Наследница забытой клятвы

Виктория, сидевшая рядом с мужем, осторожно отодвинула от него чернильницу.

— Если ты будешь читать служебные бумаги во время ужина, я распоряжусь подавать их вместо десерта.

Александр посмотрел на жену, затем на записку и без возражений сложил лист. На мой взгляд, это было красноречивее любого признания в любви. В обществе старший брат умел вести переговоры с самыми упрямыми чиновниками; дома же мудро признавал безусловное превосходство Виктории во всём, что касалось нормального человеческого питания.

Мать появилась из соседней гостиной, поправляя тонкую золотую цепочку у воротника платья. За ней следовала экономка, госпожа Розаль, с перечнем завтрашних распоряжений. Даже вечером наши сборы в столицу продолжали жить самостоятельной, весьма деятельной жизнью.

— Катерина, — сказала матушка, едва заметив меня, — я получила ответ госпожи Верен. Завтра она пришлёт образцы тканей. И, пожалуйста, не уверяй меня опять, что тебе достаточно двух дорожных платьев.

— Трёх, мама. Я говорила о трёх.

— Одно из них ты собиралась надеть в лабораторию.

— У него очень удобные рукава.

— Именно поэтому я и беспокоюсь.

Моя попытка возразить прервалась появлением отца. Он вошёл почти одновременно с Кристианом, только отец выглядел собранным, а брат — человеком, который по дороге сюда ещё мысленно проверял расчёты. Я заметила у него на манжете крохотное пятнышко графитовой пыли. Следовательно, сегодняшняя лекция Александра о бережном обращении с оборудованием, если таковая действительно планировалась, имела все основания начаться немедленно.

Но отец сперва спросил, как прошёл день у Виктории, а потом поинтересовался, не слишком ли устали мы после поездки к южному мосту. Я ответила, что устала ровно настолько, чтобы ужин показался весьма своевременным, и заняла своё место. Подали суп с пряными травами, свежий хлеб, запечённую рыбу и овощи из замковых теплиц. Разговор потёк привычно и свободно: мать обсуждала с Викторией предстоящие визиты, Дамиан жаловался на гарнизонного писаря, который умел потерять любой документ, даже приколотый к его собственному мундиру, Кристиан пытался объяснить Александру преимущества нового накопителя.

— Преимущество первое, — сказал Александр, — при его испытании не загорелась лаборатория.

— Она ни разу не загоралась, — возразил Кристиан.

— Только потому, что у нас хорошая пожарная защита.

— Это и есть доказательство качества магических решений.

Дамиан одобрительно поднял бокал с ягодным морсом.

— За научный подход. Он позволяет назвать любой уцелевший предмет успешным опытом.

Мы рассмеялись. Даже отец, обычно строго следивший за тем, чтобы обсуждение магии за столом не превращалось в спор до полуночи, позволил себе улыбнуться. Я поймала взгляд Кристиана, и тот тихо, так, чтобы слышала только я, спросил:

— Ты записала, что видела утром?

— Собиралась после ужина.

— Пока не забыла?

— Я помню третью петлю лучше, чем содержание твоего последнего письма.

— Я тебе не писал.

— Тем более.

Брат придвинул ко мне блюдо с овощами, словно взятка могла ускорить запись. Я решила не обижать его отказом.

После горячего блюда разговор неожиданно изменился. Отец сообщил, что завтра Александру придётся отправиться к восточным сторожевым участкам, а Дамиану — встретиться с командиром гарнизона. Разумеется, ни одно из этих поручений не было настолько необычным, чтобы насторожить всю семью. И всё же я заметила, как на несколько мгновений умолкла мать. Александр выпрямился; Виктория положила ладонь поверх его руки.

— Новые распоряжения? — спросила она.

— Пока только проверка, — ответил отец. — Наши люди сообщают об увеличении расхода энергии в старых системах. Возможно, понадобится замена накопителей.

— В таком случае, — заметил Кристиан, — я хотел бы получить сравнительные данные за три последних сезона. Иначе мы не поймём, с чем имеем дело.

