Вторая партия. Пауза на четыре такта

– Вы играете? – спросила Варвара.

– Играл.

– А теперь?

– Теперь настраиваю.

– Это тоже музыка.

– Нет, – сказал он. – Это ремесло. Музыка там, где ты не знаешь, что дальше. А здесь я знаю всегда.

Он подхватил сумку с инструментами и, прежде чем она успела ответить, добавил совсем тихо:

– Рояль хороший. Но он давно не играл по-настоящему. Здесь им пользуются двадцать дней в году. Сегодня он будет звучать. Эдуард Львович слышит.

Он произнёс последнее слово очень ровно. Но на слове «слышит» что-то в голосе дрогнуло, коротко, едва уловимо, как дрожит струна, к которой прикоснулся ветер. Потом он пошёл к выходу, сутулый, лёгкий, неслышный, и скрылся за дверью.

– Бедный мальчик, – сказал Лавров очень тихо, глядя ему вслед. – Был гений. А потом... – Он не договорил. – Идёмте, Варвара Сергеевна. Скоро начнётся.

Открытие фестиваля прошло без Бельского.

Он опоздал, как опаздывали все люди, умеющие обставлять свои появления. Когда в зале погасили люстры и на сцену, под красный бархат, вышли двадцать оркестрантов с тёмными лицами, а потом долговязый подросток в белой рубашке сел за рояль, а потом дети из хора спели что-то про зиму высокими бесцветными голосами, а Громов, вспотевший, в чёрном пиджаке, поднялся на помост и сказал речь, в которой три раза повторил слова «наша усадьба» и дважды «наш уважаемый председатель», на четвёртом ряду всё ещё пустовало кресло. Варвара сидела в первом, между Лавровым и Резниковым, слушала, не слыша, и думала о том, что кресло это надо бы убрать или хотя бы чем-нибудь заложить, потому что в пустоте его было что-то живое, и оно мешало.

Лидия стояла сбоку, у стены, прямая, неподвижная, с блокнотом в левой руке и карандашом в правой. Она записывала не речь и не музыку, а что-то своё, короткими строчками. Один раз Варвара поймала её взгляд: серые глаза скользнули по залу, по лицам, по креслам, остановились на пустом месте в четвёртом ряду и пошли дальше. И карандаш всё стучал по обложке: раз, раз, раз.

Он вошёл в Белый зал в семь сорок две. Варвара не слышала шагов, потому что в этот момент подросток за роялем играл Шопена, но услышала движение: волну, прошедшую по рядам, шорох, как перед грозой, когда у людей одновременно чуть выпрямляются спины. Она оглянулась. В дверях, на пороге, стоял высокий худой мужчина лет шестидесяти семи, в чёрном бархатном пиджаке, белой рубашке без галстука и длинном белом шёлковом шарфе, свободно переброшенном через плечо. Волосы у него были длинные, серебряные, зачёсанные назад, над высоким лбом, лицо узкое, породистое, с тонким носом, и золотая оправа очков блестела в свете настенных бра. Он стоял, не торопясь, чуть наклонив голову, и слушал, а потом, не сказав ни слова, прошёл по проходу к своему месту и сел так тихо, что ни один стул не скрипнул.

Подросток закончил. В зале хлопнули. Бельский не хлопнул. Он просто чуть улыбнулся, одним уголком рта, и поправил на колене складку брюк, и мальчик на сцене, поклонившись, посмотрел именно на него, а не в зал, и в его глазах стояло такое ожидание, что Варваре стало неловко.

