокс она не идёт.

* * *

В ординаторской реанимации звонит телефон Гусева. Он слушает, кивает. Протягивает трубку мне.

— Лаборатория. Вас.

— Соболева.

— Инна Валерьевна, это Нелли из биохимии. Пробирки Карпова. Ночные. Вы просили позвонить лично.

— Слушаю.

— Тропонин понятно, огромный. Липиды в норме. Но… — Пауза. Шорох бумаги. — Свободный Т4 — за пределами шкалы анализатора. Я переделала дважды. ТТГ ноль. Ноль, Инна Валерьевна.

— Щитовидку он лечил?

— В карте пусто. — Голос понижается. — Инна Валерьевна. Так бывает, когда человек пьёт тироксин горстями. Месяц. Два. Сердце не выдерживает.

Я смотрю через стекло ординаторской в коридор.

Милана сидит на банкетке. Пудреница щёлкает, закрываясь.

— Нелли, — говорю я. — Распечатайте результат. Два экземпляра. Один в карту. Второй — никому, кроме меня и Заславского.

— Поняла.

— И ещё, Нелли. Кто-нибудь кроме вас уже спрашивал этот анализ?

Тишина в трубке. Долгая.

— Спрашивали, — говорит Нелли. — В шесть утра. Милана Игоревна. Сказала: «Я его невеста. Можно, я сама заберу?».


Глава 12. Падение кумира

POV: Роман

— Отдали?

Нелли поднимает голову от анализатора. Сорок лет, рыжая, очки на лбу. В лаборатории пахнет спиртом и реактивами.

— Роман Сергеевич. Не отдала. — Она снимает очки. — Сказала: результаты выдаются лечащему врачу. Она постояла, улыбнулась и ушла. Улыбка мне не понравилась.

— Мне её улыбки двенадцать дней не нравятся.

— Второй экземпляр у меня в сейфе. Инна Валерьевна велела.

— Пусть лежит.

Я не ухожу. Нелли смотрит на меня, ждёт.

— Нелли. В лабораторной системе можно найти анализ по коду пробирки?

— Можно. Если знать код.

— А если не знать?

— Тогда по фамилии. — Она прищуривается. — Чья фамилия?

— Никакая. Анонимные. ХГЧ. За последние две недели.

Нелли молчит. Потом встаёт, закрывает дверь лаборатории на защёлку. Садится обратно.

— Вы не имеете права, Роман Сергеевич. И я не имею.

— Я знаю.

— Это из-за Соболевой?

— Из-за неё.

Она поворачивается к монитору. Щёлкает.

— Анонимно у нас сдают трое-четверо в неделю. Санитарки, сёстры. Бесплатно, для своих. Код пишут сами на пробирке. — Пауза. Щелчки. — Вот. Прошлая среда. Код «МИ-0611». Почерк на пробирке я помню, круглый, с завитками. Я ещё подумала, кто так пишет. Как в школе.

— Результат?

Нелли поворачивает ко мне монитор.

ХГЧ общий: 1,2 мЕд/мл.

— Это меньше пяти, — говорит Нелли. — Не беременна. Совсем. Ни на день.

— Среда, — говорю я. — А в пятницу на планёрке у неё в сумке тест с двумя полосками.

— Тесты бывают просроченные. Бывают бракованные. — Нелли снимает очки. — А бывают в интернете. С двумя полосками заранее. Для розыгрышей. Двести рублей пачка. Моя дочь мужу на первое апреля такой подарила. Он чуть в обморок не упал.

— Распечатайте.

— Роман Сергеевич…

— Распечатайте, Нелли. Два экземпляра.

— Нелли, вы никому не скажете?

— Роман Сергеевич. Я двадцать лет в лаборатории. Я знаю, у кого в клинике сахар, у кого сифилис, у кого чужой ребёнок. Я никому ничего не говорю. Поэтому меня ещё не уволили.

Принтер жужжит. Тёплый лист. Я складываю его вчетверо и кладу во внутренний карман, рядом с флешкой.

* * *

Реанимация. Бокс номер четыре. Стекло.

Я стою в коридоре с картой Сафронова. Делаю вид, что читаю.

Внутри Соболев. Полусидит, подушки за спиной. Серый, небритый. Кислородные канюли в носу. Рядом на табурете Милана. В белом халате поверх платья, волосы распущены. В руке ложка. Она кормит его йогуртом.

— Ещё ложечку, котик.

— Мила, я сам.

— Ты сам не можешь. У тебя грудина. Открывай.

Он открывает. Как ребёнок.

У двери бокса стоит Инна. В синем хирургическом костюме — Михаил Петрович утром вернул ей пропуск. Временно. «До решения комиссии, по особым обстоятельствам». Карта в руках. Она пришла на обход.

— Максим Андреевич, дренажи посмотрю.

— Инна, — он не смотрит на неё. Смотрит на ложку. — Ларин посмотрит.

— Ларин в операционной.

— Значит, Гусев.

— Я ваш оперирующий хирург.

— Ты моя бывшая жена, — говорит он тихо. — Я не хочу. Пожалуйста. Мне тяжело.

Милана облизывает ложку. Медленно. Смотрит на Инну.

— Инна Валерьевна, вы слышали. Максиму Андреевичу нельзя волноваться. Мы с ним тут сами.

— Дренаж, — говорит Инна ровно. — Сорок миллилитров за ночь. Если за день больше двухсот, зовите. Гусев знает.

— Мы позовём, — улыбается Милана. — Обязательно. Правда, котик?