— Попроси управляющего. Я уже предупредил его.

Я открыла рот, намереваясь рассказать о третьей петле, но отец опередил меня:

— Катерина сегодня обещала описать своё наблюдение. Вы двое могли бы завтра утром сопоставить записи, пока не начались сборы.

— Завтра утром у меня встреча с госпожой Верен, — напомнила я.

— Видишь? — торжественно произнёс Дамиан. — Наука повержена портновским искусством.

— Не повержена, а перенесена на более разумный час. Особенно если исследователи способны обходиться без меня до завтрака.

Кристиан нахмурился так, будто я предложила ему пересмотреть фундаментальные законы мироздания. Но спорить не стал: слуги внесли наконец пирог, и тема науки закономерно утратила значение для большей части присутствующих.

Когда ужин закончился, мы не сразу разошлись. Семья перебралась в западную гостиную — небольшую, с обитыми зелёным шёлком креслами, круглыми столиками и камином, который ещё не растапливали по-летнему тёплыми вечерами. Мать попросила экономку принести перечень багажа, Виктория устроилась у окна с вышиванием, отец сел за шахматную доску напротив Александра. Дамиан принялся давать обоим советы, которых никто не просил, и был изгнан к книжным шкафам после третьего такого замечания.

Я села возле Кристиана и достала из небольшого футляра лист тонкой бумаги для магических схем. Линию, увиденную утром, я помнила хорошо. Сначала нарисовала знакомые два замкнутых контура, затем осторожно вывела третий — не существовавший в матрице брата, но словно лежавший за её видимой поверхностью. Когда я закончила, Кристиан надолго притих.

— Это не отражение, — сказал он наконец.

— Я не утверждала, что отражение.

— Я утверждал. Теперь не уверен.

Он взял лист за края, повернул к свету. От настольной лампы по бумаге скользнула жёлтая полоса, но чернила остались совершенно обычными.

— Мне нужно проверить структуру креплений, — пробормотал брат. — И старые записи деда. Кажется, у него упоминалась похожая схема.

— Деда? — переспросила я. — Того самого, который считал любое заклинание после обеда опасным для пищеварения?

— Он говорил это о сложных плетениях, и, между прочим, не без оснований.

Я собиралась поинтересоваться, сколько ещё родственников собираются принимать участие в нашем исследовании посмертно, но Кристиан вдруг коснулся края бумаги пальцем и задумчиво сказал:

— Странная вещь. Если повернуть схему так, как ты её нарисовала, третий узел не замыкает первые два. Он оставляет место для чего-то ещё.

— Для чего?

— Вот это мне и хотелось бы знать.

В другой комнате негромко зазвенели часы. Отец объявил Александру шах, Дамиан с беззастенчивым удовольствием заметил, что предупреждал о такой возможности, и был вторично изгнан — теперь уже из непосредственной близости к доске. Наша бумага лежала между мной и Кристианом, словно маленькая дверца, пока ещё не имевшая ни ручки, ни замка. Я не могла объяснить, почему эта мысль пришла мне в голову, но она почему-то показалась неприятной.

Перед сном я вышла на открытую галерею. Сад внизу утонул в густой, ароматной темноте; далеко у ворот перекликались караульные, а над озером дрожало отражение неполной луны. На миг мне показалось, будто в линиях охранного купола снова мелькнул лишний серебристый штрих. Я напрягла зрение — и увидела только привычный ровный свет.

Наверное, Кристиан был прав: пора было выспаться. Слишком много магии за один день никогда не приносило пользы ни моим глазам, ни моему характеру.

Утро началось с того, что госпожа Верен прислала образцы тканей на час раньше обещанного.

Глава 5. Последние дни лета

Я встретила посыльного в передней с волосами, едва собранными в косу, и чашкой остывающего чая в руке. От аккуратно перевязанного свёртка пахло крахмалом и сухими лепестками лаванды; на шёлковой ленте красовалась печать столичного дома мод, которому госпожа Верен предпочитала доверять подбор красителей. Меня поразила скорее не её предусмотрительность, а тот факт, что она сумела организовать столь раннюю доставку в замок, стоявший в стороне от главной дороги.

