Пламя, дарующее жизнь

— Вы согласны преклонить колени перед тем, кто убил вашу жену, вашу мать, отца, ваших братьев и сестер? — решительно вступила лидер двадцатого пункта. На экране крупно появилось ее хмурое лицо и глаза, наполненные слезами. Она моргнула и на щеке до подбородка появилась влажная дорожка.

— Нет, — в унисон прошептали из разных углов, от чего вышел один громкий печальный и пронзительный протест.

Макс уперся в скамью и с силой сжимал ее, пока кисти не ослабели от неконтролируемой дрожи.

— Нет, — проговорила глава, уже не лидер, а просто женщина, словно слышала ответ каждого, — Для Восточного Крета эта война лишь попытка расширить территорию. Но для меня, — женщина ударила кулаком в грудь, — Для меня — это свобода отстаивать свое право жить. И пока я могу, пока мы можем противостоять, мы будем.

— Я скажу от лица всех глав, — громыхнул голос генерала Лебовски, возникшего на экране, — Никто из вас не обязан соглашаться с каждым нашим распоряжением. Но имейте ввиду, любой наш шаг направлен на решение военного положения. Единственная ваша обязанность — быть честными с самими собой и нести ответственность друг за друга. Игнис не одна, каждый день мы налаживаем отношения с дружественными государствами и получаем помощь от тех, кто поддерживает нашу сторону в конфликте. Сегодня я призываю вас выбрать холодный разум и проявить терпение. В День Памяти почтим погибших города Бротлэнд.

Экран погас, рабочие опустили взгляды в пол. Молчание прерывали вздохи, кряхтение, кто-то всхлипнул.

— Я жил там до начала войны, — глубоким грудным голосом горько проговорил кто-то.

Макс не поднял головы. Бротлэнда больше нет. От него остались одни развалины да дыры оконных рам. Макс закрыл глаза и поднял голову в потолок, сглотнув ком в горле.

А тот мальчик, которого вытянули из-под плиты… Сколько он еще дышал после взрыва?

Казалось, все в ангаре задавались этим вопросом. И от того росла ненависть к Крету.

Макс дождался, пока рабочие начнут расходиться, и слился с потоком, медленно тянущимся к пока еще пустующей пристройке. Он настойчиво до крови ковырял кожу вокруг ногтя большого пальца, пока перед глазами вспыхивали буквы одна за другой: “Никто из вас не обязан соглашаться с каждым нашим распоряжением”.

— Но все обязаны подчиниться… — буркнул он себе под нос и тут же одернул себя. Елена бы сказала ему помолчать об этом. Как будто его слова могли что-то изменить. Макс вдруг почувствовал, как правую руку сковало тремором, он ей не владел, не мог прекратить это, поэтому остановился, чтобы успокоиться. Назад ведь уже не повернуть.

Ядро дрона, как гиря, оттягивало внутренний карман. Нужно было понять, куда его деть, и как подключить к компьютеру. Макс знал, что его можно программировать, но просто спросить об этом сотрудника лаборатории было очевидной ошибкой. Переступив порог пристройки, Макс подошел к компьютеру и цокнул языком. За все время он только третий раз хотя бы краем глаза видел это устройство, поэтому по чистой удаче наугад нащупал кнопку включения. Компьютер зашумел вентилятором.

— Эй, ты что делаешь?

Макс вздрогнул и отступил на шаг назад. На пороге стоял длинный и сухой мужчина в растянутой кофте.

— Да я просто…

— Слушай, ты техник или кто там, вот и иди работай, коробки таскай, — грубо перебил мужчина и отрезал Макса от компьютера.

Макс недовольно фыркнул на него и встряхнул рукой. На экране компьютера он успел увидеть строку для ввода пароля, как на некоторых взрывных устройствах, а потом изучил полки с промаркированными контейнерами.

— Мне интересно было, вот и решил посмотреть.

— Ты что-то нажимал? — встревоженно спросил мужчина, а Макс пожал плечами, указав на клавиатуру.

И пока тот отвернулся, Макс вынул пакеты с частями дрона и в последний раз взглянул на них. В свете лампы на одной из деталей мелькнула гравировка "Игнис", но разглядывать было некогда, поэтому он сунул пакеты под крышку самой верхней коробки с полки рядом. А потом ухмыльнулся и вышел, чувствуя, как бешено бьется сердце.

