Вторая партия. Пауза на четыре такта

Елена Копс

Вторая партия. Пауза на четыре такта

Глава 1

Оттепель, державшаяся почти полтора месяца, кончилась в одну ночь, и Варвара узнала об этом не по градуснику, а по звуку. В четверг вечером крыша ещё хлюпала и капала, новый лист на ней отзывался на каждую каплю неровно, как плохо настроенная струна, а к утру пятницы всё смолкло: вода на железе встала льдом, и дом оказался в такой плотной тишине, что было слышно, как в гостиной идёт маятник. Она проснулась от этой тишины раньше будильника и лежала с закрытыми глазами, пытаясь понять, чего ей не хватает. Потом поняла: звона. Круглое окно в торце мансарды заросло изнутри белыми перьями, они лезли от рамы к стеклу пушистыми хвойными лапами, и сквозь них едва угадывался серый рассвет, в котором не было ни ветра, ни птиц, ни облаков.

Радио на кухне обещало двадцать ниже нуля к ночи. Эмилия Карловна, которая слушала прогноз стоя, с мундштуком в углу рта и чашкой в руке, сказала «врут» и тут же пошла проверять, есть ли в погребе на лестнице дрова для печки в гостиной. Врали, как выяснилось, в обратную сторону: к полудню на градуснике за окном было уже двадцать два мороза, и Бемоль, которого выпустили на минуту во двор, вернулся с поджатой лапой и укоризненным взглядом человека, которому испортили праздник. Тётя связала ему на прошлой неделе жилетку из остатков серой шерсти, с косичками на спине, и он ходил в ней по дому с выражением мученика, смирившегося с тем, что тёплое и достойное редко совпадают. Фуга сидела на холодильнике и смотрела на жилетку единственным зелёным глазом, и всякий раз, когда он проходил мимо, коротко, гортанно кашляла.

Дом пах яблоками. Это уже стало нормой, как скрип третьей ступеньки на лестнице и хлопок колонки в ванной: из погреба тянуло сладким, чуть бродящим духом, и из кухни тоже, потому что Эмилия Карловна пекла с самого утра. Варвара спустилась в девятом часу и застала тётю у стола, в муке до локтей, с красным от печки лицом и с такой решимостью в глазах, какая бывает у людей, затеявших уборку перед приездом гостей. Гостей ждали. Тридцатого приезжала Зинаида Петровна с Костей, второго января Даша, дочь Николая Андреевича, на каникулы, а в промежутке Тамара обещала «заскочить на двое суток с виолончелью и мнением», и пирогов на всё это нужно было столько, что Варвара, пересчитывая в уме ящики с антоновкой в погребе, невольно подумала: хватит ли.

Николай Андреевич с утра колол дрова. Она видела его из окна кухни: он стоял у чурбака в сером свитере, без шапки, и пар от дыхания поднимался над головой ровным столбом. Боцман сидел на самой верхушке поленницы, свернувшись шаром, и вид имел такой, будто сам распорядился о погоде. С Николаем Андреевичем вообще происходило что-то хорошее, и она это замечала, не торопясь называть. Месяц он жил в комнате, выходившей окнами на овраг, и за этот месяц в доме появилось столько всего, о чём никто не просил и что оказалось необходимым: перебранная печь, подбитая дверца погреба, новая ручка на кухонном шкафу, два зимних стекла на веранде, которые он вставил между делом, пока Варвара раздумывала, не позвонить ли мастеру. Он делал это молча, ничего не объясняя, и в какой-то момент она поймала себя на том, что просто ждёт утра, потому что утром во дворе будет стучать топор.

Телефон лежал на подоконнике экраном вниз. Ловил он на этой кухне плохо, одной палочкой, да и то если стоять у окна и не шевелиться, и Варвара давно привыкла, что звонки приходят волнами: сперва пять сообщений разом, потом тишина на полдня. Она выпила кофе, съела пирожок, который тётя незаметно подвинула к ней по клеёнке, и пошла наверх за альтом, потому что с одиннадцати должен был прийти Герман.

