Вторая партия. Пауза на четыре такта

– Рада, – сказала Варвара.

– Я так и не поела с утра. – Она вдруг покраснела. – Мам, я говорила, что хочу есть.

– Ты говорила, что не голодна, – сказала Инга Борисовна ровным голосом.

– Я врала.

Лавров снова закашлялся. Серёжа за рулём, не поворачивая головы, прибавил громкость радио, и по салону поплыл какой-то весёлый эстрадный голос, поющий про зиму и про любовь.

Шоссе шло ровно, и снег лежал вдоль обочин такими высокими отвалами, что за ними не видно было ни полей, ни домов, одни серые ломти, сверкавшие на редком солнце, а когда они проезжали деревни, видно было, как из труб поднимаются прямые белые столбы и как дети катаются с горок на пластиковых санках. Под Тверью небо начало темнеть. Не к вечеру, а как-то изнутри, будто кто-то незаметно разбавлял светлое чем-то серым. Серёжа сказал, что видел в интернете: циклон идёт с северо-запада, к тридцатому накроет всю область, а в Валдайском районе обещают сорок сантиметров за двое суток. «Мы проскочим, – добавил он. – Мы его обгоним». Инга Борисовна с сомнением спросила, а если не обгоним. «Тогда будем сидеть в усадьбе, – сказал Серёжа. – Там неплохо. Я возил туда уже четыре раза. Печка, пироги и этот ваш Бельский. Хотя про Бельского я не должен».

Варвара прислонилась лбом к стеклу. Окно было холодное, в мелких каплях, и сквозь них дорога казалась акварелью, в которой кто-то размыл границы. Она вынула из кармана телефон, посмотрела на экран: две палки связи, потом одна, потом ни одной. После Вышнего Волочка трубка окончательно умолкла и превратилась в чёрную пластинку без смысла. Она положила её обратно, достала термос, налила крышку. Чай был сладкий, густой, с мятой и липой, ещё горячий, и от первого глотка внутри разошлось то особое тепло, которое бывает только от вещи, налитой чужой рукой на рассвете.

Лавров обернулся.

– Ольга Марковна пила такой же, – сказал он. – С мятой. В училище, помните, она всегда ходила с алюминиевой кружкой.

– Помню. Вы её знали?

– Мы вместе работали на Всесоюзном радио, в восемьдесят третьем. Я писал музыку к радиоспектаклям, она играла в оркестре. – Он смущённо улыбнулся. – Она однажды при мне назвала дирижёра «любитель в белом галстуке». Тот потом три года не здоровался. А она всегда говорила: «Если человек не умеет слушать, пусть хотя бы молчит».

– Она мне говорила что-то похожее.

– Вот видите.

Он не стал продолжать. Но Варвара вдруг почувствовала, что рядом с этим человеком в измятом пальто ей не нужно ничего объяснять, и что тишина, которая между ними повисла, была из тех редких, что не требуют заполнения. Она подумала о том, что в эту поездку надо взять с собой побольше таких: людей, с которыми можно молчать.

Часам к пяти за окном стало темно по-настоящему. Зимний вечер на севере приходит не постепенно, а сразу, как закрывается дверь, и фары микроавтобуса вырезали из темноты два жёлтых клина, в которых плясали колючие снежинки. Ветер усилился. Автобус вздрагивал на выбоинах, и скрипач на заднем сиденье, проснувшись, сел и уставился перед собой с выражением удивлённого человека, который не помнит, как сюда попал. Девочка с виолончелью сказала ему шёпотом: «Мы на Валдае». «Уже?» – сказал он. «Почти».

Валдай показался огнями, редкими, жёлтыми, как далёкие свечи, и Варвара вдруг ощутила, что сердце у неё забилось быстрее. Город проплыл мимо тёмными крышами и рядами одинаковых магазинчиков, в окнах которых висели на красных лентах валдайские колокольчики: рядами, по размеру, от крошечных, с ноготь, до огромных, с кулак. Ветер раскачивал их, и сквозь стекло автобуса не слышно было ничего, но ей показалось, что она слышит. Тонкий, чуть дребезжащий звон, не весёлый и не грустный, а какой-то далёкий, как зов.

Усадьба стояла в двух километрах за городом, на возвышенности над озером. Они свернули с трассы на узкую дорогу, расчищенную только на одну колею, потом проехали мимо старых, высоких, покрытых снегом сосен, и вдруг, на повороте, в свете фар встало что-то белое и огромное. Серёжа притормозил. Это была берёза. Старая, толстая, в три обхвата, с белым стволом, почти светящимся в темноте, и ветви её, раскидистые, тяжёлые от снега, нависали над воротами, как руки над дверью. Ствол был такой огромный, что рядом с ним высокие кованые створки казались игрушечными. На одной из створок горел фонарь, и в его круге медленно кружились хлопья.

