Пламя, дарующее жизнь

Виктор взял Валерию за руку.

– Робяты, чувствую своим старикховским сердцем шо-то неладное. Жду от вас обещания не суетиться и не забывать своехго старикха.

Из магазина раздался звонок. Старик замельтешил и хлопнул шершавыми ладонями по коленям.

— Ну, работа зовет! Пора мне. Как же ж я рад, шо вы ко дню Памяти вернулись, как же рад, — он поторопился к посетителям. Осталась только вечно молодая улыбка Виктора с портрета на стене.

Когда в комнате стало совсем тихо, Валерия резко обернулась к Елене. Она вся сжалась, надула щеки и нахмурилась. Теперь она стала похожа на себя в детстве, когда у нее что-то не получалось.

– Почему, Елена? Почему мне лучше в больнице?

Елена удивленно вскинула брови. В целом она ожидала такой реакции, однако надеялась на более взрослый подход.

– Тебе не место за границей пункта, Валерия. Твое дело лечить, латать раны, помогать приходить в себя. Ты же умеешь это лучше всего.

–Да? Тогда как я смогу найти хоть что-то о родителях, оставаясь всегда внутри купола? Вдруг они тоже пытаются найти нас? Вдруг посылают сигнал, но мы не можем принять его, потому что купол глушит связь?

– А еще у нас нет устройства, которое бы расшифровало этот сигнал, успокойся, – перебила Елена, встала из-за стола и стала собирать посуду в небольшой таз, — Ты знаешь, сколько разведчиков и солдат погибает в год? А сколько в месяц? Макс, напомнишь сестре об этом? Будет куда спокойнее, от того, что ты в безопасности.

Макс смотрел на них и молчал, ковыряя кожу вокруг черных от грязи ногтей.

– Если ты внезапно окажешься в списке погибших, то уж точно никогда не найдешь своих родителей, – продолжила Елена.

Валерия покраснела, ее губы дрожали. Она сдерживала слезы. Каждый раз слово “родители” вставало в горле комом, однако сейчас сил проглотить его не осталось. Бротлэнд, мальчик под бетонными плитами, погоня, бессонная ночь и банальная усталость раздавили сосуд ее терпения. В родных стенах не осталось ни единой причины сдерживать слабость.

Тогда Елена оставила посуду на столе и присела на корточки рядом.

– Я пообещала вам обоим, что сделаю все, чтобы найти сведения о ваших родителях. И я это сделаю.

– Но ведь до сих пор ничего не нашла… – прошептала Валерия, от чего Елена вздрогнула всем телом и встала.

– Трудно искать человека по одному только имени, – сказал Макс и похлопал Валерию по плечу, – Не парься.

И когда та на него никак не отреагировала, Макс дернул ее за хвост. Валерия обернулась и недовольно что-то прошипела ему в ответ.

Она перевела взгляд на проход в кухоньку, откуда было видно только таз с посудой и руки Елены, с загнутыми по локоть рукавами. Она плеснула воды из ведра в таз и тряпкой промыла сначала деревянные ложки, выкладывая их потом на стол рядом, затем кружки, а следом и тарелки. Ногтем она пыталась оттереть присохшие к тарелкам кусочки пищи, а затем вновь окунала посуду в воду с тихим всплеском, похожим на вздох.

Иногда отделаться от приставучих, надоедливых убеждений так же тяжело, как от присохшей картошки. Они налипают, как грязь по всей твоей коже, только изнутри, так, что ты, как бы не пытался, не можешь отскрести их. Даже если в кровь расчешешь руки, спину и грудь. Зачем обманываться, когда все, что ты можешь, это окунаться в холодную воду, чтобы хотя бы немного снять зуд?

***

“Сегодня.

В день скорби и уважения.

В день знания и памяти.

В день, когда Великая Игнис молчит о своем горе, провожая послания падшим в небеса.

В день, когда Создатель, принимает у себя призраки наших душ.