Герман приходил по пятницам. Это завелось само, без договорённости: в первое воскресенье после поминок он постучал в окно кухни, красный, с тетрадью, и сказал, что хочет попробовать «что-нибудь с лаком и струнами». Варвара принесла ему из чулана старый ученический альт, который достался ей когда-то от училища и лет двадцать лежал в футляре под кроватью, показала, как держать смычок, и через пять минут стало ясно: у него ужасные руки для скрипичных, длинные, нескладные, с торчащими суставами, но слух оказался такой точный, что он сам морщился, когда нота не попадала. «Я рисую звук, – объяснил он на втором уроке. – Мне надо, чтобы он был на месте». Она не стала говорить, что так и должно быть. Теперь он приезжал по пятницам на велосипеде, укутанный в шарф до глаз, и они час занимались в гостиной у печки, под присмотром Эмилии Карловны, которая сидела в кресле с вязанием и делала вид, что не слушает.

В половине двенадцатого, когда Герман пилил открытое ре на втором часу занятий, а тётя на пятой петле сбилась со счёта, в кармане джинсов у Варвары дрогнул телефон. Она вынула его, посмотрела на экран. Незнакомый номер с кодом Новгородской области. Она хотела сбросить, потом передумала, сказала Герману «продолжай, только мягче» и пошла на веранду, где было холодно, но ловило получше.

– Алло.

– Варвара Сергеевна Миронова? – спросил женский голос.

Голос был спокойный, чуть низковатый, очень ровный, из тех, что на любом конце провода звучат как диктор в метро: каждое слово стояло на своём месте и не торопило следующее. Варвара ответила «да».

– Меня зовут Лидия Орлова, я секретарь жюри зимнего фестиваля «Белая Берёза». Простите за беспокойство. Мне передали ваш номер как номер человека, который может нас выручить. У вас есть пять минут?

– Есть.

– Благодарю. Я буду краткой.

Она и была краткой. Фестиваль, сообщила Лидия, проходит в усадьбе «Белая Берёза» на Валдае уже в восьмой раз, с двадцать восьмого декабря по третье января, участвуют молодые исполнители из одиннадцати городов, фортепиано, струнные, камерные ансамбли. Жюри состоит из четырёх человек: Эдуард Львович Бельский, музыкальный критик, председатель; Всеволод Николаевич Лавров, композитор; Дмитрий Резников, дирижёр; и профессор Ольга Марковна Ревзина, альт. Вчера вечером Ольга Марковна слегла. Грипп, температура тридцать девять, врач запретил вставать. Фестиваль начинается завтра в четыре часа дня.

Варвара стояла на веранде, прижимая телефон к уху, и чувствовала, как по спине, под свитером, ползёт холодок, не от стужи. Ольга Марковна Ревзина. Она не слышала это имя вслух лет пять, а в голове оно отозвалось мгновенно, всем телом, как отзывается рука на давно знакомую аппликатуру: сухая, прямая, седая женщина с папиросой, которая в училище вела класс альта и однажды, когда шестнадцатилетняя Варя Миронова сыграла Хиндемита безупречно и с такой неохотой, будто возвращала долг, сказала: «Ты играешь так, как будто извиняешься за каждую ноту. Не извиняйся. Они не твои, их написал Хиндемит». Варвара тогда обиделась на два месяца. Потом поняла.

– Ольга Марковна просила меня позвонить вам, – продолжала Лидия, и в голосе её не было ни пауз, ни вопросов. – Лично. Она сказала: «Позвоните Мироновой, пусть она сядет вместо меня». Я возразила, что вы не преподаёте и в жюри не заседали. Она сказала: «Варя слышит больше, чем говорит. Пусть слушает, остальным будет полезно».

– Она так сказала?

– Дословно. Я записала.

Что-то горячее и неловкое поднялось у Варвары к горлу. Она отвернулась к цветным стёклам веранды, и красный квадрат лёг ей на руку, как пятно.

