Наследница забытой клятвы

Элин Вейр

Наследница забытой клятвы

Глава 1. Утро в Розенхольме

В тот день, когда Кристиан решил окончательно испортить мне завтрак, ничто не предвещало неприятностей. Более того, утро обещало быть настолько прекрасным, что я уже успела составить список дел, которых не собиралась делать. В него входили разбор переписки, повторение правил придворного церемониала и беседа с портнихой, неизменно заканчивавшаяся уверениями, будто для приличного появления при дворе мне недостаёт ещё хотя бы трёх платьев. От всего перечисленного я рассчитывала уклониться с достоинством, достойным наследницы старинного рода.

В распахнутое окно вливался пахнущий нагретыми листьями воздух. За тонкими занавесями, которые едва шевелил ветер, лежал сад: тёмные шапки старых лип, гравийные дорожки, блестевшая на солнце крыша оранжереи. Где-то у конюшен перекликались люди. Розенхольм просыпался неторопливо, как большой дом, совершенно уверенный в том, что все важные события могут подождать до полудня.

Я сидела перед зеркалом, тщетно пытаясь заставить выбившуюся прядь вернуться в причёску, когда в дверь постучали. Три коротких удара, один длинный. Так стучал только Кристиан — с раннего детства, когда считал, что подобный условный знак делает любое вторжение менее возмутительным.

— Катя, ты уже встала?

— Нет. Я отвечаю тебе исключительно во сне.

Дверь приоткрылась. В щели показалось лицо брата, затем стопка бумаг, затем сам брат. Из всех членов нашей семьи Кристиан обладал редким талантом являться в комнату так, словно часть его по-прежнему находилась в лаборатории и только по недоразумению следовала за остальным телом.

— Прекрасно, — сказал он, не заметив издёвки. — Мне нужна твоя помощь.

— Тогда ты, несомненно, пришёл в самое подходящее время. Особенно если помощь заключается в том, чтобы отнести эти бумаги в библиотеку и забыть там навсегда.

Кристиан остановился посреди ковра и посмотрел на меня с искренним недоумением.

— Зачем же их забывать?

Я отложила шпильку.

— Сколько времени?

— Совсем немного.

— Кристиан.

— Полчаса. Может быть, час. Я подготовил новую матрицу и хочу проверить один узел до того, как отец потребует отчёт о расходе накопителей.

Последнее обстоятельство, признаться, меня заинтересовало. Не потому, что я разделяла страсть брата к отчётности, а потому, что отчёт об использованных накопителях обычно появлялся в нашей семье после того, как в лаборатории происходило нечто достаточно заметное, чтобы этим заинтересовались управляющий, отец и половина прислуги.

— Что ты сделал?

— Пока ничего.

— Значит, собираешься.

Кристиан вздохнул — с той бесконечной терпеливостью, какую исследователи берегут для людей, задающих, по их мнению, неверные вопросы.

— Я изменил способ распределения нагрузки между внешними контурами. Если расчёт верен, матрица сможет удерживать сложную защитную структуру почти без потери энергии.

— А если неверен?

— Тогда она не заработает.

— Как утешительно.

Он положил бумаги на мой туалетный столик, едва не опрокинув флакон духов. Я убрала флакон подальше и развернула верхний лист. На плотной сероватой бумаге тянулись аккуратные строки расчётов, перемежавшиеся изображениями магических контуров. Кристиан писал прекрасно, если не считать того, что половину общепринятых обозначений считал личным оскорблением и заменял собственными.

— Почему здесь три замкнутые петли? — спросила я, указав на рисунок.

Брат оживился.

— Вот именно! В прежних моделях использовались две, но третья позволяет распределить избыточный поток.

— Я не о том. Почему она замкнута здесь, а не у опорного узла?

— Потому что иначе нарушится симметрия.

— А сейчас не нарушится устойчивость?