– Она, – сказал Серёжа. – «Белая Берёза». Ей лет сто пятьдесят, говорят. Громов её каждую осень подпирает.

– Подпирает? – спросил Лавров.

– Ствол кирпичом. Чтобы не завалилась.

Они въехали. Аллея, обсаженная липами и освещённая редкими фонарями, вела вверх, к дому, который показался сначала одними огнями, а потом, когда колея вынесла их на площадку, весь целиком, как выходит из тумана большой корабль. Усадьба была деревянная, двухэтажная, с мезонином и тонкой башенкой над крышей, обшитая тёсом и покрашенная в светло-серый, почти белый цвет, так что в темноте она сливалась со снегом и казалась рисунком на листе. Фасад украшал высокий портик с шестью тонкими деревянными колоннами, широкое крыльцо с резным навесом и два ряда больших окон, в которых горел жёлтый свет. Из труб поднимались прямые белые столбы дыма, и над всем этим, над крышей, над башенкой, над тёмным озером, лежащим где-то внизу, стояло низкое небо, готовое вот-вот опуститься.

На крыльце стояли двое.

Первый был коренастый, румяный, с рыжеватой бородой, в тулупе поверх свитера и в серых валенках, с фонарём в одной руке и с варежкой на верёвочке, болтавшейся у запястья. Он спустился по ступенькам широкой развалистой походкой, махнул рукой водителю и, едва автобус остановился, открыл боковую дверь сам. Изнутри ударило теплом и запахом дыма, а следом голосом, густым и радостным, как у деда в красной шапке, у которого вышло долгое ожидание.

– Приехали! Милые мои, дорогие, с дороги! Роман Игоревич, хозяин. Сейчас всех по комнатам, всех накормим. Всеволод Николаевич, вы всё такой же. Инга Борисовна, Настенька, с приездом. А это, должно быть, наша спасительница Варвара Сергеевна. Позвольте помочь.

Он протянул ей руку в варежке, и она, сойдя на снег, почувствовала, что рука эта сильная, тёплая и чуть дрожит. Роман Игоревич Громов был из тех людей, у которых радушие стало второй натурой, причём такой, на которую давно не хватает сил. Под глазами у него лежали тёмные круги, а когда он улыбался, по краям улыбки проступало что-то усталое, как у человека, который сорок раз на дню говорит «всё хорошо».

– Усадьба старая, – говорил он, шагая впереди по расчищенной дорожке и размахивая фонарём. – Тут сквозит, скрипит, печки капризные. Но зато настоящая. Не отель, а дом. Вы сами увидите. Эдуард Львович ещё не приехал, он ночует в Новгороде, будет к вечеру. Резников прибыл утром, он уже репетирует с оркестром. Все остальные здесь. Двадцать участников, двенадцать педагогов, вы, четыре члена жюри и мы, обслуга. Вас, наверное, ждали очень.

– Меня?

– Конечно. Лидия Павловна всё утро о вас говорила.

Вторая фигура стояла на самом верху крыльца, под фонарём, и до сих пор не двигалась. Теперь она шагнула вперёд, и свет упал на неё сверху, отчётливо, как на сцене: невысокая, прямая, тонкая женщина лет сорока шести, в тёмно-синем шерстяном платье с белым воротничком и в длинном сером кардигане до колен. Волосы у неё были тёмные, с проседью, гладко убраны в низкий узел на затылке, лицо узкое, бледное, с тонкими губами и спокойными серыми глазами. Она держала в левой руке толстый чёрный блокнот в кожаной обложке, перехваченный резинкой, а в правой, между пальцев, короткий карандаш.

Варвара смотрела на неё и чувствовала странное, не вполне определённое чувство, как будто в хорошо знакомой комнате переставили один предмет. Лицо этой женщины было совершенно обычным, ничем не примечательным, того типа, который на людях не запоминается: ни красивое, ни некрасивое, ни доброе, ни злое. Но стояла она так, как не стоят обычные секретари: неподвижно, ровно, с расставленными чуть шире плеч ногами, как стоят дирижёры за секунду до вступления. И карандаш в её руке, замеченный Варварой не сразу, чуть-чуть постукивал по обложке блокнота. Раз. Раз. Раз. Через равные промежутки, не нервно, не торопливо, а ровно, как капает вода в хорошо отрегулированном кране.