Выгравированные буквы не выходили из головы, и Макс в шутку предположил, что родная страна программирует дронов против своих, а потом испугался и тряхнул головой. Если бы кто-то мог читать его мысли, то сидел бы Макс сейчас за решеткой в карцере.

Да и чем эти компьютерщики занимаются? Ничего путного так и не запрограммировали, только стулья просиживали.

***

— Девочки, — радостно заулыбался Виктор, приглашая их в свою каморку, когда увидел на пороге, — Вы тут хозяйничайти. Вот, Валерия, чайникх, кружки. Я в тазах воду нагрел, мойтесь! — хлопотал дедуля. — А мне работать пора, давайте сами, дети.

Когда Виктор исчез в узком проеме, ведущем в магазин, Валерия стянула ботинки и тут же плюхнулась на манившую синим покрывалом кровать, положив руки под голову.

— Ну, и хорошо, что Максимилиан сбежал со своим другом, — она похлопала по кровати, приглашая Елену прилечь, но девушка покачала головой и села за стол, — Хорошо, что у дедули такая удобная кровать, а то на диване в мастерской так неудобно. У дедули спина… больная…

Валерия широко зевнула и вдруг резко села, сбросив сонливость. Она сняла кофту, а потом вытянула, заправленную за пояс, футболку. Под ней все еще таились привязанные листы бумаги.

— Не дай Создатель, Виктор увидит, — прошептала Елена и громко отхлебнула крепкий чай, на вкус напоминавший опилки с землей.

— Ложка меда в бочке дегтя, — она отряхнула ладони. На ее светлом лице растянулась улыбка до ушей.

Валерия методично распаковала листы, без разбора сложила их в стопку, потом осмотрела комнату повнимательней и выбрала щель между стеной и комодом в качестве потенциального тайника. Прибив стопку страниц по бокам для ровности, она не удержалась и все же выцепила пару строк. Однако мурашки, пробежавшие по спине, были вовсе не признаком удовольствия.

— Елена?

— Мм?

— А ты никогда не думала, что некоторые люди, вроде Лилии... Ну, предположим... Могут говорить правду? — протараторила Валерия на одном дыхании, лишь бы не отказаться от идеи спросить об этом вслух. Елена молчала, напряженная от упоминания предательницы. Она смотрела на Валерию, нахмурившись. — Нет, забудь... Я просто...

— Я никогда не пыталась искать логику в их бессвязном бреду, — отчеканила Елена с некоторым отвращением, будто сама мысль о том, чтобы вслушиваться в это, казалась ей неприятной, — И тебе не советую.

Валерия села на край кровати, не отрывая взгляда от страницы. Она напрягла память, пытаясь вспомнить, что бормочут себе под нос пациенты и раненые солдаты, что говорят выжившие в нападениях. И эти обрывки фраз странным образом вторили друг другу и словам на странице: "О ликвидации догадаться было не трудно, как и о м... ...ол... блоков. Я бы радовался своей проницательности, если бы не безысходность положения."

— Просто Лилия была так сломлена. Не только она, — Валерия, наконец, посмотрела на сестру и поджала пухлые губы, — Очень жаль, что мы не смогли спасти и ее.

Елена выдохнула и сдвинула брови к центру с сочувствием, она присела рядом с и приобняла Валерию за плечи.

— Ты не виновата в том, что они страдают. Ты не можешь спасти всех, хоть и стараешься во вред самой себе.

Валерия прижала страницы книги к груди, коротко улыбнулась и спрятала страницы в тайник.

Вскоре Валерия уснула, удобно устроившись на кровати. Елена накрыла ее одеялом и вернулась к своей кружке чая. Она помешивала его, подперев голову рукой, и задумчиво наблюдала за ее сном.

В одной только Валерии было столько жизнелюбия, что было просто невозможно ругать ее за любовь к книгам или иногда излишнему сочувствию. Она совсем не изменилась со времен, когда была девочкой. И поэтому иногда Елене хотелось спрятать ее за комод так же, как Валерия прятала книги. Чтобы никто не нашел, и все оставалось на своих местах, только Елена все больше чувствовала себя бочкой дегтя в жизни брата и сестры.

Из-за стены глухо раздавался голос Виктора и еще чей-то. Тогда Елена сняла куртку, оставаясь только в серой майке, и расправила крепкие плечи. На коже скрещенными рубцами вились шрамы, к которым Елена и сама старалась не прикасаться.