– Лидия, я не... – Она запнулась, начала сначала. – Я не умею оценивать. Я никогда никого не судила. Я альтистка. Я всю жизнь сидела во втором ряду и слушала других.

– Вот именно, – сказала Лидия.

– Простите?

– Для жюри это лучшая квалификация. – Она сказала это так же ровно, без улыбки в голосе, и на секунду Варвара не поняла, шутка это или нет. – Остальные члены жюри, как правило, слушают себя. Условия такие: проезд оплачивается, проживание в усадьбе, питание, гонорар сорок пять тысяч за пять дней. За вами заедет минивэнс от фестиваля в Москве, двадцать восьмого, в двенадцать у Ленинградского вокзала. Обратно третьего января вечером. Если дороги позволят. Простите, это формулировка Романа Игоревича, владельца. Он очень осторожен насчёт погоды.

– А что с погодой?

– К тридцатому ждут циклон. Но «Белая Берёза» стоит на возвышенности, и, как правило, нас не заносит больше чем на сутки.

– Как правило.

– Именно, – сказала Лидия и впервые, кажется, чуть-чуть улыбнулась, так, что в голосе что-то дрогнуло, и тут же выровнялось. – Мне нужен ответ сегодня до девяти вечера. Я понимаю, что это нечестно по отношению к вам. Но фестиваль без альта в жюри это протокол, а протокол надо подписывать.

Варвара молчала. На веранде было холодно, изо рта шёл пар, под ногами лежал мёрзлый половик, и сквозь стекло, внизу, на дорожке, виднелись следы чьих-то валенок, ведущие к калитке: Софья Яковлевна принесла к обеду то, чего никто не просил. Из гостиной донёсся голос Эмилии Карловны, очень ровный и очень громкий: «Герман, ты тянешь не ту струну. Она не обидится, но мне больно».

– Можно подумать до вечера? – спросила Варвара.

– Конечно. Я позвоню в девять, если будет связь. Если нет, я отправлю сообщение. Спасибо вам, Варвара Сергеевна. Я передам Ольге Марковне, что вы взяли паузу.

Она положила трубку так быстро, что Варвара не успела ничего добавить. Телефон остался в руке, тёплый и чужой. Она стояла, не двигаясь, и вдруг поняла, что слово «пауза» застряло в ней, как заноза: что-то в нём было нехорошее, как будто его произнесли не просто так. Потом отогнала. Голос был вежливый и умелый, отрепетированный, как хорошо выученная гамма. Таким голосам после зимы Варвара больше не доверяла и тут же одёргивала себя: женщина просто хорошо говорит по телефону, и вся её беда в том, что она секретарь.

В гостиной Герман, не заметивший её ухода, сыграл второе ре, и оно вышло чище.

В кухне тётя резала яблоки для пирога. Резала быстро, тонкими ровными дольками, и каждая падала в миску с мелодичным шлепком. Услышав шаги, она не обернулась, но по спине её, прямой, в чёрной вязаной кофте, было видно, что она ждёт.

– Не говори, – сказала она. – Я слышала.

– Тётя, ты не могла слышать. Дверь закрыта.

– Дверь в нашем доме закрыта только в том смысле, что она не нараспашку. – Эмилия Карловна положила нож и вытерла руки о фартук. – Ты говорила шёпотом, но «Ревзина» произнесла отчётливо. И «сорок пять тысяч». Кто такая Ревзина?

Варвара села. Бемоль в жилетке подошёл, обнюхал её сапоги и тяжело опустился на пол, положив морду на лапы. Она рассказала про звонок, про Лидию, про жюри, про Ольгу Марковну и про шестнадцатилетнюю себя с Хиндемитом, и по мере рассказа ей становилось странно легко: так легко бывает, когда выкладываешь вещи на стол и видишь, что их не так много, как казалось. Тётя слушала, подперев щёку рукой, как слушают сложную пьесу в хорошем исполнении, и ни разу не перебила.

– Бельский, – сказала она наконец.

– Что?