Кристиан склонился над листом. Я видела, как привычная рассеянность исчезает с его лица, уступая место сосредоточенности. Он был на три года старше меня, но в такие минуты напоминал мальчика, который впервые обнаружил, что мир устроен сложнее, чем ему рассказывали. Иногда я завидовала его способности радоваться даже ошибкам — при условии, конечно, что ошибка была достаточно интересной.

— Ты ещё не видела саму матрицу, — сказал он наконец.

— А ты уже успел испортить мне половину причёски одним своим появлением.

— Вторая половина выглядит превосходно.

Я сурово посмотрела на него. Брат улыбнулся — коротко, виновато и совершенно без надежды на исправление.

— После завтрака, — постановила я. — И только если ты обещаешь не включать ничего до моего прихода.

— Разумеется.

— Ты ответил подозрительно быстро.

— Катя, я умею ждать.

— Последний раз, когда ты это утверждал, в восточной галерее три дня пахло грозой.

— Зато мы выяснили причину.

— Выяснили её все, включая конюха. Ступай, пока я не передумала.

Кристиан забрал листы и исчез, оставив за собой дверь приоткрытой. Я снова взялась за шпильки и, встретившись взглядом с собственным отражением, невольно усмехнулась. В нашей семье считалось, что младший ребёнок непременно избалован. Возможно, это было правдой. Но почему-то никто не вспоминал, сколько времени младшему ребёнку приходится тратить на воспитание старших братьев.

Пока я одевалась, на столике у окна остывал чай, принесённый служанкой. Я предпочитала не держать её при себе дольше необходимого: с застёжками справлялась самостоятельно, а надевать на меня серьги с таким выражением, будто от этого зависела судьба государства, было занятием решительно бессмысленным. Сегодня я выбрала светло-голубое платье с узкими манжетами и мягкой складкой на юбке. До отъезда в столицу оставалось несколько дней, и Розенхольм пока позволял своим обитателям некоторые вольности.

На лестнице пахло полированным деревом и свежими цветами. Под высоким окном первого пролёта стояла чаша с белыми поздними розами. Свет проходил через цветные стёкла и ложился на ступени размытыми пятнами, в которых изредка пробегали крошечные искры: старые охранные нити, вплетённые в оконную раму, отзывались на восходящий поток.

Я замечала подобные вещи с детства. Большинство людей видело лишь прозрачное стекло и солнечные блики, в лучшем случае чувствовало слабое покалывание рядом с работающим артефактом. Для меня же магические конструкции всегда существовали словно вторым слоем поверх привычного мира: тонкие линии, переплетённые петли, узлы напряжения, которые меняли оттенок в зависимости от силы и назначения. Я давно перестала объяснять это знакомым. Люди либо принимали мои слова, либо пытались немедленно заставить меня описать каждую зачарованную ложку в радиусе десяти шагов.

У двери столовой меня нагнал Дамиан.

— Наша дорогая сестра, — торжественно произнёс он, подхватывая меня под руку. — Ты слышала печальную новость?

— Ты наконец решил вести себя благоразумно?

— Не надо оскорблять меня натощак. Нет, Кристиан потребовал ещё шесть накопителей.

— Тогда печальная новость скорее для отца.

— Отец пока ничего не знает.

— Теперь понимаю, почему ты так доволен.

Дамиан был старше меня на шесть лет и считал это обстоятельство достаточным основанием для бесконечного числа замечаний, наставлений и совершенно ненужных советов. Его тёмно-русые волосы были аккуратно подстрижены, форменный сюртук — безупречно застёгнут, а в глазах пряталась та особая искра, которая обычно предшествовала семейному скандалу небольшого, но выразительного масштаба.

— Я ничего не говорил о довольстве, — возразил он. — Я просто намерен присутствовать при разговоре.

— Из научного интереса?

— Разумеется. Надо же изучать поведение старшего поколения в естественной среде.

Когда мы вошли, за столом уже сидели отец, мать, Александр и Виктория. Кристиан занял место возле окна и с подозрительной сосредоточенностью намазывал масло на хлеб. Это был дурной знак. Обычно, если Кристиан помнил о существовании завтрака, значит, пытался скрыть что-нибудь действительно важное.