Ужин накрыли в том же зале. Помощники Громова сдвинули стулья, раскатали вдоль стен белые скатерти, расставили длинные столы под сверкающими люстрами, и за час огромная комната, где только что слушали Шопена, превратилась в что-то вроде деревенской свадьбы: гул, звон посуды, запах горячего хлеба и жареного лука, десятки голосов. За главным столом, у самой сцены, усадили жюри и приглашённых: рядом с Громовым, на высоком стуле, Бельский; справа от него Резников и Лавров; слева Инга Борисовна с Настей, которых Громов посадил рядом «из особого уважения»; а Варвару, как новенькую, разместили напротив, лицом к председателю, между Лавровым и пустым стулом, на котором к началу ужина никто не сидел. На другом конце стола, скромно, у самого края, на отдельной табуретке, как человек, которого пригласили из вежливости и ждут, что он скоро уйдёт, примостился Тарас.

Лидия не села. Она стояла за спиной Громова, чуть сбоку, как стоят хорошие метрдотели, и время от времени тихо что-то говорила официанткам, указывая карандашом то на один стол, то на другой.

Подали холодец, груздей в сметане, солёные огурцы, нарезанную тонкими ломтями сёмгу, запечённую картошку в мундире, судака, фаршированного грибами, пироги с рыбой и капустой. Варвара ела и слушала. Она всегда слушала, пока ела, и теперь, в этом гуле, пыталась разобрать, о чём говорят вокруг. Резников рассказывал Громову какую-то смешную историю про оркестр в Белграде и размахивал вилкой. Инга Борисовна, чуть наклонившись, что-то шептала Бельскому, который кивал, не глядя на неё, и крутил в тонких длинных пальцах бокал. Лавров ел молча, по-детски сосредоточенно, и когда Варвара передала ему блюдо с грибами, тихо сказал: «Благодарю, Варвара Сергеевна, вы очень любезны». Настя доела картошку и теперь тихонько барабанила пальцами по скатерти, и Варвара с изумлением услышала в этом барабане уверенный, быстрый, виртуозный пассаж из Шопена, сыгранный на дереве.

А Бельский ел мало. Он ел так, как едят люди, для которых обед не удовольствие, а повинность: отрезал крошечный кусочек, жевал долго, запивал водой, смотрел по сторонам. Взгляд у него был внимательный, с едва заметным оттенком скуки. Он смотрел на лица, и лица, на которых он останавливался, менялись: кто-то быстро опускал глаза, кто-то, наоборот, ярче улыбался. Когда его взгляд скользнул по Варваре, она не отвела глаз. Он задержался на ней чуть дольше, чем на остальных, и в нём мелькнуло что-то, чего она не поняла, не любопытство и не неприязнь, а профессиональный интерес, как у врача, который заметил на снимке нечто, о чём ещё рано говорить.

В десять минут девятого он отложил вилку, промокнул губы салфеткой и произнёс негромко, не поднимая голоса:

– Друзья мои.

И зал стих. Не сразу, а волной, от стола к столу, как стихает вода, когда в неё падает камень. Замерли вилки, оборвались разговоры. Бельский подождал, пока тишина осядет, и в этом ожидании чувствовалось умение, отработанное десятилетиями.

– Прежде чем мы начнём нашу работу, – сказал он ровным, бархатным голосом, чуть растягивая гласные, – позвольте мне представить нового члена жюри. Ольга Марковна, как вы знаете, слегла, и мы глубоко сожалеем. На её место приглашена Варвара Миронова. Известная альтистка в тени.

Он улыбнулся ей. Тепло, почти нежно.

– Не в обиду, – продолжил он. – В тени, как известно, прохладнее, и гораздо лучше слышно. Мы все, в сущности, давно хотели услышать, что скажет человек, привыкший молчать. Тем более что ему, как я слышал, было что слушать. Аркадий Соколовский был очень громким музыкантом, а громкие музыканты, как правило, лучше всего слышны тем, кто сидит рядом.

В зале не стало тихо. В зале стало пусто. Это было совсем другое: звук исчез, и остался только гул в ушах, и чей-то далёкий вздох, и треск поленьев в камине у стены. Варвара почувствовала, как кровь бросилась ей в лицо, горячо и сразу, до корней волос, а потом так же быстро отхлынула. Она сидела, положив руки на колени, и смотрела на Бельского, а он смотрел на неё с той самой тёплой, чуть печальной улыбкой, какой улыбаются люди, сказавшие что-то очень доброе и совершенно убийственное.