Варвара поймала себя на том, что считает. Профессиональная привычка: если в комнате есть пульс, она его слышит. Шестьдесят в минуту. Секунда за секундой.

– Варвара Сергеевна, – сказала женщина, и голос её оказался тем самым, с веранды в Липовых Горках: ровным, низким, внятным. – Лидия Орлова. Мы говорили по телефону.

– Я узнала.

– Рада, что вы доехали.

Она не протянула руки, а открыла блокнот и вынула из резинки карандаш. Строчки в нём шли ровные, аккуратные, мелкие, каждая с датой и временем.

– Миронова Варвара Сергеевна. Восемнадцать ноль семь, – прочитала она вслух, записывая. – Комната «Берёзовая». Один чемодан, один инструмент. Завтрак в девять, прослушивания с десяти. Расписание в комнате на столе. Если что-нибудь понадобится, позвоните в колокольчик у двери. Телефон здесь ловит только на башне, на самом верху, в слуховом окне, и то раз в день, около шести вечера. Я предупреждаю всех.

– Спасибо.

– Это моя работа.

Она сказала это так просто, без нажима и без улыбки, что Варвара не нашла, что добавить, кроме того, что вертелось на языке.

– У вас по телефону очень ровный голос, – сказала она. – Как у диктора.

– Я много лет работаю секретарём.

– В жюри?

– В разных местах. – Лидия закрыла блокнот и надела на него резинку. – Простите, мне нужно записать остальных. Роман Игоревич вас проводит.

Она отвернулась. Через секунду уже говорила что-то Лаврову, которого помогал выбраться из автобуса Громов, и Варвара успела заметить, что говорит она тем же голосом, с теми же интонациями, и что Лавров, смущённо улыбаясь, отвечает ей так, как отвечают человеку, которого давно знают и тем не менее ни разу не рассматривали. «Миронова, – подумала она. – А она? Орлова. Больше ничего». Лидия ничего о себе не сказала. Ни где училась, ни где работала, ни откуда родом. В этом не было ничего подозрительного: так ведут себя настоящие секретари. Но Варваре, привыкшей слышать людей, показалось, что в тихом голосе, в ровных паузах, в постукивающем карандаше есть что-то слишком упорядоченное, как в пьесе, сыгранной безупречно, но без единой живой ошибки.

Громов взял чемодан и пошёл вперёд.

Холл был огромный, двусветный, и первое, что Варвара ощутила, ступив на порог, был запах: густой, смолистый, тёплый, пахнущий лесом, воском, дымом и мандариновой коркой. От него у неё на секунду закружилась голова. Потолок уходил куда-то высоко, в тёмные балки, а под ним, посередине, стояла ёлка. Это была не ёлка, а целое дерево, метров шесть, не меньше, с такой пушистой, плотной, тёмно-зелёной кроной, что она, казалось, занимала полхолла. Верхушка её касалась галереи второго этажа, и на ветках висели игрушки, не новые, пластиковые, а старые, ватные и стеклянные: шары с облупившейся краской, снегурочки из папье-маше, золочёные шишки, бумажные гирлянды, стеклянные сосульки с длинными носиками. Между ними горели свечи. Не настоящие, электрические, но с таким мягким дрожащим огоньком, что на секунду казались живыми. На самой макушке сидела звезда, тонкая, старая, из жёлтой жести, чуть кривая.

– Привезли вчера из леса, – сказал Громов, перехватив её взгляд. – Игнат Прохорович с мужиками срубили. До сих пор смола течёт. Мы её каждый год ставим в Большом зале, но в этом году зал занят оркестром, так что на время в холле. Двадцать седьмого украшали всей усадьбой.

Холл был полон людей. Они сидели и стояли группами на широких диванах, на банкетках, на лестнице, прямо на ковре у камина: молодые, в свитерах и джинсах, с футлярами, нотами и чашками чая, и разговаривали все сразу, негромко, с тем особым гулом, какой бывает только там, где одновременно собрались десятки музыкантов. В камине, облицованном тёмным камнем, горел огонь, и перед ним на низкой скамейке сидели трое подростков и слушали, как четвёртый, худой, веснушчатый, тихо что-то наигрывает на гитаре. Из дальней двери слышалось фортепиано: кто-то разыгрывал левую руку, одну и ту же гамму, снова и снова, уверенно и скучно.