— Доброе утро, — сказала я.

— Утро было добрым до твоего появления рядом с Дамианом, — заметил Александр, не отрываясь от письма.

— Как несправедливо, — ответил Дамиан. — Мы ещё даже ничего не сделали.

— Именно это меня и тревожит.

Виктория тихо рассмеялась. Она сидела рядом с мужем в платье тёплого кремового оттенка, и золотистые волосы были собраны у затылка простой заколкой. Мне всегда нравилось, что в семейном кругу она почти не старалась производить впечатление. При дворе Виктория могла выглядеть воплощением невозмутимой герцогской элегантности; дома же с удовольствием спорила с Дамианом и не хуже меня умела заставить Александра забыть о своей величественной серьёзности.

— Садись, Катенька, — сказала мать. — Пока твой брат не начал очередную лекцию о преимуществах холостяцкой жизни.

— Я никогда не читал таких лекций, — возмутился Дамиан.

— Ты проводишь их ежедневно, — заметил отец, складывая газету.

Слуга налил мне горячий шоколад. Я поблагодарила его и потянулась за булочкой, стараясь не обращать внимания на выразительные взгляды Кристиана. Мать между тем сообщала Виктории, что столичная портниха подтвердила встречу, а Александр уже начал рассуждать о письме из провинциального управления.

Всё было привычно: звон посуды, запах поджаренного хлеба, голоса, отражавшиеся от высоких стен столовой. На камине стояли часы с неподвижным серебряным маятником — двигатель у них был магический, но изготовитель из уважения к старине оставил декоративную деталь. За окнами блестели кроны деревьев, а на дальнем склоне парка садовники собирали упавшие ветви после ночного ветра.

— Катерина, — произнесла мать тоном, который никогда не предвещал свободы выбора. — Я надеюсь, ты не забыла, что во вторник мы отправляемся в столицу?

— Если забуду, вы сможете напомнить мне об этом в карете.

— И что до отъезда необходимо примерить два платья?

— Одно из которых, насколько я помню, уже примеряли трижды.

— Потому что после второй примерки ты попросила изменить рукава.

— Я просила сделать так, чтобы могла поднимать руки.

Дамиан отставил чашку.

— Могу подтвердить, что эта способность бывает полезна.

— Особенно когда нужно запустить в кого-нибудь подушкой, — добавила Виктория.

— Виктория, — укоризненно сказал Александр.

— Что? Это исторический факт.

Я благодарно улыбнулась невестке. Александр покачал головой, но уголок его рта дрогнул.

— Помимо примерок, — продолжила мать, — нам предстоит обсудить список визитов. Императорский приём в этом году обещает быть необычайно многолюдным. Приедут представители северных провинций и несколько посольств.

— Де Рейнары тоже? — поинтересовался отец.

— Насколько мне известно, да, — ответил Александр. — Герцог прибудет к заседанию совета. Его сын уже в столице.

Мне это имя было знакомо по газетным сообщениям, хотя ничем не отличалось от десятка других старинных фамилий, всплывавших всякий раз, когда речь заходила о службе, землях и политике. Я больше заинтересовалась тем, что отец внезапно замолчал. Он смотрел в окно, слегка прищурившись, словно пытался вспомнить нечто, не относящееся к общему разговору.

— Адриан? — тихо позвала мать.

— Простите. Я думал о письме из Астерхольма. В совете снова обсуждают распределение источников на северной границе.

— Это связано с зимними перебоями? — спросил Александр.

— Возможно. Пока недостаточно сведений.

Отец произнёс это спокойно, и беседа потекла дальше. Но я уловила, как мать чуть заметно коснулась его руки. Они прожили вместе больше тридцати лет и редко нуждались в словах, чтобы понять друг друга. Я любила наблюдать за ними; даже когда они спорили, в их разговорах оставалось нечто устойчивое, словно никто не сомневался в том, что спор закончится, а они останутся рядом.