Тишину нарушали мелкие звуки. Тихо звякнула ложечка о стакан где-то в дальнем конце зала. Скрипнул стул. Громов прокашлялся. Лавров рядом с ней сжал её колено под столом, коротко, ободряюще, как сжимают руку человеку, садящемуся на трудный экзамен. Резников, до этой минуты смеявшийся, перестал и поставил бокал. Инга Борисовна наклонилась к Насте и что-то прошептала, но девушка не пошевелилась, а смотрела в тарелку. И над всем этим, прямо за спиной Громова, у стены, ровно, как метроном, продолжал постукивать карандаш: раз, раз, раз. Варвара слышала его так отчётливо, будто он стучал внутри её головы.

Она подождала. Это умение пришло к ней не сразу, она училась ему пятнадцать лет за Аркадием: если тебя ударили словом, не отвечай сразу, дай удару осесть, и тогда ты услышишь, что в нём было на самом деле. В словах Бельского было много. Была вежливость, подчёркнутая до яда. Было умение, с которым он назвал её «известной» и тут же «в тени». Было упоминание Аркадия: нарочное, точное, как укол в нужное место. Но под всем этим, под красивой оболочкой, она расслышала что-то другое, неожиданное: удовольствие. Не злое, не мстительное, а чистое, почти детское удовольствие человека, который любит, когда его слушают.

– Благодарю, Эдуард Львович, – сказала она спокойно.

Голос у неё не дрогнул. Она сама удивилась.

– Вы правы: в тени лучше слышно. Особенно тех, кто говорит громко. Я надеюсь, что за эти дни мы с вами услышим много интересного.

Наступила секунда тишины, а потом Бельский засмеялся. Беззвучно, одними плечами, закинув голову, и серебряные волосы упали ему на воротник.

– Браво, – сказал он негромко. – Она нам подходит.

Он поднял бокал. И тогда зал выдохнул. Загудел, зашуршал, заговорил десятками голосов, как будто кто-то снова открыл дверь, и Громов, красный, вспотевший, торопливо наполнил бокалы и начал говорить про озеро, про лёд, про каток. Инга Борисовна рассмеялась слишком громко. Резников взял вилку и отрезал от судака огромный кусок, как будто собирался сражаться с ним, и в этом движении было что-то яростное.

Но Бельский, поставив бокал, не успокоился. Он повернул голову к Резникову и сказал мягко, почти ласково:

– Дмитрий. Я, кстати, вспоминал вчера ваш дебют. Двадцать лет прошло. Я помню, как вы стояли у пульта, такой молодой, очень красивый, и дирижировали Брамса так, как будто это не музыка, а обещание. Это было очень трогательно.

– Благодарю, – сказал Резников.

Ямочки на щеках у него исчезли. Он смотрел на Бельского прямо, весело, чуть щурясь, и только пальцы, лежавшие на скатерти, сжались так, что побелели костяшки.

– А вы, Всеволод Николаевич, – продолжил Бельский, повернувшись к Лаврову. – Я слышал, у вас новая вещь?

– Да. Симфония.

– Прекрасно. Она, надеюсь, по-прежнему ждёт исполнителя?

Лавров промолчал. Рука, державшая вилку, дрогнула, и на скатерть упал кусочек гриба. Он поднял его двумя пальцами и положил на край тарелки так аккуратно, будто от этого зависела его жизнь.

Бельский переводил взгляд от одного к другому, не торопясь, ласково, как садовник, перебирающий в корзине спелые плоды. Потом посмотрел на Инга Борисовну, на её дочь, на Громова, на край стола, где сидел Тарас, неподвижный, с опущенными глазами, и на секунду, всего на секунду, задержался на нём. Тарас не поднял головы. Но Варвара увидела, как у него дёрнулся угол рта, и как рука, лежавшая на колене, сжалась в кулак и тут же разжалась.