— Леди Катерина, — осторожно произнесла встретившая меня горничная Нина, — герцогиня просила вас спуститься в голубую гостиную, когда будете готовы.

— В таком случае я официально не готова ещё как минимум четверть часа.

Нина с трудом скрыла улыбку. Она служила у нас четвёртый год и уже достаточно хорошо знала, что моё недовольство утренними примерками не распространяется на людей, вынужденных разносить распоряжения матушки.

— Я передам, что вы заканчиваете завтрак.

— Благодарю. И скажи, пожалуйста, Кристиану, что мои расчёты подождут до полудня.

— Он уже спрашивал о вас дважды.

— Значит, третий раз будет для него особенно поучительным.

Однако матушка обнаружилась не в голубой гостиной, а в галерее возле портретов предков. В одной руке она держала образец бледно-голубой ткани, в другой — письмо, и смотрела на меня так, словно предстояло одновременно разрешить государственный кризис и выбрать подходящую отделку рукава.

— Катерина, доброе утро. Ты уже завтракала?

— Если чай считается завтраком, то вполне.

— Не считается. Сначала поешь, потом придёшь к нам. Госпожа Верен подождёт.

Я едва не выразила искреннее восхищение подобной переменой обстоятельств, но вовремя заметила, что мать выглядит задумчивой. Она убрала письмо в карман платья, придержала меня за локоть и спросила:

— Как прошёл вчерашний вечер с Кристианом? Ты не слишком устала?

— Он придумал новую схему, я нарисовала то, чего в ней не было. Теперь оба пытаемся выяснить, кто из нас ошибся.

— Ты говоришь так, словно это шутка.

— Возможно, потому, что я надеюсь на безобидное объяснение.

Мать ненадолго задержала взгляд на моём лице. Потом ласково поправила воротник моего утреннего платья.

— Надеяться можно. Только не забывай проверять, насколько надежда соответствует фактам. Твой отец не зря вчера спрашивал об этих рисунках.

От подобных замечаний внутри меня всегда возникало знакомое ощущение: взрослой меня считали ровно до тех пор, пока речь не заходила о чём-то действительно важном. Я понимала причины материнской осторожности, но это ничуть не мешало обижаться на её молчание.

За завтраком я застала только Викторию. Она пила кофе и читала письмо от сестры, улыбаясь каким-то своим мыслям. Увидев меня, отложила лист и подвинула блюдо с ещё тёплыми булочками.

— Куда все исчезли? — спросила я.

— Александр уехал на восточный участок. Дамиан — к гарнизону. Кристиан отправился в библиотеку раньше рассвета, если верить госпоже Розаль. А твой отец принимает управляющего.

— Прекрасно. Одна часть семьи защищает границы, другая ищет ответы в пыльных книгах, и только нам с тобой доверили великое искусство выбора лент.

— Не будь несправедлива. Выбор лент — ответственная работа. Ошибку в управлении провинцией замечают не сразу, а неподходящий оттенок — ещё до начала бала.

Я рассмеялась. Виктория умела произносить подобные вещи с самым невозмутимым лицом, и именно за это я любила её не меньше, чем за готовность выслушивать мои жалобы на троих братьев.

— Ты получала новости от своей сестры? — кивнула я на письмо.

— Да. Она спрашивает, когда мы будем в Астерхольме. И сообщает, что госпожа де Лорен уже готовится к приёму, на котором собирается собрать половину столичных семейств.

— Значит, Эмилия снова будет жаловаться, что её мать приглашает слишком много людей, а потом сама же проведёт половину вечера, собирая новости.

— По-моему, вы обе собираете новости. Просто ты называешь это наблюдательностью.

Я сочла за благо заняться булочкой.