— Правда, — говорит Соболев.

— Видите? — Милана наклоняется, вытирает ему губы салфеткой. — Мы сами справляемся. Вы своё сделали, Инна Валерьевна. Спасибо. Дальше — семья.

Соболев кивает.

Инна поворачивается и выходит. Проходит мимо меня. Не останавливается. На ходу говорит, глядя вперёд:

— Мой кабинет. Десять минут.

Я жду три. Иду следом.

* * *

Её кабинет. Фикус на подоконнике, я поливал его в понедельник. Земля ещё влажная. Она стоит у окна спиной ко мне.

Я кладу на стол лист. Разворачиваю.

Она оборачивается. Смотрит. Читает. Ещё раз.

— МИ-0611, — говорит она.

— Милана Игоревна. Шестое ноября — её день рождения. Лида сказала.

— Прошлая среда.

— За два дня до обморока.

— Один и две десятых. — Инна кладёт лист на стол. Пальцы ровные. — Её нет. Ребёнка нет.

— Нет.

Она садится. Долго смотрит на фикус.

— Андрей, — говорит она.

— Что?

— Она ему имя придумала. Андрей Максимович. В честь отца. Он мне в пятницу сам сказал, пока чемодан закрывал. Он верил. Он и сейчас верит.

— Инна. Надо к Михаилу Петровичу. Сейчас. С этим и с Т4. Тироксин плюс фальшивая беременность. Её снимут сегодня.

— Нет.

— Почему?

— Тироксин она свалит на него самого. «Он худел. Он сам пил, я не знала». Банки нет. Свидетелей нет. А беременность… — Она поднимает на меня глаза. — Рома, если сейчас вскрыть беременность, он узнает её в реанимации. На третьи сутки после трёх шунтов. С его давлением.

— Он тебя продал.

— Он мой пациент. Я его шила. — Голос садится на полтона. — Я не хочу его убивать новостью. Пусть доживёт до перевода в палату. Пусть встанет.

— А Милана?

— А Милана пусть думает, что выигрывает. — Инна убирает лист в ящик. В третий. Там Курбатов нашёл флаконы. Потом передумывает и кладёт в карман. — Она торопится, Рома. Торопливые ошибаются.

— Она уже ошиблась. Трижды.

— Значит, ошибётся в четвёртый. При свидетелях.

— А если в четвёртый раз она ошибётся на тебе?

— В каком смысле?

— Тироксин в сок. Флаконы в стол. Пароль на стикер. — Я загибаю пальцы. — Она не останавливается, Инна. Она каждый раз берёт выше. Следующий шаг — ты.

— Ты боишься за меня?

Я молчу.

— Рома.

— Боюсь, — говорю я. Голос выходит хриплый, чужой. — Я сорок семь лет ничего не боялся. МРТ с пациентом в коме, Михаил Петрович, налоговая — всё мимо. А тут я ночью сижу в машине под фонарём на Соколе и боюсь. Это ненаучно. Я не умею это лечить.

Она встаёт. Подходит. Стоит близко. Я сижу на краю её стола, она стоит передо мной, и наши глаза на одном уровне. Мне кажется, я слышу, как у неё стучит сердце. Мне кажется.

— Не надо лечить, — говорит она тихо.

Она поднимает руку. Касается моей бороды. Двумя пальцами. Пинцетом. Убирает с неё нитку от халата.

— Нитка, — говорит она.

— Спасибо.

Она отходит к окну. Я выдыхаю. Только сейчас.

Я смотрю на неё. На серые глаза. На светлые ресницы.

— Ты страшная женщина, Соболева.

— Я хирург, — говорит она. — Это хуже.

* * *

Ночь. Серверная. Плюс шестнадцать.

Витина автономная камера спрятана за стойкой, в коробке от кабеля. Красный огонёк записи. Я вынимаю флешку. Вставляю в ноутбук.

Перематываю.

Восемь вечера. Девять. Пусто. Мигают лампочки.

02:47. Дверь открывается.

Свет из коридора. Женщина. Лицо открыто. Волосы распущены. Белый халат поверх платья. Связка ключей в руке — большая, тяжёлая, с брелоком «Медикус». Ключи главного врача.

Она идёт к серой коробке видеорегистратора. Включает экран. Набирает пароль. Смотрит в монитор.

На секунду поворачивает лицо к свету. Полностью. Тёмные глаза, вишнёвые губы. Устала, тени под глазами. Уверенная.

Она находит архив. Ординаторская кардиохирургии. Выделяет. Удаляет.

Потом сидит ещё минуту. Смотрит в пустой экран. Достаёт телефон. Фотографирует экран. Для отчёта. Кому?

02:58. Уходит.

Я сижу на холодном полу у стойки. Ноутбук на коленях.

Лицо. Целиком. Камера в упор, хорошая, Витя не пожалел денег. Она удаляет запись, на чьё существование ей указал я сам. В коридоре. В девять двадцать.

Я копирую файл. Три раза.

* * *

Пять утра. Кабинет. Инна спит на моей кушетке, обойдя пружину слева. Свернулась. Белый халат сорок шестого размера накинут сверху вместо пледа.

Я сажусь в кресло. Не бужу. Смотрю.

Двенадцать лет я видел её в маске. Шапочка, очки, глаза. Глаза и руки. Я знал её руки наизусть. Я не знал, что у неё на скуле родинка. Маленькая, у самого уха. Я двенадцать лет смотрел мимо.

bannerbanner