– Ну что ж, – сказал Бельский, откинувшись на спинку стула. – Мы собрались, чтобы слушать. Давайте слушать. Я очень надеюсь, друзья, что в этот раз нам повезёт, и в нашей скромной компании найдётся хоть кто-то, достойный внимания.

И принялся за ужин.

Тут в люстрах мигнул свет. Один раз, коротко, как моргает человек, который что-то вспомнил, и все три люстры качнулись и снова засияли ровно. За окнами, за плотными белыми шторами, взвыл ветер, высоко и протяжно, и в большой комнате на секунду повисло то особое ожидание, которое бывает перед первыми раскатами грома. «Началось», – сказал кто-то. «Циклон», – ответил кто-то другой. Громов вскочил и бросился в коридор, и Варвара услышала его голос: «Игнат Прохорович! Генератор проверьте!»

Лидия, стоявшая у стены, не шевельнулась. Карандаш не перестал стучать.

После ужина Варвара не вышла в холл. Ей хотелось тишины, и она пошла к себе, по длинному коридору второго этажа, мимо дверей с дощечками, за которыми слышались голоса, смех, приглушённая музыка, мимо портретов, на которых сердитые Журавлёвы провожали её сердитыми глазами. Ветер выл за окнами всё громче, и в старом доме что-то поскрипывало, потрескивало и вздыхало, как вздыхает во сне большое животное. На лестничной площадке ей встретился Лавров, который шёл, держась за перила, с тяжёлой папкой под мышкой, и они остановились.

– Не расстраивайтесь, – сказал он. – Он такой с каждым. Он двадцать лет так.

– Я не расстроена.

– Правда?

– Нет, – сказала Варвара. – Мне просто странно. Он сказал это так... красиво. Я ждала, что мне станет больно, а мне почему-то стало интересно.

Лавров посмотрел на неё внимательно, поверх очков.

– Вот поэтому Ольга Марковна и прислала вас, – сказал он. – Спокойной ночи, Варвара Сергеевна.

– Спокойной ночи.

Её комната встретила теплом и запахом берёзового дыма. Игнат Прохорович, видимо, заходил, пока она ужинала: в камине горел новый огонь, ровный, высокий, и на тумбочке стоял кувшин с горячим чаем и тарелка с пряниками. Она сняла туфли, села в кресло, подтянув ноги под плед, и некоторое время просто смотрела на огонь, не думая ни о чём. Потом достала телефон.

Экран показал: «Нет сети». Она поднесла его к окну, подержала над подоконником, у самой рамы, подняла над головой. Ничего. Она вспомнила Лидию: «Телефон здесь ловит только на башне, около шести вечера». Был одиннадцатый час. Она подумала, что надо подняться на башню, но представила себе узкую лестницу, холодный чердак, ветер, и поняла, что не пойдёт. Не сейчас. Завтра. В шесть.

Но написать можно было и сейчас.

Она открыла сообщения, нашла контакт без фотографии, подписанный «Н. Р.», и некоторое время смотрела на пустое поле ввода. Все слова, которые приходили в голову, были слишком большие. «Скучаю» звучало, как ложь, потому что прошло всего двенадцать часов, и как правда, потому что ей казалось, что прошло двенадцать дней. «Как труба?» было глупо. «Тут жюри» было глупо ещё больше. Она написала и стёрла три варианта. Потом, вздохнув, вывела четыре слова, без заглавных и знаков препинания, так, как пишут людям, которые умеют читать между строк:

«Доехала. Тут ёлка»

Нажала «отправить».

Экран мигнул, и под сообщением закрутилось маленькое колесико: ждёт, ждёт, ждёт. Через минуту оно остановилось, и рядом с серой пузырьком появился красный восклицательный знак: «Не доставлено». Она посмотрела на него. Подумала: надо перезвонить, нет, надо перенаправить. Но не стала. Просто оставила его так, на экране, в красной рамочке, нераспечатанным: сообщение, которое никуда не ушло и которое тем не менее было написано. Ей показалось, что так даже лучше. Он получит его, когда получит. Может быть, завтра в шесть, может быть, через пять дней. А она всё это время будет знать, что оно уже есть.