Через полчаса нас уже окружали ткани. Голубая гостиная превратилась в подобие ярмарки чрезвычайно дорогих облаков: кремовый шёлк свисал с подлокотника кресла, серо-голубой атлас расстилался по столу, изумрудная лента лежала поверх образцов кружев. Госпожа Верен, невысокая женщина с прямой осанкой и цепким взглядом, обсуждала с матушкой особенности предстоящих приёмов, а я старалась не выглядеть так, будто меня выставили на продажу вместе с рулонами парчи.

— Для торжественного вечера, леди Катерина, — сказала портниха, поднеся к моему лицу тёмно-синюю ткань, — я рекомендую этот оттенок. Он подчеркнёт ваши глаза и будет уместен при императорском дворе.

— А если я предпочту зелёный?

— Тогда мы найдём именно тот зелёный, который будет уместен при императорском дворе.

— Госпожа Верен, — сказала Виктория, — вы совершенно незаменимы.

Матушка улыбнулась. Мне осталось только признать поражение, хотя втайне я порадовалась, что никто не пытается навязать мне розовый шёлк с серебряными цветами. Подобные платья выглядели прекрасно, пока их носили другие девушки. На мне они неизменно создавали впечатление, будто меня попытались украсить к торжественному чаепитию, а я оказала неожиданное сопротивление.

Примерка затянулась. Когда мы наконец освободились, солнце поднялось высоко над башнями, а из парка потянуло тёплым ветром. Виктория отправилась отвечать на письма, матушка задержалась с портнихой, и я получила долгожданные полчаса в собственное распоряжение.

Разумеется, в это время меня нашёл Кристиан.

— Я проверил твой рисунок, — объявил он вместо приветствия.

— А я получила новое платье. Неужели у нас обоих удачный день?

— Я серьёзно, Катя.

По его лицу я поняла: шутки придётся отложить. Мы прошли в библиотеку, где он разложил на столе три схемы — свою вчерашнюю матрицу, мой рисунок и страницу старого семейного справочника. Бумага последнего пожелтела, чернила выцвели, но линии сохраняли исключительную чёткость.

— Это дедова копия трактата о замкнутых охранных контурах, — объяснил брат. — Посмотри сюда.

Он указал на небольшой знак возле нижнего края страницы. Впервые я увидела в нём что-то похожее на мою третью петлю. Не точное совпадение: у старинного знака было три дополнительных ответвления, а окончания уходили за край чертежа, словно рисунок был частью более сложной схемы.

— Откуда эта копия?

— В реестре не указано. Только год приобретения и фамилия переписчика. Дед, судя по пометкам, считал трактат неполным.

— А ты?

— Я считаю, что он был прав. Здесь нет объяснения для двух переходов, но они определённо должны быть. И ещё кое-что.

Кристиан достал записку от управляющего. На тонком листе были выписаны показатели охранных систем по восточным границам. Разница в расходе энергии выглядела небольшой, однако на одном участке увеличение приходилось как раз на дни, когда изменялась нагрузка совсем другого, удалённого узла.

— Они не связаны напрямую, — проговорила я, возвращаясь мыслями к разговору с отцом.

— В современных схемах — нет. А в старых источниках встречается выражение «согласованные опоры». Я пока не нашёл, что именно под ним понимали.

— Думаешь, одна система может влиять на другую через расстояние?

— Не знаю. И именно это мне не нравится.

Брат умел признавать незнание без смущения, хотя и редко радовался ему. Я пододвинула трактат ближе, внимательно рассмотрела крохотные знаки и вдруг заметила, что один из них был не нарисован, а процарапан по высохшим чернилам позднее. Он отличался даже под обычным светом.

— Кристиан, здесь исправление.

Он придвинул увеличительное стекло. Мы долго изучали отметку, пока не убедились: кто-то убрал из схемы короткий соединительный штрих и закрасил место столь тщательно, что различить вмешательство было почти невозможно.

— Может быть, переписчик исправлял ошибку, — предположила я.

— Может. Но тогда почему не оставил пояснения?

— Потому что, в отличие от тебя, рассчитывал, что когда-нибудь уснёт раньше полуночи.