— Кстати, — сказал Кристиан неожиданно громко, — после завтрака Катя обещала прийти ко мне.

Я закрыла глаза.

— Неужели?

— Мы исследуем новую матрицу.

— Без накопителей, я надеюсь, — произнёс отец.

Кристиан застыл с ножом в руке. Дамиан, сидевший напротив, немедленно проявил живейший интерес к своему завтраку.

— Зависит от того, что именно считать накопителем, — осторожно начал Кристиан.

— Я обычно считаю им предмет, указанный в складской ведомости под соответствующим названием.

— Тогда, вероятно, с накопителями.

— Сколько?

— Для первоначальной проверки потребуется всего два.

— А остальные четыре? — ласково спросила я.

Дамиан подавился чаем. Кристиан медленно повернул ко мне голову с выражением человека, в присутствии которого только что нарушили древнюю священную клятву.

— Катя.

— Я решила помочь тебе с отчётностью.

Отец отложил вилку, а мать прикрыла улыбку салфеткой. Александр наконец поднял взгляд от письма.

— Кристиан, — сказал он, — если тебе нужны шесть накопителей, разумнее начать с объяснения, почему именно шесть.

Брат выпрямился и принялся рассказывать. Через три минуты Александр уже задавал уточняющие вопросы, через пять отец потребовал показать расчёты, а ещё через две Дамиан предложил выделить деньги на строительство отдельной башни, которую в случае неудачи можно будет оплакивать, не прерывая завтрака.

Я слушала их, согревая ладони о чашку, и думала о том, как сильно буду скучать по этим утрам, когда начнётся светский сезон. В столице мы, конечно, тоже собирались за общим столом, но там всегда появлялись дела, визиты, письма и люди, которым непременно требовалось увидеть герцога де Вальтера прежде, чем он успеет допить кофе. Розенхольм же принадлежал нам — не в смысле земельных документов и родового титула, а в том простом, важном значении, в каком дом принадлежит тем, кто наполняет его голосами.

Кристиан всё-таки добился разрешения использовать два накопителя для предварительного опыта. Остальные отец обещал выдать после проверки расчётов. Когда завтрак подходил к концу, брат посмотрел на меня с такой надеждой, словно я лично держала ключи от величайшего открытия века.

— Идём? — шепнул он.

Я отодвинула стул.

— Идём. Но если сегодня взорвётся хотя бы одна ваза, ты сам будешь объясняться с матушкой.

— Ничего не взорвётся.

— Ты так говоришь каждый раз.

Мы вышли из столовой вместе. Дамиан вслед пожелал нам приятной прогулки и добавил, что на всякий случай останется поблизости от лестницы, откуда открывается лучший вид на восточное крыло. Кристиан даже не обернулся, а я подумала, что день всё-таки обещает быть интереснее, чем предполагалось.

Глава 2. Третья петля

До лаборатории Кристиана можно было добраться двумя путями. Первый пролегал через центральную галерею, где портреты предков взирали на посетителей с выражением умеренного недовольства современностью. Второй — через зимний сад и узкий переход над внутренним двором. Я предпочитала второй: там пахло влажной землёй, цитрусовыми листьями и прохладной каменной кладкой, а между кадками с деревцами иногда можно было встретить матушку, которой удавалось выращивать редчайшие цветы с таким же спокойствием, с каким она решала придворные недоразумения.

Кристиан, разумеется, выбрал галерею.

— Ты специально идёшь мимо портрета прадеда? — спросила я.

— Нет. Здесь быстрее.

— На целых двенадцать шагов. Огромная экономия.

— Именно.

Мы миновали полотно, на котором герцог Этьен де Вальтер держал ладонь на рукояти церемониальной шпаги. Его лицо отличалось такой серьёзностью, будто художник застал прадеда в момент подсчёта семейных долгов. В детстве Дамиан уверял меня, что по ночам тот покидает раму и проверяет, не нарушены ли правила поведения. Я верила ровно до тех пор, пока не обнаружила, что загадочные следы на паркете оставлял сам Дамиан, натирая подошвы сажей.