Она прикрыла глаза. На расслабленном лице промелькнуло что-то похожее на усталость, но не физическую. Она почувствовала, что первый раз за долгое время осталась совсем одна и была рада этому мгновению, потому что могла позволить себе не смотреть по сторонам, оставаться только в своей голове.

Худыми пальцами девушка водила по шершавой поверхности старой скатерти.

Руку приятно кололи воспоминания, которые навсегда были запечатаны в этом доме. Вспомнилось, как ругался дедушка на шалости маленького Максимилиана, такого высокого не по годам мальчишки с растрепанными русыми волосами и такими большими глазами, что в них могло отразиться все небо сразу - от края до края. Маленький бандит, воришка пряников из серванта и мечтатель, бесконечный мечтатель, который всегда оставался в своем маленьком мирке, пуская туда только самых близких. Елена коротко улыбнулась, вспоминая, как пришлось снимать его с крыши, когда он первый раз забрался туда, но не смог спуститься сам. Как он виновато оправдывался за то, что взял ароматную булочку со специями, спрятал ее в карман, а потом слопал за углом. Как ей вместе с Максом пришлось подраться с мальчишками, которые дразнили Валерию.

Валерия… Какая она была нежная и прекрасная. Как будто вышла со страниц одной из книг, которые читала. Девочка отличалась фарфоровым лицом и круглыми глазами, всегда добрыми и внимательными. Русые волосы раньше золотились на солнце. Она была не в том месте. Не в том времени. Не для нее был этот опасный мир, от которого ее так хотелось отгородить. Валерия стопками читала книжки, даже сама что-то писала в тетрадке, танцевала под скучную музыку из приемников и восхищалась. Восхищалась солнцем, небом, яркими красками, лицами, каменной кладкой домов, дождем и чудом, которое она во всем искала. Елена пыталась сохранить это чудо, насколько могла. Страдания Валерии всегда намного ярче ощущались побитой душой, чем ее собственные.

Елена проморгалась и взглянула в светлый квадрат окна. Бабочка с белыми крыльями засохла между стекол. Она была словно живая, как-будто еще колыхались ее легкие крылья, и шевелились ее ничтожные усики. Такой же ничтожной чувствовала себя Елена, наблюдая за маленьким насекомым. Только себя она считала еще гусеницей, а значит, более легкой добычей.

К чему стремилась та бабочка до того, как попала в ловушку между липкими грязными стеклами своей тюрьмы? Правда ли, что ее жизнь бесконечно стремится только лишь к смерти, как рассказывал об этом Виктор? Или она, как человек, просто существует по предписанным указаниям кого-то свыше, которые диктуют ей сценарий ее коротких лет? Все это неправда, так решила Елена для себя.

Это люди живут, как насекомые под стеклом. А не наоборот.

***

Закат незаметно подкрался из-за горизонта, очертив пики Скалейного хребта с запада. С одной стороны гора высокой чернеющей стеной слилась с небом, а с другой — стала словно всполохом языка пламени, пытающимся дотянуться к солнцу. Люди стали подниматься на крыши, чтобы проследить путь грузовиков с письмами. В этом году потребовалось много больше бумаги.

Троица устроилась на крыше дома, где снимал комнату Макс. Это было одно из двух трехэтажных зданий в Логове. Кроме того на крыше были хозяин дома и старушка с внуком. Для них Макс положил доску на ведра, соорудив скамейку, а сам сел рядом с девушками на краю и свесил ноги. Виктор провожал день Памяти на плацу: с больной спиной он не мог подняться на крышу.

По всем радиоприемникам прокатилась волна шипения, а потом они в один голос зачитали ту самую речь, которую Макс слышал днем в ангаре. В начале сказали, что Бротлэнд частично эвакуировали. Вот как? Он взглянул на сестру, которая вслушивалась так, словно ветер уносил слова от нее. А затем на Елену. Он видел, как ходила ее напряженная челюсть, как нахмурились брови. По правде говоря, Макс редко видел ее другой.

Как только радиоприемники умолкли, машина затарахтела к воротам по основной параллели. И было бы скучно наблюдать за этим, если бы не старушкин разговор с внуком. Он спросил, когда он умрет. Всем хотелось бы знать, что это наступит не скоро. Старушка посадила внука на колени.

— Когда я приехала сюда много-много лет назад, все вокруг было покрыто густым лесом, а там было цветочное поле. Я была маленькая, как ты.

— Да ну? — не понятно, чему мальчик удивился больше, тому, что раньше на месте болота было поле или тому, что бабушка была маленькой.