– Эдуард Львович. Председатель. – Эмилия Карловна выпрямилась. – Тот самый, из «Музыкальной жизни». Я читала его лет тридцать. Он написал, что у Рихтера руки умнее головы, и Рихтер, говорят, три дня не выходил из комнаты. Страшный человек. Блестяще пишет. Ты знаешь его?

– Не лично. Аркадий ненавидел.

– Это я помню.

– В две тысячи восьмом он написал про Аркадия рецензию. Там была фраза, что Соколовский дирижирует так, будто боится, что оркестр заиграет сам. – Варвара поморщилась. – Аркадий её вырезал и хранил в ящике стола. Не для того, чтобы злиться. Для того, чтобы помнить, как не надо дирижировать.

– Любопытно, – сказала тётя. – Значит, будет интересно посмотреть, как он выглядит живой.

Она не добавила ничего, но Варвара вдруг поняла, что именно это «будет интересно» оказалось самым важным в её словах: Эмилия Карловна, которая всю жизнь выбирала, с кем разговаривать, только что, не повышая голоса, сказала, что ехать надо.

– Я не знаю, – сказала Варвара.

– Чего именно?

– Всего. – Она поймала себя на том, что вертит в пальцах кусочек яблочной кожуры. – Я никогда не была первой, тётя. В оркестре меня всегда сажали туда, где слышат остальных. Если я поеду, на меня будут смотреть. Участники, жюри, этот Бельский. Мне надо будет сказать «хорошо» или «плохо», и от моих слов у человека что-нибудь изменится. Я не хочу.

– Ты боишься не этого.

– Тётя.

– Ты боишься того, что у тебя получится. – Эмилия Карловна произнесла это без нажима, глядя на яблоки. – Это бывает. Вторая партия тем и удобна, что в ней нельзя ошибиться всерьёз. Если ты не ведёшь, значит, не виновата. А там, в жюри, ты будешь виновата во всём, что скажешь. И в том, что промолчишь, тоже.

Варвара не нашла, что ответить. В духовке тихо шипело. На подоконнике, в лёгком пару от чайника, лежали две кошки, серая и рыжая, прижавшись боками, и по тому, как они не двигались, было понятно, что обе слушают.

Телефон зазвонил в третий раз за день, и в этот раз она узнала имя на экране.

– ВАРЯ! – закричала Тамара так, что трубку пришлось отодвинуть на ширину ладони. – Я только что узнала! Мне Лена написала, а ей Нина, а Нине кто-то из коллег! Ты будешь членом жюри! Членом! Ты понимаешь, что это значит?

– Я ещё не согласилась.

– Ты согласишься!

– Откуда ты...

– Потому что ты у нас умная, и если тебе сделали такое предложение, значит, там кто-то решил, что ты можешь. – Тамара сделала паузу, в которой послышалось, как она затягивается чаем. – Я ради такого бы на колени встала. Я двадцать лет играю по ночам на банкетах «Ёлочку» в аранжировке для четырёх инструментов, и мне ни разу не предложили оценить чью-то «Ёлочку». Ты будешь ставить людям баллы, Варя. Балл за ре, балл за ми. Ты их будешь судить!

– Я никого не хочу судить.

– А этого от тебя и не требуется. От тебя требуется сидеть и слушать, как ты любишь, и записывать в тетрадку цифры. Это же твоё главное умение. Слышать и писать цифры.

– Тома.

– Что?

– Мне страшно.

На том конце провода стало тихо. Она слышала, как Тамара, видимо, поставила чашку на блюдце, и как в комнате у неё тикают часы, и как кто-то далеко, за стенкой, разговаривает по радио про курс валюты.

– Я знаю, – сказала Тамара совсем другим голосом, тихим, чуть севшим. – Поэтому и кричу. Мне тоже страшно за тебя. Но знаешь что? Когда я в шесть лет пошла на первую виолончельную репетицию, мне было так страшно, что я обмочила штаны. Я тебе не рассказывала. И что? Дали смычок, и я пошла дальше. Страшно, это значит, что стоящее.

Варвара засмеялась, коротко и тихо, сжав телефон ладонью.