— Ты не слушаешь, — сказал Кристиан.

— Напротив, я только что с исключительным вниманием рассмотрела нашего родственника.

— Я объясняю принцип матрицы.

— Крис, ты начал с середины. Попробуй сначала рассказать, для чего она вообще нужна.

Он сбавил шаг. Это было хорошим признаком: когда брат переставал торопиться, с ним можно было разговаривать как с человеком, а не как с одновременно открытыми тремя учебниками.

— Для небольших автономных защитных систем. Допустим, требуется удерживать охранный контур на складе, куда редко заходят маги. Обычные конструкции постепенно теряют напряжение. Можно поставить более ёмкий накопитель, но тогда цена возрастает в несколько раз. Я пытаюсь добиться устойчивости за счёт распределения энергии, а не её количества.

— Значит, третья петля должна возвращать излишек к центральному узлу?

— Да. И принимать часть потока, если один из внешних контуров ослабеет.

— По сути, подстраховывать остальные.

— Именно. Видишь, как просто?

— Когда ты объясняешь человеческими словами — удивительно просто.

Лаборатория занимала несколько помещений в восточном крыле, где раньше находились комнаты для дальних родственников. Те, вероятно, сочли бы такое превращение оскорблением памяти семьи, но мне всегда казалось, что помещение, в котором вместо унылой мебели появились исследовательские столы, стеллажи и окна с усиленной защитой, использовали гораздо разумнее.

На пороге нас встретил запах нагретого металла и чернил. Кристиан отпер шкаф с накопителями, пока я снимала тонкую накидку и устраивалась у большого рабочего стола. В центре на подставке лежала матрица размером с десертную тарелку: полупрозрачная пластина с впаянными серебряными нитями. На первый взгляд она напоминала замысловатое украшение, которое забыли закончить, но стоило сосредоточиться — и я увидела второй рисунок, дрожащий над поверхностью.

Он был красив. Два широких контура образовывали вытянутые овалы, между ними тянулись связующие линии, а у самого края мерцала третья петля — более тонкая, почти прозрачная. Я наклонилась ближе. Она словно собиралась сомкнуться с центральным узлом, но не доходила до него какой-то едва уловимой доли.

— Крис, здесь зазор.

— Где?

Я описала его пальцем над поверхностью, не касаясь пластины.

— Между возвратной петлёй и опорным узлом. Не физический. Магический.

Брат придвинул увеличивающую линзу, настроил её, помолчал.

— На схеме связи достаточно. По расчёту поток должен перескакивать с минимальной потерей.

— Должен — не значит будет. Посмотри на угол.

Он осмотрел узел ещё раз.

— Если уменьшить угол, контуры начнут пересекаться.

— А если изменить не угол, а место привязки?

Кристиан выпрямился.

— Тогда потеряем симметрию.

— Ты уже говорил. Но защита склада, насколько мне известно, не обязана выглядеть симметрично ради эстетического удовольствия наблюдателей.

— Симметрия снижает нагрузку.

— Обычно. А здесь?

Мы спорили довольно долго. Кристиан снимал измерения, я наблюдала за полупрозрачным рисунком, после чего мы менялись местами. Он записывал числа, я пыталась найти слова для того, что видела. Далеко не всё поддавалось описанию: иногда магическая связь ощущалась скорее как направление движения, чем как линия, и стоило объяснить её вслух, как смысл становился досадно приблизительным.

— Представь, — сказала я наконец, — что ты пытаешься натянуть ткань на раму. Две стороны закреплены ровно, третью тянешь чуть в сторону. Край не порвётся, но образуется складка.

— Это не ткань.

— Да, Кристиан. Именно поэтому я говорю «представь».

Он задумался. Затем взял чистый лист и начал быстро чертить.

— Если перенести точку привязки сюда… Тогда распределение действительно изменится. Но потребуется проверить фазу потока.

— Проверим без включения полной нагрузки.