— Тогда я думала, что всегда буду приходить туда, лежать в цветах и смотреть на облака. Но потом поля не стало. Оно горело так долго, что трава так и не выросла снова.

Елена хмыкнула себе под нос и посмотрела на гору, щурясь от солнца. Валерия рядом поежилась от неловкости.

— Все когда-то проходит, — заключила старушка.

— А война?

— И война пройдет. Все проходит, — кивнула она.

Елена обернулась на старушку, пораженная ее словами. Будто старушка говорила про дождь, который начинается и кончается по неведомым законам природы, на которые никак нельзя повлиять.

— Война не может просто взять и кончиться, — удивленно возразила Елена.

— На все воля Создателя, — ответила ей старушка.

— Но не Создатель начал войну.

Старушка улыбнулась, она смотрела в глаза Елены так долго, что у той пошли мурашки по спине. Конечно, старушка-то уже пожила жизнь, чего ей волноваться о будущем. Но разве ей все равно, в каком мире будет жить ее внук, который и цветка не нюхал? Она была похожа на сумасшедшую.

— В начале всего стоит Создатель, — загадочно отвтеила старушка, приобняла внука и продолжила, опережая его вопрос, — Много веков назад, еще до того, как родились первые люди, между мистическими братьями разразилась жестокая война. Наш Создатель положил ей конец, погиб сам, но до этого сделал все, чтобы породить существ, умеющих созидать, а не разрушать.

— Кого это? — нетерпеливо спросил мальчик, на что старушка хрипло посмеялась.

— Людей. И великие могут ошибаться. Не могло существо, подобное Создателю отличаться от него.

Елена переглянулась с Максом и Валерией, переваривая эти слова. В целом, нельзя было ожидать, что все останутся при своем уме в таком возрасте. Однако непринужденность старушки не оставляла Елену в покое. Перед ней сидела взрослая женщина в мешковатых штанах и персиковой рубашке, подвязанной тяжелым кожаным ремнем на месте, где должна была быть талия, а ее голову венчала белоснежная косынка. Так выглядели почти все женщины из теплиц в это время года.

Только прищурившись на солнце, девушка наконец заметила загорелое лицо с морщинками-лучиками у глаз и воздушную улыбку. Во взгляде старушки совершенно не читалось жадности момента, она наслаждалась закатом так, будто… Будто была счастлива? Будто ей этого было достаточно?

Злость горчила на языке. Хотелось крикнуть: “Да как она смеет?” Прямо как женщина в столовой, осудившая праздник Крета. Как можно с таким удовольствием смотреть на израненную землю и столпы костров, уносящих с собой слова стольким погибшим? Неужели, даже когда дети Бротлэнда медленно умирали под бетонными плитами, люди в Логове спокойно засыпали?

Сердце заколотилось в груди, и Елена повернулась к солнцу, не моргая, чтобы почувствовать, как свет жжет глаза. Нет, она чувствовала, значит не спала. Удивительно, как давно из ее мира стерлись лица, что она перестала замечать? Давно ли люди смирились?

Она взглянула на Макса и нахмурилась, вспоминая их ссору у костра прошлой ночью. Наверное, он испытывал то же самое.

А Создатель? Может, будь он жив, ему по-отечески сложно было бы истребить своих отпрысков, чтобы закончить этот глупый эксперимент по воле своей. Или ждал бы когда истинный создатель войны, король Крета, прекратит свои начинания? О, нет. Бесполезно. В чем люди превзошли божество, так это в бессмысленной жестокости, жадности и, что иронично, абсолютной бесчеловечности.

Вокруг одни Создатели, хоть бы кто объяснил им, что это слово противоположно разрушениям, которые они привнесли в распорядок каждого дня.

Солнце окончательно село, и стало так темно, словно мир накрыли тарелкой. И вдалеке, на холмах, можно было разглядеть маленькие огоньки кострищ. Игнисцы еще с час проводили свои послания к погибшим и постепенно стали возвращаться домой.

Елена похлопала Макса по плечу и спустилась с крыши, оставляя их с Валерией наедине. Парень положил руку на плечо и покивал.

— Ты чего? — спросила Валерия, заметив его покачивания из стороны в сторону.

В ее глазах дымкой парила усталость, но ночной воздух быстро отгонял сон прохладой. Когда Елена спустилась, Валерия уже готова была провалиться в безмятежную тьму, как вдруг услышала переливы гитарных струн.