Жестокие захватчики, погубленные ненасытной жадностью снова пытаются унизить нас.

Снова.

Восточный Крет устроил праздник на костях. “День свободы и справедливости”.

Так проявим же мы жалость и терпение к Восточному Крету в эту ночь…

В день Памяти не стрелять.”

Радио в столовой умолкло, а потом тихо защебетала музыка, однако онемевшие от возмущения лица лишь переглядывались друг с другом. Квадратная комната, полная людей, ожидавших вдохновляющего обращения от главы пункта, вдруг стала колючей, неприятной.

— Да как они посмели? — выкрикнула женщина и вскочила, опрокинув стул.

В секунду народ взорвался градом возмущений. Каждый старался как можно громче выругаться, будто король Крета мог услышать бесконечные проклятия.

— День свободы? День, мать ее, справедливости? — бородатый мужчина, с подвязанным под плечо рукавом камуфляжной куртки, густо харкнул перед собой и ударил единственной рукой по столешнице так, что расплескал содержимое кружек.

— Почему мы до сих пор не ответили Крету?! Генерал чего ждет? Чтобы и до нас добрались?

— Справедливо в этот же день задушить каждого поганого кретовца. А еще лучше запереть в подвалах, чтобы они там помирали заживо! Сами себя чтоб жрали, сволочи. Не стрелять? Не будет пушек, будут ножи.

Среди этого гомона послышался детский плач и попытки вывести ребенка из столовой.

— Пусть слышит, пусть знает, в каком поганом мире живет, нече его уводить! — крикнул бородатый и преградил путь матери с мальчиком лет четырех.

Она попыталась отшатнуться, но бородатого быстро под локоть оттащили в сторону. Дверь отворилась и мать нос к носу столкнулась с Еленой, попытавшейся войти. Развернулись. Елена, а следом Макс и Валерия, протиснулись вперед и даже чуть не получили пинок от болтающегося в солдатских руках бородатого.

— Тишина! Всем молчать! — прокричали из толпы, а следом звук разрезал неприятный металлический стук.

— Это хозяйка, — сказал Макс девушкам, вытянув шею, а потом резко согнулся, зажав уши.

Хозяйка, взрослая женщина, с темными волосами с проседью, в новом фартуке, стучала поварешкой по кастрюле. Толпа мгновенно угомонилась, но звон в ушах все еще вызывал мурашки.

— Спасибо, — запыхавшись сказала хозяйка, — Поминать принято молча. Не устраивайте мне здесь балаган, ясно? А то не лучше Крета, тьфу, — строго добавила она и ушла на кухню. Народ притих и уселся.

Часто говорили, что каждая дорога в Логове вела в столовую. Счастье, горе, азарт и страх неизвестности влекли игнисцев в это место. Голод в последнюю очередь. Особенно в День Памяти.

Уже вечером на основной параллели выстроится колонна и пройдет вдоль дороги к самым воротам пункта, провожая грузовик с письмами погибшим родным. Один за другим они из каждого пункта соберутся на центральных холмах. Связовые, которым доверят везти столь ценный груз, разведут высокие костры в знак нерушимой пламенной силы Игнис и предадут огню горем и печалью истерзанные листы бумаги. И тогда, может быть, звезды передадут Создателю, как ничтожны силы его подопечных, но как велико их горе о совершенном.

Однако не все с таким трепетом относились ко дню Памяти. Для некоторых, а возможно и большинства, он был будто искрой от удара пирита. И она сделала свое дело. Прямо как пару минут назад.

— Эй, Атталь, — крепкая ладонь хлопнула Макса по плечу со спины.

— Ренат, дружище! — Макс обнял высокого смуглолицего солдата с черными завитками кудрей, виднеющимися из-под фуражки, — Ты проспорил мне сотню, я же сказал, что не сдохнем.