Варвара шла за Громовым вверх по широкой деревянной лестнице с резными перилами, и под ногами скрипели ступеньки, и каждая отзывалась по-своему: нижние глубоко и сипло, верхние тонко и сухо. Стены на втором этаже были увешаны старыми портретами в тёмных рамах: мужчина с бакенбардами, женщина в чепце, мальчик в матросском костюме, старик с трубкой. Лица у всех были строгие и скучающие. «Журавлёвы, – сказал Громов. – Первые владельцы. Купцы, лес торговали. Потом тут был санаторий для железнодорожников, потом пионерлагерь, потом ничего, потом я». Он остановился перед дверью в конце коридора, на которой висела дощечка с выжженной надписью: «Берёзовая». Рядом на красной шёлковой ленте покачивался маленький медный колокольчик.

– Вот. Звоните, если что. У нас так принято. – Громов открыл дверь. – Обживайтесь. Печку Игнат Прохорович затопил в четыре, сейчас тёплая.

Комната была большая, светлая, с низким потолком, обшитым белёной вагонкой, с широким окном на два створа и с высокой кроватью, застеленной толстым лоскутным одеялом. В углу, у стены, облицованный кремовыми изразцами, стоял камин, небольшой, уютный, с чугунной решёткой и железными щипцами, и в нём, за стеклянной дверцей, горел ровный оранжевый огонь. Пахло берёзовым дымом. У окна письменный стол с кувшином воды и стопкой бумаги, рядом кресло с высокой спинкой и вязаным пледом, а над столом старая картина: озеро в тумане, лодка, одинокая фигура с удочкой. На тумбочке лежал листок с расписанием, написанным от руки круглым ровным почерком.

– Ужин в двадцать ноль-ноль, в Белом зале, – сказал Громов. – Открытие в девятнадцать. Вам надо отдохнуть. Я пришлю чаю.

– Спасибо, Роман Игоревич.

– Не за что. – Он потоптался на пороге, и снова на лице его, под радушием, мелькнуло что-то трудное, не имеющее отношения к приезду гостей. – Вы только... Варвара Сергеевна. Если Эдуард Львович что-нибудь скажет, не принимайте близко к сердцу. Он такой.

– Какой?

– Блестящий, – сказал Громов. – Очень блестящий.

Он ушёл, и дверь закрылась. Варвара осталась одна в комнате, где потрескивал огонь. Она поставила футляр на кровать, осторожно, как кладут на кровать спящего ребёнка, и несколько минут просто сидела рядом, не раздеваясь, глядя на камин. Усталость навалилась сразу, всей тяжестью: пять часов в автобусе, шесть в минивэне, бессонная ночь, расставание у остановки. Она потёрла лицо ладонями. Потом встала, подошла к окну, отодвинула занавеску.

За стеклом было темно. Очень темно, глубоко и широко, как бывает только над большой водой. Где-то внизу угадывалось озеро: плоское, ровное, чуть светлее неба, с тёмной полосой далёкого берега, а над ним, в разрыве тяжёлых облаков, мерцала одна-единственная звезда. Ветер усиливался. Он гудел в трубе, посвистывал в щелях рамы, шевелил на подоконнике занавеску, и в этом гуле, в этом посвисте слышалась далёкая тревожная нота, ещё не угроза, а только предупреждение. Она задёрнула занавеску.

В дверь постучали, тихо, три раза. Пришёл Игнат Прохорович, истопник, с корзиной берёзовых поленьев на спине, маленький, сгорбленный, лет семидесяти с лишним, в ватнике и валенках, с длинными седыми усами и огромными красными руками. Он молча кивнул, подошёл к камину, открыл дверцу, подбросил два полена, прикрыл, постоял, прислушиваясь к тяге, и сказал, не оборачиваясь: «Не закрывайте вьюшку. Я сам». Это были первые слова, которые она от него услышала, и сказаны они были так, что захотелось ответить «хорошо». Она ответила. Он кивнул и вышел, оставив после себя запах дыма и сухого берёзового листа.

Она умылась, переоделась в чёрное платье, то самое, запасное, «для выступлений», которое Николай Андреевич так тщательно уложил поверх остального и которое теперь, развёрнутое, лежало на кровати чуть смятое по сгибам, как помнящее свои дороги. Тёплая кофта, колготки, туфли без каблука. Красное платье в чемодане она не тронула и закрыла крышку. Волосы стянула резинкой, посмотрела на себя в тёмное окно, в котором отражалась только лампа и силуэт, и вышла.