Макс зевнул и осмотрелся, убедившись, что никого вокруг нет. Из-за бетонной перегородки он вынул гитару, положив ладонь на струны. Валерия улыбнулась ему, прильнула к плечу и убрала пряди волос за уши.

— Решил пошуметь напоследок? — по-доброму упрекнула она брата и потрепала его затылок.

Макс ничего не ответил, только поставил гитару на колено, левой рукой зажав струны. На его свежевыбритом лице кое-где шелушилась кожа от неровного загара. Молодой человек дернул кончиком носа: эта привычка появилась у него после перелома, оставившего горбинку на память. На губах замерла улыбка. Он смотрел в сторону горизонта. Таким его видела Валерия — сонным, задумчивым, настоящим.

Воздух над ними наполнялся стеклянным перебором верхних струн, рассказывающих о чем-то далеком. Следующий такт, чуть более глубокий, ознаменовала нижняя струна, разбиваясь отзвуками от крыш, перекладин и проводов…

Луна выглянула из-за тучного облака, будто тоже поддалась этому порыву, захотела спуститься на землю, прервав свое безмолвное одиночество. Звезды обрамляли ее мерцающим венцом искр, случайно рассыпанных на небосводе когда-то кем-то могущественным. Он, наверное, знал, что эти маленькие жемчужины на черном небе станут внимать бессловесной песне с крыши дома, одного из миллиона таких же. Но знал ли Он, что им придется наблюдать повсеместно взрывы и кровь? Сквозь крик бесцветными губами последователи просили Его прекратить это: и взрывы, и кровь.

До черты между небом и землей была взрытая почва, перелески лиственниц, холмы и горный хребет, а за ним — другой мир. Тот мир, который пугал и манил, который все ненавидели.

В ту ночь ветер нес только запах влажной листвы.

Валерия лежала на плече брата с закрытыми глазами, под мелодию колыбельной.

— Я плыву по ночным просторам, укрывая тебя крылом… — вдруг тихо запел Макс. Валерия улыбнулась. Ее голос звонко вторил брату:

— Сизый прах просыпала над долом… Я же феникс, умру — поделом… - их голоса звучали уже в унисон. Все знали эти строчки, для каждого они ассоциировались с любовью, теплом и матерью. Макс посмотрел на сестру и не смог сдержать улыбки, внутри у него что-то трепетало. “Как же я счастлив…” — подумал он.

И вдруг откуда-то справа прогнусавил мужской голос: “А ну полезайте с крыши! Спать не дают! Ишь!” Мелодия прервалась смехом. Макс отставил гитару и обнял сестру, широко улыбаясь.

— Опять досталось, прямо как в детстве, когда мы бросали мешки с водой с крыши, — посмеялась девушка и вновь потрепала его по затылку, замечая смущение, — Расчувствовался, братишка?

— Да как же. Просто замерз, — пробормотал он в ответ, отвернувшись к небу. Он всегда смотрел наверх.

— Не думай об этом, слышишь? — толкнула Макса Валерия, когда поняла, что пауза длится слишком долго.

— О чем? — пришел в себя Макс.

— О том, о чем ты думаешь. Откуда мне знать, что у тебя в голове? — возмутилась девушка и нахмурилась, закутавшись в кофту.

— Переживаешь за меня, значит, — усмехнулся он, — Да ни о чем я не думаю. Просто… Просто.

Лицо парня сделалось вдруг очень спокойным, не выражающим никаких эмоций.

— Сама как?

— Опять переводишь тему, — Валерия закатила глаза и всплеснула руками. — Я уже в порядке. Если переживаешь о том, что сказала Елена, то она не злится и не станет держать обиду, особенно на тебя.

— Это потому что на дураков не обижаются? — усмехнулся Макс и оперся локтями в колени, наклонив корпус вперед. — Как бы я ни старался, все не то, да не так.

Валерия наклонилась зеркально брату.

— Это неправда. Чтобы ты знал, мне тоже страшно, и я очень рада, что ты не…

— Не стал нормальным солдатом, да? Из-за моих рук я бесполезен! — Макс посмотрел на свои ладони, на пальцы, они неконтролируемо тряслись, — Пока другие рискуют жизнью, все, что я делаю, это отсиживаюсь здесь. Тут я ни на что не смогу повлиять. И если даже Елена не поручится за меня, то кто? Даже она уже не верит, — парень сжал зубы.