Кристиан не отреагировал. Он уже потянулся к другому справочнику, а я, воспользовавшись моментом, открыла окно. Из сада пахнуло листвой, влажной землёй и терпкой сладостью поздних цветов. Там, за библиотечными стенами, жизнь шла своим чередом: садовники подрезали кусты, конюх вёл по дорожке гнедую кобылу, из хозяйственного крыла доносился негромкий смех.

Мне вдруг захотелось просто выйти на воздух, пройтись вдоль озера, поговорить с Викторией о чём-нибудь совершенно не имеющем отношения к магическим петлям. Но я осталась. Кристиан впервые за долгое время выглядел не увлечённым новой задачей, а по-настоящему встревоженным. А тревога моего младшего из старших братьев редко возникала без причины.

К обеду вернулся Дамиан. Мы встретили его в холле, когда он снимал дорожный плащ и пытался одновременно отвечать на вопросы управляющего. Тёмные волосы брата растрепались от ветра, сапоги покрыла дорожная пыль, зато привычная насмешливая улыбка оставалась на месте.

— Кто-нибудь желает узнать, как прошёл мой день? — осведомился он.

— Ты жив и не арестован, — сказала я. — Уже неплохо.

— Весьма низкая планка семейных ожиданий.

— Зато удобная.

Он улыбнулся, но, заметив бумагу в руке Кристиана, спросил уже серьёзнее:

— Это отчёты об охранных узлах?

— Часть. Ты слышал что-нибудь новое?

— Обычная проверка. Несколько старых накопителей расходуют энергию быстрее, чем положено. Гарнизон хочет получить артефакторов до начала осенних дождей. Никаких признаков внешнего вмешательства пока нет.

— Ты сказал «пока», — заметила я.

— Потому что знаком с привычками наших отчётов. В них нельзя уверенно утверждать даже, что сегодня среда, пока соответствующий писарь не заверит календарь печатью.

Я решила, что брат снова шутит. Но он задержался рядом с Кристианом дольше обычного и попросил прислать ему копию схемы. Позже, когда мы остались одни, Дамиан неожиданно спросил, не возникало ли у меня неприятных ощущений при работе с необычными узлами. Я ответила, что только усталость в глазах, и он словно бы успокоился.

Вечером вернулся Александр. Проверка восточных участков заняла больше времени, чем ожидалось, и за ужином он говорил мало, зато внимательно слушал разговоры остальных. После десерта отец попросил его задержаться, а меня матушка увела в маленькую гостиную разбирать последние приглашения. Лишь поздно ночью, проходя мимо кабинета, я увидела свет под дверью и услышала знакомые голоса: отец и два старших брата всё ещё обсуждали какие-то цифры.

Следующие два дня прошли в хлопотах. Портные заканчивали работу, слуги укладывали багаж, управляющий приносил отцу документы для подписи. Я успевала заниматься с Кристианом, помогала матери сверять список вещей и однажды провела целый час в библиотеке с Викторией, разбирая приглашения, которых в столице нам предстояло получить ещё больше. Казалось, само слово «сезон» обладало способностью размножать письма на письменном столе.

В последний вечер перед отъездом семья собралась у озера. Тёплая погода держалась упрямо, как будто лето не желало уступать место осени. На террасе накрыли чай; матушка принесла тонкую шаль, которую так и не надела, отец рассказывал Виктории о старом мосте в западной части герцогства, а братья спорили, кто в детстве первым придумал построить плот из садовых скамеек.

— Это был Кристиан, — решительно сказал Александр.

— Я тогда едва умел читать!

— Но уже умел объяснять, почему всё должно плавать.

— Плот, между прочим, плавал, — заметил Дамиан.

— До середины пруда, — сказала я.

— Результат всё равно лучше, чем у твоей попытки приручить лебедя.

— Он сам подошёл ко мне.

— А потом преследовал тебя до самой оранжереи.

Мы засмеялись. Я смотрела на знакомые лица в мягком вечернем свете и думала, что такие минуты обычно не запоминаются целиком. В памяти остаётся чей-нибудь голос, странная шутка, положение рук на столе, запах воды или едва ощутимое движение ветра. Тогда мне и в голову не приходило, как часто я стану мысленно возвращаться к этому вечеру.