Она положила телефон на тумбочку экраном вниз.

Часы на стене, старинные, с чёрным циферблатом и золотыми стрелками, показывали без пяти одиннадцать. Дом затих. Голоса за дверью умолкли, музыка кончилась, только ветер выл в трубе, и дрова в камине потрескивали ровно, почти ласково. Варвара встала, взяла футляр с кровати, раскрыла его и достала альт. Не играть, просто подержать. Он лёг ей в руки привычной тяжестью, тёплой, живой, чуть шершавой от канифоли. Она провела пальцем по грифу, по струнам, и тихо, на открытом ля, не касаясь смычком, дёрнула струну. Звук получился короткий, чистый, как капля.

Она положила альт обратно в футляр, и взгляд упал на боковой карман.

Молния была застёгнута не до конца, оставляя щель в палец шириной, и в этой щели белел уголок бумаги. Она потянула. Листок вышел в её руку, сложенный вчетверо, тёплый от камина, чуть помятый после двенадцати часов дороги. Она развернула его. Тот же мелкий прямой штурманский почерк, чёрная ручка, ни одной помарки.

«Позвони. Н. Р.»

Она прочла его в третий раз за сутки. В первый раз утром на кухне, в Липовых Горках, в сером рассвете, с тёплым пирожком под полотенцем. Во второй в автобусе, у Серпухова, когда за окном пошёл снег. Сейчас здесь, в чужой комнате, в чужом доме, под вой чужого ветра. И каждый раз слова оставались прежними, и каждый раз они значили чуть-чуть другое. Утром это была просьба. В автобусе обещание. Сейчас, кажется, что-то третье, чему у неё пока не было названия: тихая уверенность, что где-то за четыреста километров отсюда, в доме с кошками и печкой, есть человек, который ждёт, не требуя.

Она вспомнила другие записки. «Хлеб, молоко, яйца. Прости за вчера». Аркадий писал быстро, красиво, с хвостом на последней букве, и все его записки были про него. Про то, что он чувствовал, про то, в чём каялся, про то, чего хотел. Эта была другая. В ней не было ни одного слова о том, кто писал. Только о ней. «Позвони». Как будто главное, что ему нужно, это чтобы она была слышна.

В коридоре раздались шаги.

Она замерла, держа листок. Шаги были лёгкие, ровные, неторопливые, и в них, поверх скрипа половиц, звучало что-то ещё: тонкое, чистое, хрупкое позвякивание фарфора. Кто-то шёл по коридору с подносом. Шаги приблизились, прошли мимо её двери, не замедляясь, и стали удаляться в сторону лестницы, и звяканье утихало вместе с ними, превращаясь в тонкий, почти неслышный звон. Часы на стене показывали одиннадцать ноль-ноль. Минута в минуту. Варвара слушала, пока шаги не растаяли внизу, потом, по привычке, посчитала: сорок секунд от двери до поворота. Ровно, без остановок. Как идёт человек, который ходит этим путём каждый вечер.

«Чай, – подумала она. – Кому-то несут чай». И тут же устыдилась этой мысли: в большом доме с гостями всегда кому-то несут чай. Она сложила листок вчетверо, как он был, и не стала класть обратно в футляр. Подошла к кровати, откинула толстое одеяло и легла, не раздеваясь, в платье, поверх простыни, натянув на себя плед. Огонь в камине ворчал и вздыхал. За окном ветер то стихал, то налетал снова, бросая в стекло горсти сухого снега, и каждая горсть звенела на одной ноте, тонкой и высокой, как колокольчик в магазине на повороте.

Она положила листок под щёку.