— Ты дурак. Вот правда! — Валерия встала перед братом, обхватила его лицо ладонями и заставила смотреть на себя, — Как вообще такое может прийти в голову, Максимилиан? Ты только что сыграл такую чудную мелодию и ни разу не разжал пальцы. Это уже начало проходить, видишь? Твоя рана давно зажила.

— Да ну? А вот остальные считают меня некондишкой, — Макс убрал ее руки. Валерия только пробормотала:

— А я так не считаю. И, если что, мои руки — твои руки, слышишь?

Девушка не стала больше ничего спрашивать, она думала, что брат просто устал. Не хотелось снова поднимать волны его безумного океана на дыбы.

— Завтра о-очень много дел, Макс. Подготовка озимой картошки и перекопка грядок.

— А я еще не решил, пойду ли в ангар. Может быть, я вообще заболел, — Макс скорчил ей самодовольную рожицу, выбравшись из своей раковины или наоборот забравшись в нее поглубже. Он пошел к лестнице. Гитара привычно оказалась в его руке. — Я музыкантом, кстати, не бесплатно подрабатываю.

— Поëшь ты так себе, — ухмыльнулась девушка.

Бросаясь шутливыми угрозами, Макс спустился вниз по лестнице, а потом подал Валерии руку. Жест девушка проигнорировала.

— Попроси меня еще о чем-нибудь.

Макс остановился и скрестил руки на груди, а мгновением после Валерия запнулась об порог и врезалась локтем в дверь. Уголки губ подрагивали от сдерживаемого смеха.

Валерия показала ему язык напоследок, прерывая перепалку за неимением аргументов, и направилась к дому. Виктор точно еще не спал, дожидаясь внучку.

А Макс вошел к себе молча, сообщая о своем присутствии лишь скрипящими досками пола. Дверной проем черной ямой зиял в стене, он втянул Макса в свою глубину. Парень привычно за два шага достиг постели, на ходу раздеваясь. Куртка упала на спинку стула у окна, футболка нырнула под кровать, штаны остались на полу.

Он так устал. Непросто скрывать что-то от сестры. Особенно то, чем невероятно хотелось поделиться!

Рой назойливых мыслей решительно мешал Максу закрыть глаза, как надоедливое насекомое.

“Идиот! — командным голосом кричал командир из его воспоминаний, — Какой солдат из тебя выйдет, если ты не можешь оставить какую-то девчонку?” А он не мог. Как можно отпустить единственного родного человека, самого близкого, самого ценного, ради толпы незнакомцев? Он все никак не мог забыть тот взгляд сестры, которым она провожала его за ворота казармы: глаза дикие, как у побитого щенка, полные скорбных слез и отчаянья. Макс не мог описать это словами, но каждый раз снова и снова чувствовал, как все тело леденело, становилось очень страшно и душно, но забыть все никак не получалось.

Им было тогда по пятнадцать лет. “Стройся!” — скомандовал опять тот голос прошлого. Мальчикам выдали нашивки с именами и номером. “Фамилия!” — рычал голос. “Еще чего…” — шептал в ответ Макс. “Фамилия!” — снова повторил голос. А Макс крикнул, что отвечать не обязан. Левую щеку обожгла пощечина. Голос ругался о чем-то невнятно, его перебивал звон в левом ухе. Ну и пусть! Никто не имел права называть его сестру “какой-то девчонкой”.

Наверное, тогда его и невзлюбили.

Макс закрыл ладонями лицо и улыбнулся своей детской глупости.

Сейчас-то все в его руках. Совсем скоро он, возможно, сделает огромный шаг вперед. Но это завтра.

Следующие пару минут парень старательно отгонял любые мысли, чтобы уснуть. Его глаза медленно закрылись под тяжестью усталости, руки расслабленно обняли колючее покрывало. В комнате стало совсем тихо.

Под контролем

Макс едва открыл глаза, когда в дверь неистово забарабанили. Запинаясь об ноги, парень добрался до двери и резко раскрыл её. Он совершенно не удивился тому, кто за ней стоял.

Из освещенного желтой лампой коридора на него вылупился Болек, низкорослый лысый мужичок, всем своим видом напоминающий жабу. Несмотря на блестящую лысину, под носом пушились чёрные усищи, закрывающие верхнюю губу.

— А, проснулся, музыкантишка, — подпрыгивая на каждом слове, прогнусавил он, — На часах уже восемь, а ты ещё дрыхнешь, когда все уже работают, как проклятые. Ишь!