— Да, но ты все равно похож на мертвеца, так что не получишь от меня ни одного пека [пэка], — Ренат сдержанно улыбнулся и приветственно пожал руки девушкам, — Выглядите чудесно. По сравнению с этим оболтусом.

Тревожные мысли рассеялись. Да и чего переживать, ведь Бротлэнду это уже не поможет. Оставалось только радоваться тому, что сами еще целы.

Елена слабо улыбнулась в ответ на напускное возмущение Макса и пожала плечами.

— Лесть не твое, Ренат. Хотя Валерия всегда выглядит в худшем случае неплохо. Рада тебя видеть.

Валерия смущенно потупила взгляд и заправила локон отросшей челки за ухо.

— Пойдем, Валерия, не будем мешать долгожданному воссоединению, — Елена повела ее за собой.

Макс закинул ноги на стол и шумно отхлебнул еще не тронутый пенный напиток. Ренат возмущенно шикнул и щелкнул Макса по затылку.

— Угощайся, хотя ты и не спрашивал.

— А, ну! Ноги со стола! Солдатье, тьфу, — послышалось с кухни. Макс тут же сел ровно и пригнулся, как пойманный подросток, а Ренат прокашлялся в кулак, маскируя смех.

— Рядом с тобой взорвалась бомба, а ты боишься тетку с поварешкой, — ухмыльнулся он, а потом виновато отвел взгляд, заметив как дрогнули запястья друга.

Все реагировали так. Кому руку оторвало, а кому сломало психику. Но и те и другие одинаково считали, что лучшие бомбы – это те, что бьют насмерть. В таком случае их жертву никогда не спишут со счетов. Ренат взглянул на бородатого, которого выкинули-таки на улицу.

— Пошел нахрен, некондишка! — расхохотались ему вслед лысоголовые солдаты у высокого стола.

Ренат почесал в ухе.

— Хочешь спросить про руки? Валяй, мне уже все равно, — Макс облокотился на стол и посмотрел в сторону кричавших солдат, к сожалению, узнавая эти голые затылки.

— Хотел узнать, как прошла вторая операция в позиции сапера, — соврал Ренат, кивая в такт своим словам.

Макс подхватил беседу довольно быстро, не вдаваясь в засекреченные подробности, стараясь отвлечься. Он невероятно скучал по дому, по душной столовой, по колким замечаниям Рената, но не по своре Лютера Края, раздражающе гогочущей во всю глотку. “Некондишка”, “брак”, “сыкунович” — их сочинения.

Ренат всегда махал на них рукой: “Тоже мне лейтенанты”. Ему легко было говорить, ведь не на нем отыгрывались командиры.

Валерия смотрела с жалостью. Макс непроизвольно нашел глазами сестру, она тараторила что-то без умолку, накручивая локон на палец. Юное дарование, как сказал бы дед, которое заслужило своими стараниями репутацию самой аккуратной и доброй медсестры в больнице. Она сочувствовала всем без разбора. Но разве Макс какой-то больной? Безрукий? Он заслужил жалости?

Сердце ухнуло, когда Макс случайно встретился взглядом с Еленой, он поджал губу и тут же отвернулся к Ренату, которого практически не слушал, и положил руки на колени. Он словно чувствовал, что Елена смотрит. “Никогда не возьму тебя в отряд,” — загудело в голове. Вот, кто точно не был знаком с жалостью. Наверное, поэтому рядом с ней он не чувствовал себя “некондишкой”, но было одно “но”. Елена не говорила, но Макс всегда это чувствовал. Это было хуже унижений, хуже жалости. Это было разочарование.

Было ли это справедливое чувство? Да. Но если поводов недостаточно, то, когда Елена узнает, что на самом деле тревожило Макса все это время, разочарование точно станет оправданным. Если только… Макс не сможет переиграть все в свою пользу.

Рядом кто-то говорил о войне и спорил о том, как ее следовало бы закончить. Закончить, вот именно! Раз и навсегда!