Бумага была гладкая, чуть шершавая, пахла дымом и мылом, которым брился он, и чем-то ещё, неуловимым, что она давно перестала различать как запах и стала воспринимать просто как его присутствие. В темноте, под вой ветра, в чужой комнате, с красным восклицательным знаком на экране, который не светился, но продолжал существовать, она вдруг подумала, что, пожалуй, это впервые в жизни не страшно ехать куда-то одной. Потому что одной она не была. И заснула раньше, чем успела додумать до конца.

Глава 3

Утром ветер уже не выл, а свистел. Ровно, деловито, в каждую щель оконной рамы по очереди, как свистит человек, которому предстоит долгая работа и который не собирается торопиться. Варвара проснулась от этого свиста и несколько секунд не могла понять, где она. Над ней был низкий белый потолок с тёмной балкой, рядом на подушке лежал измятый листок, вокруг стоял холод, какой бывает в комнате, где за ночь прогорел камин. Она лежала в платье, поверх одеяла, укрытая пледом, и левая щека у неё затекла и горела, потому что всю ночь на ней лежала сложенная вчетверо бумага. Когда она отлепила листок от кожи, на щеке остался чёткий квадратный отпечаток сгиба, и она потёрла его ладонью, как стирают с лица след от подушки.

На подоконнике изнутри наросла белая бахрома инея, толстая, пушистая, с острыми кристаллами по краям. За стеклом бежал косой сухой снег, не хлопьями, а крупой, и озеро внизу, которое вчера угадывалось тёмной плоскостью, слилось с небом в одну серую пелену, без горизонта и без берега. Она подошла к окну и подышала на стекло, и в протаявшем круге увидела двор: расчищенную дорожку, кусок ограды, чей-то тёмный силуэт, тащивший к крыльцу корзину с дровами. Силуэт согнулся против ветра почти пополам. Из труб усадьбы валил дым, но ветер срывал его и стелил по крыше, так что издали казалось, что дом дымится целиком.

Телефон лежал на тумбочке экраном вниз. Она перевернула его. «Нет сети». Под сообщением «Доехала. Тут ёлка» по-прежнему горел красный восклицательный знак, и ей почему-то стало легче от того, что он никуда не делся: слова остались на месте, как оставляют на столе вещь, которую ещё не решили куда убрать.

Одевалась она медленно, прислушиваясь к дому. Он просыпался по частям: сначала внизу хлопнула дверь, потом где-то в левом крыле зашумела вода, потом по коридору пробежали лёгкие быстрые шаги и чей-то голос, совсем молодой, крикнул «Миша, у тебя смычок!». Чёрные брюки, серый свитер с высоким воротом, тот, в котором она выглядела строже, чем была, волосы в узел. В тёмном стекле окна она осмотрела себя с головы до ног и сказала вслух: «Жюри». Слово прозвучало так странно, что она засмеялась. Потом достала из бокового кармана футляра записку, перечитала, сложила и сунула во внутренний карман свитера, поближе к груди, где её не заметит никто, кроме неё самой.

В девять завтрак, в десять первое прослушивание. Это значилось в расписании, лежавшем на столе, написанном круглым ровным почерком, и под расписанием стояла приписка: «Просьба соблюдать время. Л. О.».

Лестница в то утро скрипела на разные голоса, потому что по ней сверху вниз тянулась живая цепочка: подростки с футлярами, педагоги в вязаных кофтах, чьи-то матери с термосами и нотными папками, и каждый нёс с собой запах: кто мыла, кто канифоли, кто чужих духов. В холле под огромной ёлкой, на которой ещё горели вчерашние свечи, толпился народ, и у подножия лестницы, там, где вчера Варвара не обратила внимания, стоял тёмный дубовый шкаф с сотней маленьких ячеек, и на каждой ячейке блестела медная табличка с фамилией. Почтовый шкаф. У шкафа, за невысоким столиком, на котором стояла плетёная корзина, в той же синей шерстяной юбке и сером кардигане работала Лидия Орлова.