— Разумеется.

Я посмотрела на него с подозрением.

— Что значит «разумеется» в твоём исполнении?

— Катя, перестань.

Он работал почти час, а я тем временем разглядывала лежавшие поблизости старые конспекты. На некоторых страницах были сделаны пометки рукой нашего бывшего наставника по общей магической теории. В детстве мне казалось, что почерк наставника способен лишить человеческое терпение всякого смысла: каждая буква напоминала отдельное заклинание, которое забыли довести до конца. Теперь я невольно улыбнулась, вспомнив, как Кристиан однажды попытался подменить его записи собственными и получил наказание в виде двух дополнительных недель упражнений.

— Готово, — сообщил брат.

Он закрепил пластину, установил два небольших накопителя и включил контрольный светильник. По краям матрицы пробежало слабое сияние. Внешние петли расправились, наполняясь энергией, затем тонкие нити потянулись к центральному узлу.

— Пока хорошо, — пробормотала я.

— Пока прекрасно.

Третья петля вспыхнула ярче. Я прищурилась: изменённый узел работал, складка действительно исчезла. Однако одновременно на самом краю структуры возникло ещё одно движение, словно нить, которой там не должно было быть, едва коснулась поверхности и тотчас отпрянула.

— Выключай, — сказала я.

— Почему? Нагрузка только половинная.

— Кристиан, выключай.

Он услышал перемену в моём голосе и без спора потянулся к управляющей пластине. Но в ту же секунду третья петля раздвоилось — нет, не раздвоилось, а отразилось в чём-то невидимом. По воздуху прошёл сухой треск, контрольный светильник погас, а над столом с тихим хлопком возник круговорот серебристых искр.

Кристиан отключил питание. Я отступила на шаг, схватила ближайший защитный браслет и активировала его раньше, чем успела подумать о последствиях. Между нами и матрицей поднялась тонкая прозрачная стенка. Искры коснулись её, рассыпались и опустились на стол, не причинив никакого вреда.

Несколько мгновений мы молчали.

— Кажется, — осторожно произнёс Кристиан, — я недооценил остаточное напряжение.

Я посмотрела на стол, на погасшую пластину и на осевшую серебряную пыль.

— Кажется, матушка недооценит твоё объяснение ещё сильнее.

— Но ничего не повреждено.

— Ты совершенно уверен?

Как раз в этот момент потолочный светильник над дверью мелодично звякнул и окрасился сиреневым.

Кристиан медленно поднял голову.

— Почти уверен.

Дверь лаборатории открылась без стука. На пороге стоял Александр.

Старший брат посмотрел на нас, на дымящийся край контрольной пластины, на сиреневый светильник, после чего с выражением человека, предвидевшего всё происходящее ещё неделю назад, произнёс:

— Мне сообщили, что в восточном крыле сработала защита.

— Сработала превосходно, — ответила я прежде, чем Кристиан успел что-нибудь сказать.

— Рад слышать. Почему она сработала?

— Проверка эффективности.

Александр поднял бровь.

— Запланированная?

— В общих чертах, — отозвался Кристиан.

— Каких именно?

— Мы планировали, что она будет эффективной.

Некоторое время старший брат разглядывал нас с явным сомнением. Затем подошёл к столу и принялся осматривать матрицу. В отличие от Кристиана, Александр не был увлечённым исследователем. Его магический дар проявлялся в способности создавать исключительно устойчивые защитные структуры, и смотрел он на любую конструкцию прежде всего с вопросом, сможет ли она надёжно прослужить положенный срок.

— Контур уже отключён? — спросил он.

— Да, — ответил Кристиан.

— Покажи схему.

Мы переглянулись. Через четверть часа Александр задавал ровно те вопросы, которых брат меньше всего хотел слышать, но именно они позволили обнаружить вторую ошибку: накопитель отдавал энергию чуть быстрее, чем её успевал распределять третий контур. Не настолько, чтобы вызвать настоящую опасность, однако достаточно для срабатывания охраны.