Макс сжал кулак, скопище мыслей будоражило скомканные чувства, которые вместе собирались во что-то необъяснимое. То, от чего каменели мышцы и поднималась температура.

— Мы давно должны пойти в наступление и покончить с этим, — с соседнего стола донеслось яростное шипение, которое слово в слово отозвалось в голове.

Это было громкое уверенное несогласие.

Этой войне точно есть решение, просто главы предпочитают его не замечать! И Макс точно знал, что и зачем, он сделал. Столовая вдруг исчезла, и перед глазами, как в тумане, показалось взрытое поле.

Он видел картины перестрелок, представлял, как падают под пулями целые роты прямо на его глазах, а он бежит напролом с ручной гранатой, которую метко бросает прямо во вражеский блиндаж. Макса откидывает взрывом, он откашливается от песка и пыли, приходит в себя и видит белый флаг на вражеской стороне. И тело короля Крета в его, несомненно, белом кителе, залитом кровью, вырывающейся из раны где-то в боку.

Макс чувствовал, как в груди и шее до удушья, до боли пульсировало сердце так, будто легкие отвергали кислород. Пальцы крепко сжались в замок сами собой. Макс сделал три коротких рваных вдоха носом.

Перед глазами все еще развевался белый флаг врага. Вдохнуть не получалось. И как бы Макс ни старался, он все равно не мог перестать видеть, что его тоже пронзило осколком. Прямо в шею.

Компания у барной стойки вновь разразилась хохотом, от чего мрак перед глазами рассеялся, и Макс вновь прислушался к разговору.

— Поперек горла уже эти “командиры,” вторую неделю бухают без продыху. Как бы им щас… — Ренат резко сжал кулак, а потом толкнул Макса локтем, — А ты чего в облаках витаешь? Неделя на голых камнях сделала свое дело. На, — он положил фуражку, а внутрь — купюру в сто пек, и извлек из кармана потрепанную колоду карт.

— Думаешь, я устал, поэтому будет легче развести меня на деньги? — Макс поднял одну бровь и добавил ставку.

— Знаешь, что я в тебе больше всего ценю? Проницательность, друг мой, про-ни-ца-тель-ность, – Ренат широко улыбнулся, от чего искривился белый штрих шрама на щеке, — Заработаю твоими силами на новые берцы.

— А со старыми что не так? — Макс удивленно вскинул брови.

— Кхм, когда Ной, сосед мой, тоже из Рехета парень, погиб, я его берцы взял. А сейчас уже и им хана. Считай, многолетний пробег измотал.

— Видимо, и в гарнизоне проблемы, раз новые не выдадут. Но, — Макс наклонился ближе к Ренату, — Я думаю, это скоро закончится.

– Когда ты стал одним из тех фанатиков, которые каждый год войны называют последним?

– У меня кое-что есть, – еще тише сказал Макс подмигнув другу, который теперь уже очень внимательно слушал его, чуть наклонившись вперед.

Макс осмотрелся по сторонам, убедившись, что никого не было рядом. Вокруг их стола будто образовался вакуум, тогда как за спинами шумно гоготали солдаты, и все еще спорила о результатах войны компания за длинным столом. Радио вновь призвало рабочих в ангар откуда-то из угла. И тогда Макс набрал воздух.

– Кажется, я совершенно случайно пронес ядро сбитого дрона через пропускной пункт, – шепотом протараторил он. В его глазах сверкнул дикий восторг.

Ренат резко положил руку на плечо Макса и встряхнул его.

– Просто скажи, что ты пошутил, брат. То есть нет, лучше заткнись.

– Да-да, – довольный собой Макс убрал руку друга с плеча, – Я разобрал его на детали и запаковал вместе с осколками бомбы.