Она не смотрела на людей. Это бросалось в глаза: вокруг шумели, пихались, спрашивали друг у друга, где столовая, а она стояла прямо, чуть наклонив голову, и вынимала из ячеек бумаги, быстро и бесшумно, раскладывая их на стопки по цветам и размерам. Белые конверты с программами, синие с расписанием, жёлтые бланки для жюри. Рука двигалась, как у пианиста, пассаж в пассажем, и карандаш лежал рядом на блокноте и молчал. Варвара остановилась на нижней ступеньке. «Если бы я не слушала, не заметила бы», – подумала она. Секунду, две, пока Лидия вынимала из самых верхних ячеек что-то серое, плотное, одинакового размера, карандаш лежал неподвижно, а потом она положила конверты в корзину, взяла карандаш, и он снова пошёл: раз, раз, раз.

Конверты были серые. Без марок. Варвара видела их краем глаза: семь штук, не больше, прямоугольные, из дешёвой бумаги, на каждом одна печатная строчка с именем.

– Доброе утро, Варвара Сергеевна, – сказала Лидия, не поднимая головы. – Завтрак в Зелёной столовой, налево по коридору. Почту раздаю за столом.

– Спасибо. Откуда вы знаете, что это я? Вы же на меня не смотрели.

– Вы поставили ногу на третью ступеньку, а она у вас скрипнула по-другому, чем у остальных. Я запоминаю шаги.

Она сказала это без тени шутки, так, как говорят о погоде. Варвара не нашла, что ответить. Лидия кивнула в сторону коридора, и в этом кивке было ровно столько вежливости, сколько нужно, чтобы человек ушёл не обиженным.

Зелёная столовая оказалась комнатой с низкими дубовыми балками и обоями цвета тёмного мха, с длинными столами, накрытыми льняными скатертями, и с буфетом у стены, на котором в медных кастрюльках дымились каша, сырники и яичница с копчёным салом. В больших окнах, выходивших на озеро, стояла серая муть, и по подоконникам дул сквозняк, от которого дрожали огоньки свечей в стеклянных колпаках. Народу набилось много, и гул стоял такой, что приходилось наклоняться к соседу, чтобы расслышать. Жюри сидело за столом у окна. Варвара подошла как раз в ту минуту, когда Резников, в сером свитере с закатанными рукавами, поднимал над головой чашку кофе, чтобы показать ей свободное место.

– Сюда! Варвара Сергеевна, я вам стул держу, как верный пёс. Эдуард Львович ещё не спустился, так что можно говорить о нём плохо.

– Я о нём не собираюсь.

– Тем хуже. – Он рассмеялся и отодвинул стул. – У меня с утра приподнятое настроение. Я выспался. В этой усадьбе такие подушки, что хочется умереть счастливым.

Рядом, у самого края, сидел Лавров. Он ел овсянку из большой фаянсовой тарелки, медленно, сосредоточенно, придерживая ложку обеими руками, и, увидев Варвару, поднял глаза и улыбнулся одними мешками под ними. Выглядел он так, как выглядят люди, не спавшие всю ночь и хорошо это скрывающие. Папку свою он поставил рядом на стул, придвинув к себе вплотную, и Варвара заметила, что бечёвка на ней завязана иначе, чем вчера: другим, более сложным узлом.

За соседним столом Инга Борисовна Вольская, в голубом шерстяном костюме и с безупречно уложенными волосами, наливала дочери чай. Настя сидела прямо, как на экзамене, и ела тост по крошечным кусочкам. Тарас Кравец в столовой не появился. Громов, красный и взъерошенный, носился между столами с чайником, пока наконец не плюхнулся на стул рядом с Резниковым и не выдохнул: «Генератор проверил. Игнат Прохорович говорит, что до завтра хватит, а там посмотрим». – «До завтра чего?» – спросил Резников. – «До конца метели». – «Какой метели?» – «Той, которая начнётся к вечеру». – «Вы нас пугаете». – «Я предупреждаю».