Когда разговор перешёл на давно минувшие шалости, Дамиан вдруг напомнил о нашем детском договоре. Оказалось, он до сих пор хранит кусочек синей ленты, которой мы перевязали лист с обещанием никогда не бросать друг друга в беде.

— Ты его сохранил? — удивилась я.

— Разумеется. Там имеется твоё письменное признание, что при необходимости ты будешь защищать мою честь.

— Там написано, что я не оставлю тебя одного, если тебя несправедливо обвинят.

— Что практически одно и то же.

— Особенно если обвинения справедливы, — добавил Александр.

Кристиан задумчиво посмотрел на нас.

— А где сам лист?

— В старом ящике с детскими вещами, — ответила матушка. — Я велела сохранить. После того как вы четверо едва не передрались из-за формулировок, выбрасывать документ было бы преступлением.

Дамиан приложил руку к сердцу, изображая глубокую признательность. Я же почувствовала тихую нежность к этому нелепому договору. Мы составляли его в детской комнате, сидя на ковре и споря о том, можно ли считать бедой испорченную причёску перед визитом гостей. Александр, которому тогда было четырнадцать, настоял на ясных правилах; Дамиан предложил дописать право на немедленную помощь в случае обнаружения последнего пирожного; Кристиан исправил несколько слов, потому что ему не понравилась логика фразы. Мне было девять, и я считала сам факт существования общего договора величайшим достижением нашей семьи.

Позднее, уже у дверей замка, отец задержал меня на несколько шагов позади остальных.

— Катенька, ты довольна тем, что едешь с нами?

— Разве я выгляжу недовольной?

— Ты выглядишь задумчивой. Для тебя это не совсем одно и то же.

Я честно призналась, что рада встретить друзей, увидеть столицу и одновременно немного тревожусь из-за странностей с магическими контурами. Отец выслушал меня без раздражения.

— Мы разберёмся, — сказал он. — И тебе не нужно принимать на себя ответственность за каждую непонятную вещь, которую ты заметила.

— Я и не собиралась.

— Прекрасно. Тогда завтра наслаждайся дорогой. У нас будет достаточно дел после прибытия.

Он поцеловал меня в лоб и направился вслед за матерью. А я ещё немного постояла у дверей, глядя, как последние солнечные полосы уходят с каменных ступеней.

Перед сном я положила в дорожную сумку мой рисунок третьей петли. Не потому, что собиралась заниматься им в экипаже; просто мне не хотелось оставлять лист в библиотеке без присмотра, пока нас не будет. Потом вспомнила замечание отца, улыбнулась собственному упрямству и погасила свет.

Утром нам предстояло покинуть Розенхольм.

Глава 6. За воротами Розенхольма

К отъезду наша семья готовилась с таким усердием, словно речь шла не о нескольких неделях столичной жизни, а о переселении целого герцогства. Во дворе, куда я вышла сразу после завтрака, стояли два пассажирских экипажа и грузовая карета с укреплёнными магическими подвесками. Слуги сверяли сундуки с длинным списком, кучера проверяли упряжь, а госпожа Розаль распоряжалась происходящим с решительностью полководца, которому доверили последнюю оборону государства.

— Леди Катерина, ваша дорожная сумка уже уложена? — спросила она, завидев меня у ступеней.

— Да. Если Кристиан не успел незаметно положить туда половину библиотеки.

— Его светлость Кристиан распорядился погрузить отдельный сундук с книгами.

— Я могла бы догадаться.

Рядом с грузовой каретой как раз появился сам брат, держа в руках небольшой металлический футляр. Я узнала контейнер для чувствительных магических приборов и тут же почувствовала подозрение.

— Что внутри?

— Измеритель остаточных колебаний.

— И сколько он весит?

— Меньше трёх фунтов.

— Сколько таких измерителей ты взял?

Кристиан отвёл взгляд.

— Несколько.

— Прекрасно. Если по дороге у нас закончится место для людей, посадим тебя верхом на собственные приборы.