Держать в себе воспоминания о том, как ловко он вскрыл пробитую пулей обшивку дрона, как наугад вырвал и разобрал по пакетам внутренности робота, как спокойно пронес их через пропускной пункт, было невозможно тяжело и страшно. Но еще тяжелее было не рассказать никому о том, как умно он придумал влезть в память дрона и выгрузить из него все данные, которые только возможно. И это станет причиной либо смерти, либо вознесения.

– Да ты просто самоубийца. Не зря говорят, что разведчики все башкой двинутые, – пробормотал Ренат, гуляя взглядом вокруг и кусая иссохшую нижнюю губу, – И что дальше, а?

Макс вздрогнул от неожиданности.

Прямо перед ними с шумом брякнулись тарелки, в каждой из которых ароматно дымилась вареная картошка, посыпанная крупной солью, а на краю теснились кусочки теплого черного хлеба, чем-то намазанные. Хозяйка вытерла руки об фартук.

— Это не нам, — сразу признался Ренат, отрицательно покачав головой. Но оторвать еще более шокированного взгляда от еды у него не получилось.

— Это ваши подружки просили вам передать, — по-доброму улыбаясь, пояснила женщина, — Чтобы не захмелели.

Макс сразу обернулся за спину и улыбнулся Елене и Валерии, которые сидели за самым дальним столом.

— Потом обсудим, — проговорил Ренат, провожая взглядом хозяйку, — Без лишних ушей.

Оба руками схватились за картошку и тут же обожглись, а потом почти синхронно начали дуть на пальцы.

— Вот балда, — Валерия заплела волосы в низкий хвост, открывая аккуратные, слегка выступающие уши.

— Для меня ему все еще десять лет, — Елена тепло улыбнулась, покручивая в левой руке спасительную скрутку. Ее волосы завились мелкими кудрями от влажности, из-за чего стали еще короче.

Валерия вдруг поежилась, изучила взглядом деревянный потолок и, наконец, протараторила:

— Кстати, о нем. Максимилиан, ничего не сказал, но я вижу, что он очень волнуется за то, что устроил тогда у костра.

— Это его переживания или твои? — Елена прищурилась. Валерия не нашла, что на это ответить, поэтому просто пожала плечами, — Пусть сам скажет все, что думает, если хочет.

— Я просто не хочу, чтобы вы были в обиде друг на друга. И мы тоже.

— В обиде? — Елена улыбнулась. Певучий голос Валерии был полон переживаний, а брови по-детски собрались домиком, — Делать мне больше нечего.

— Тогда почему утром ты…

Елена глубоко вдохнула едкий дым и выпустила его в потолок, скрестив руки на груди.

— Потому что это моя работа. Ты позволишь больному в бреду расковырять свою рану? — в ответ на молчание, Елена кивнула и вскинула брови, — Никто не имеет право валять дурака на задании, пусть даже это мой брат. Если бы я продолжила его выгораживать, то подставила бы саму себя, а он и так с этим прекрасно справляется. Ему, знаешь ли, нужно научиться быть самому по себе.

Валерия посмотрела в пол. Казалось, она ожидала совсем не такого ответа. С соседнего стола донеслись всхлипы: “В Бротлэнде живет моя подруга. Она до сих пор не прислала письма. Поскорее бы она получила разрешение переехать сюда, к нам.” Обе девушки с болью переглянулись, Елена шумно выдохнула и встала.

— В горле пересохло.

Она торопливо затянулась в последний раз, затушила скрутку в старую консервную банку и быстро направилась к кухне. Голова раскалывалась, хоть больше и не тошнило от желания покурить. Елена бросила взгляд на Макса: они с Ренатом многозначительно переглядывались, наклонившись над столом, и совершенно не обращали внимания на окружение.

Вдруг девушка врезалась в кого-то спереди и поспешила извиниться. А когда она подняла голову, на нее уставился недружелюбный взгляд лысоголового солдата.

— А, малышка Леман? Вернулась все-таки. Давно не виделись!

Елену обдало перегаром так, что она зажмурилась и задержала дыхание.