В половине седьмого в Золотой гостиной давали чай. Так называлась комната рядом с холлом, где на стенах висели жёлтые шёлковые обои, потемневшие от времени, а над диваном поблёскивал огромный овальный портрет в золочёной раме: какая-то дама в бальном платье, равнодушная и красивая. В гостиной стоял самовар размером с хорошую собаку, и вокруг него хлопотала молоденькая официантка в белом переднике, наливая из крана кипяток в стаканы с подстаканниками. На столе пестрели пирожки, пряники, баранки, миски с вареньем, блюдо с солёными груздями и тонко нарезанный лимон. Варвара вошла, и разговоры стихли на полсекунды, а потом возобновились, чуть тише, чем раньше.

– Варвара Сергеевна! – раздался густой весёлый голос. – Спасительница!

Он шёл к ней через всю гостиную, огибая диваны и подставки с цветами, высокий, широкоплечий, в тёмно-синем свитере с горлом и в узких брюках, с чуть растрёпанными тёмными кудрями, в которых над висками уже пробивалась первая седина, и с такой открытой, обаятельной, ямочной улыбкой, что рядом с ним невозможно было стоять с серьёзным лицом. Голубые глаза смеялись заранее, а в углу рта у него жила тонкая насмешливая складка, которая появляется только у людей, всю жизнь привыкших нравиться. Он остановился в шаге от неё, взял её руку обеими своими и с чувством поцеловал.

– Дмитрий Резников, – сказал он. – Дирижёр, ваш покорный слуга и вечный должник. Мы без альта в жюри чувствовали себя инвалидами. Ольга Марковна, дай ей Бог здоровья, всегда говорила, что без альтиста нельзя судить скрипачей: он слышит, чего они не договаривают. Вы нас спасли.

– Я никого не спасала. Меня позвали.

– Это одно и то же. – Он взял у неё из рук фарфоровую чашку, которую ей только что успели подать, наполнил её из самовара и вернул с таким поклоном, как будто вручал награду. – Я вас слышал, знаете ли. В две тысячи девятнадцатом в Москве, на концерте «Камераты», вы играли Шнитке. У вас там есть двойная нота в третьем такте, и вы её взяли так, что я весь зал слышал, как он замолчал.

Варвара почувствовала, что краснеет. Не от комплимента, а от точности: он помнил именно этот такт. Мужчины с ямочками на щеках встречались в её жизни часто, и каждый раз, как правило, оказывались либо дирижёрами, либо опаздывавшими, а чаще и тем и другим. Этот, судя по всему, не опаздывал.

– Вы злоупотребляете, – сказала она.

– Чем?

– Памятью.

– Ничуть. Я вас специально запоминаю. – Он улыбнулся шире. – Это профессиональное. Если в оркестре есть человек, который слышит больше, чем говорит, я хочу знать его имя на случай, если понадобится помощь.

Фраза, которую он произнёс так легко, чуть не прошла мимо. Но у неё на секунду что-то дрогнуло внутри. «Вы слышите больше, чем говорите». Это сказала Лидия по телефону, процитировав Ольгу Марковну. Резников, возможно, слышал то же самое. Совпадение. В музыкальной среде такие фразы ходят из уст в уста, как пословицы.

Лавров подошёл тихо, с чашкой в одной руке и баранкой в другой, и встал рядом, и Резников, мельком глянув на него, сказал с лёгкой лаской, с какой говорят со старшим коллегой, которого ценят и немного жалеют:

– Всеволод Николаевич, как вам дорога?

– Прекрасная, – сказал Лавров. – Я нашёл человека, с которым можно молчать.

– Это редкость.

– Это драгоценность.

Резников засмеялся. Но краем глаза Варвара заметила, как ямочки на его щеках исчезли на долю секунды, а потом появились снова, на другом месте, чуть глубже.

В гостиной, помимо них, собралось человек пятнадцать. Молодые люди с папками и инструментами, педагоги в строгих свитерах, две женщины в вязаных шалях, оживлённо обсуждавшие что-то про ставки, и пожилой, плотный, лысый мужчина с тонкой бородкой, оказавшийся концертмейстером оркестра. Инга Борисовна Вольская расположилась у самовара, как королева у трона, окружённая тремя матерями с одинаково напряжёнными лицами, и говорила им что-то громким уверенным шёпотом, наклоняясь то к одной, то к другой. Настя сидела рядом на краешке стула, держа в руках блюдце с одним пряником, и смотрела на него так, будто он вот-вот зазвучит.