— Еще бы столько же тебя не видеть, рядовой Край, — подчеркнула она. Лютер Край, здоровенный солдат, в растянутой майке и с руками, исполосованными шрамами возвышался над ней на две головы.

— Командир Край.

— Тогда веди себя как командир. Дай пройти, не до тебя сейчас, — она шагнула в сторону, но Край снова загородил ей дорогу.

— Наслышан уже о твоих успехах! Без документов ты теперь гражданская, — он рассмеялся. Один из лысоголовых выплюнул пару оскорблений, но затих, как только Лютер поднял ладонь и растянул на лице самодовольную улыбку.

Елена увидела краем глаза, как за соседними столами начали оборачиваться и перешептываться. Она поджала губы и закрыла глаза. Голова раскалывалась, раздражение встало комом в горле.

— Отвали, — тихо, но твердо бросила Елена, посмотрев ему в глаза.

— Смелая слишком так со мной базарить.

— А не ты ли хвалил меня за это когда-то?

— Да, а потом понял, что смелые первыми дохнут, — Лютер ухмыльнулся. Его стеклянные глаза сверкнули, — Настоящему мужику не западло признавать ошибки.

За его спиной загоготали, и Елена снова закатила глаза.

— А-а, так значит, боевой дух для тебя больше ничего не стоит?

— Там, — Лютер указал пальцем в неопределенном направлении, — Важно то, чей приказ выполнять.

— Тогда следи за собой. А то однажды твои приказы перестанут выполнять.

На лбу Лютера вздулась вена, улыбка дрогнула.

Он схватил Елену за воротник и притянул к себе, на его красной от алкоголя физиономии не было и следа веселья.

Елена уперлась ногами в пол и сжала кулаки. Он сейчас был опаснее пистолета, от оружия хотя бы знаешь, чего ожидать. Елена стиснула зубы, подавляя желание плюнуть ему в лицо.

— Убери руки.

— Лютер, да брось ты это, — неуверенно сказал один из товарищей, но не сдвинулся с места.— А то что, а?

— Отошел, — сказал Макс. Лютер обернулся.

— Пришел подружку защищать, некондишка?

— Эй, командир, на поле боя так выпендриваться будешь, — хмуро произнес Ренат. Он отвел Елену за локоть и заслонил ее собой. — А вы своего пса на привязи держите. Командиры, — он сплюнул и уверенно вздернул подбородок.

За их спинами стояли обеспокоенная хозяйка, Валерия и несколько скучающих зевак. Даже компания за большим столом увлеченно наблюдала за происходящим.

Друзья Лютера напряглись, кое-кто бросил парочку ругательств, но никто не осмелился вмешаться без разрешения.

Ренат неторопливо закатал рукава.

— Не думай, что я не смогу вывернуть тебе пасть.

— Ренат, — одернул его Макс.

— Тихо! — мягкий голос хозяйки перекрыл шум. Она прошла вперед, уперев руки в бока. — Если у вас есть время на ругань, значит, нет дела. Я вам его быстро найду, — строго отчитала хозяйка.

— Им-то точно дело не помешает, — добавил Ренат.

— Проваливай. Или будешь позориться дракой с девушкой и некондишкой? — ухмыльнулся Макс, указав на Лютера подбородком.

Лютер угрюмо взглянул на Елену сверху вниз.

— Посмотрим, кто встанет за тебя, когда рядом не будет семейки, — он толкнул Макса плечом и направился к выходу. Лютер взмахнул рукой, и солдаты двинулись следом — все как один.

Чуть погодя Макс и Елена вышли из обшарпанной двери столовой, следом за ними Ренат и Валерия. Рядом со входом стоял ящик, из-под крышки которого торчал край противогаза, над ним на крючках висели керосиновые лампы “летучие мыши”, а также лопаты и несколько комплектов химзащиты.