Варвара взяла чашку, пирожок с капустой, подошла к окну. Рядом на низком столике стояла старинная фарфоровая ваза с еловыми ветками, пахнувшими сладко и остро. Она отпила чаю, и в голове у неё, как это бывает после дороги, всё чуть поплыло. Люди, голоса, огни. «Я здесь, – подумала она. – Я в жюри. Я сижу и ничего не делаю, а на меня смотрят». И тут же, следом, другая мысль: «Он сказал: позвони». Сигнала на башне она до сих пор не искала.

– Идёмте на рояль, – сказал Лавров. – Тарас его до семи настраивает. Я хочу послушать.

Рояль стоял в Белом зале.

Сюда её провёл Лавров через две двери и короткий коридор, по которому шагали, торопясь, молодые люди с нотами, и когда он распахнул последнюю створку, Варвара остановилась на пороге. Зал был огромный, высокий, с колоннами вдоль стен, лепным потолком и тремя хрустальными люстрами, пока не зажжёнными. Окна от пола до потолка занавешены белыми шторами. Вдоль стен выстроились ряды складных стульев, на сцене, помосте с красным бархатным занавесом, стояли пюпитры оркестра, а посередине, под единственной включённой лампой на гибкой ножке, блестел чёрный концертный рояль. Крышка его была поднята до упора, и внутри, в тёмном нутре, как в раскрытой пасти, виднелась склонённая спина.

Человек работал, не слыша шагов. Он стоял, согнувшись над струнами, держа в правой руке длинный стальной ключ, а в левой тонкую деревянную палочку, и время от времени касался клавиши, отпускал, наклонял голову набок, слушал, потом ключом подтягивал колок, и звук менялся. Варвара узнала до первой октавы. Потом ре. Звуки возникали и таяли, и каждый из них был чист, как стеклянная капля.

Он был тридцатилетний, худой, сутулый, с тёмными, давно не стриженными волосами, падавшими на лоб, в мятой серой кофте с растянутыми локтями и с засученными рукавами. Руки у него были длинные, жилистые, со светлыми, коротко остриженными ногтями и с тонкими белыми шрамами на левой кисти. Лицо бледное, узкое, с высокими скулами, с глубокими тенями под глазами, и в нём не было ничего ни милого, ни неприятного: просто очень сосредоточенное лицо человека, привыкшего слушать, как звучит металл.

– Тарас Кравец, – тихо сказал Лавров, наклонившись к Варваре. – Из Новгорода. Лучший настройщик в области. Приезжает каждый год на фестиваль.

Варвара замерла.

Слово «настройщик» повернулось внутри неё, как повернулся бы в замке ключ, и из какой-то глубины, из плёса, из тумана, из кают-компании, пахнувшей лаком и еловой смолой, выплыл другой человек, в вязаной кофте, с чайником и круглыми очками, который поправлял их двумя пальцами и спрашивал: «Чаю хотите?» Она не хотела его вспоминать. Она вообще старалась не вспоминать. Но тело помнило само, быстрее мысли, и губы, прежде чем она успела их остановить, прошептали:

– Опять настройщик.

Тарас перестал настраивать. Не обернувшись, не поднимая головы, он положил ключ на струны и сказал тихим ровным голосом, в котором не было ни обиды, ни удивления:

– Я слышал.

– Простите, – сказала Варвара.

– Вы на меня посмотрели, как на что-то опасное.

– Нет. Как на что-то знакомое.

Он выпрямился. Теперь она увидела его глаза, серые, внимательные, очень светлые, с красными прожилками от напряжения. Он смотрел на неё долго и спокойно, как смотрят на настроенный инструмент, проверяя, нет ли дребезга.

– Я никого не убивал, – сказал он. – Я только настраиваю.

Лавров тихо кашлянул. Варвара почувствовала, как по спине у неё прошла дрожь, а потом, неожиданно, на смену ей пришёл смех, нервный, непрошеный, который она задавила в кулаке.

– Простите, – повторила она. – Это не про вас. У меня был один знакомый настройщик. Очень хороший человек. Он сейчас... не в лучшем месте.

– Понимаю, – сказал Тарас и вернулся к роялю. – Бывает.

Больше он ничего не сказал. Но через секунду на клавишах, под его левой рукой, прозвучал аккорд: тихий, широкий, тёплый, до-мажор с добавленной секстой, и он длился дольше, чем нужно, будто человек, давно не касавшийся инструмента по-настоящему, не мог его отпустить. Потом Тарас убрал руку, словно спохватившись, и аккуратно закрыл крышку.