— Что это было вообще? Лютер Край, снизошел с поста командира отделения, чтобы подраться с девушкой? — выдавил Макс, держась за живот. Он так жалел, что не мог это запечатлеть, чтобы потом пересматривать момент много раз.

— Я помню его еще тощим пацаном. На него дунь, он и упадет, — ухмыльнулась Елена. От воспоминаний карие глаза вспыхнули огоньком озорства, — Сейчас, чтобы уложить этого кабана, нужно хотя бы быть вдвое выше.

Елена вновь достала скрутку и стала хлопать по карманам в поисках спичек.

— Раз так, зачем ты полезла с ним в спор? — хмуро спросил Ренат, подав девушке спичечный коробок.

— Да он сам начал, Лютер эгоист и выпендрежник, — Елена чиркнула спичкой по коробку и подкурила скрутку, а потом с наслаждением наполнила легкие горьким дымом, — Ему просто в лицо сказать боятся. А мне за это не жалко получить пару синяков.

— И все равно! Будь осторожна, — пролепетала Валерия.

— Никогда еще не видел, чтобы эта просьба кем-то выполнялась, особенно разведчиком, — покачал головой Ренат, — Эй, Атталь, мы здесь расходимся.

— Да. Расходимся с девчонками, — Макс подмигнул Ренату, — Слышал, звали рабочих в ангар?

Парни поторопились в сторону узкой улочки, ведущей к казармам, вызвав удивление своим рвением к работе в день после возвращения домой.

Разошлись. И вместе со смехом испарилась и легкость, оставив после себя тягучее волнение. Оно встало в горле комом одновременно с тем, как участилось дыхание, и каждый шорох отзывался в голове приказом остановиться. Казалось, что прохожие смотрят прямо на Макса и точно знают, что у него за пазухой, что они точно запомнили его лицо.

Наверное, Ренат ощущал то же самое, потому что молчал и озирался по сторонам. Спрашивать он не решался, и до самой развилки они оба так ничего и не сказали. Только кивнули молча друг другу на прощание.

Макс спустился по широкой параллели к огромным деревянным ангарам и складам и задержался успокоить дыхание. Периметр был огражден высоким забором под напряжением, в центре ровным квадратом вырисовывалась площадка, достаточно широкая для того, чтобы расположить там несколько единиц техники. На ней стояли грузовые автомобили.

Ворота ангара были открыты. Внутри стояла бронированная машина с гусеничными колесами, станки и верстаки, но ни одного техника не было видно.

Макс бросил недоверчивый взгляд в сторону пристройки. Программистов из лаборатории тоже не было видно.

— Еще спасибо скажут, — буркнул он себе под нос.

— Давай резче, малец, встал тут в проходе.

Макс вздрогнул от неожиданности и шмыгнул внутрь, пропуская своего наставника, Андрэ, широкоплечего, черноволосого мужчину, с повязкой на правом глазу. Он подтолкнул Макса в глубь ангара, и тогда стало слышно, что внутри, как на зло, что-то происходит.

В конце зала на длинных скамьях, поставленных друг за другом, сидели мужчины в комбинезонах, некоторые в касках, взрослые и молодые, и мальчишки лет четырнадцати в первых рядах. Почти все, как и Андрэ отличались очевидным недостатком конечностей или хромотой. За их спинами играли блики света, слышался четкий голос из динамиков. Наконец, Макс различил источник света: завороженные рабочие сверлили взглядом цветной экран. С него обращались главы пунктов.

Макс сел и погрузился в слух, чуть приоткрыв рот, кажется, вещание началось несколько раньше.

— …Быть преданными, — вещал с экрана лидер семнадцатого пункта, — Нашему дому, нашим семьям — Вот в чем действительно кроется сила. Мы знаем, что народ Игнис беспокоит молчание. И именно сейчас Восточный Крет совершает очередные попытки разобщить нас не силой, но сомнением. Цель врага — заставить нас сомневаться в собственных ценностях и сдать позиции, подчиниться.