– Тебе красное платье надо, – продолжала Тамара, снова повышая голос. – С вырезом лодочкой. Я лично его дарила, оно в твоей мансарде. На новогодний бал, потому что там будет бал, я точно знаю, в усадьбах всегда бал. И ты в нём такая, что у всех жюри отнимется язык, и все баллы придётся ставить с закрытыми глазами. Бери красное.

– Это неприлично.

– Это жюри, а не монастырь. – Она чихнула. – Я поеду к тебе тридцатого, если ты не вернёшься раньше. Нет, ты не вернёшься, значит, приеду к Эмилии Карловне одна и буду пить с ней чай. Скажи ей, что мы с ней сговорились.

– Она слышит.

– Прекрасно. Эмилия Карловна, вы слышите?

– Слышу, – сказала тётя от плиты, не поворачивая головы.

– Мы сговорились.

– Это ещё надо обдумать, – сказала Эмилия Карловна, и в голосе её, ровном и сухом, не было ни капли раздражения.

Николай Андреевич вошёл с охапкой дров, когда Варвара ещё держала телефон у уха. Он остановился на пороге, в серой куртке, с мокрыми от инея бровями, и стал стягивать перчатки, и она заметила, что делает он это медленнее, чем обычно. Боцман вошёл следом и сел у печки, обернув хвост вокруг лап, как будто тоже ждал объяснений.

– Что? – спросил он.

– Меня зовут в жюри. На фестиваль. В усадьбу на Валдае.

Он поставил дрова у печки. Сложил по одному, аккуратно, поленница к поленнице, как складывают бельё. Выпрямился, посмотрел на неё, и во взгляде его не было ни удивления, ни тревоги, а только та самая спокойная, внимательная ровность, с какой он глядел когда-то на воду перед швартовкой.

– Когда? – спросил он.

– Завтра. В двенадцать минибус в Москве. До третьего января.

– Ехать четыре часа до Москвы, потом четыре до Валдая, с метелями все шесть – сказал он. – Надо выезжать в шесть сорок на автобусе.

– Я ещё не решила.

– Решишь.

Он сказал это так просто, что она не сразу поняла, что именно сказал. Он не просил остаться и не говорил «будет скучно». Он просто посмотрел на её лицо, на телефон в руке, на тётю, которая нарезала яблоки, делая вид, что ничего не происходит, и кивнул, медленно, один раз. Потом снял куртку, повесил на крючок и пошёл мыть руки.

Варвара осталась сидеть, глядя ему в спину. В груди у неё что-то слегка осело, не боль, а так, лёгкое разочарование, как бывает, когда ждёшь определённой ноты и слышишь рядом другую, не фальшивую, но не ту. Она сама не знала, чего ждала. Чтобы он сказал: «Не уезжай»? Нет, такого она бы не простила. Чтобы сказал: «Я буду ждать»? Он сказал «решишь», и это значило больше, чем любое из этих слов, и всё равно где-то под ложечкой зашевелилось маленькое, неумное, детское «а мог бы».

Днём пошёл снег. Мелкий, сухой, почти без ветра, он падал не хлопьями, а крупой, шурша по железу, по ветвям, по заиндевевшим стёклам, и к трём часам двор побелел и стал тихим, как перед ночью. Герман ушёл к четырём, оставив на пюпитре листок с нарисованным ре, на котором вместо ноты красовался человечек с огромными ушами. Эмилия Карловна, закончив пироги, села за пианино и стала играть левой рукой что-то нестрогое, домашнее, с остановками, и в гостиной, в тёплом полумраке, поверх шороха снега на крыше медленно, неровно текла музыка, которую можно было слушать и не слушать.

Варвара поднялась в мансарду. Села на кровать, достала из-под подушки бумагу, которая лежала там почти две недели: письмо Дымова с печатью, в котором на трёх строках значилось, что администрация города Тарусы предлагает ей должность заведующей струнным отделением детской музыкальной школы имени Г. А. Верещагина с первого февраля. Ставка, расписание, кабинет на втором этаже, с окном на оранжерею. Она читала это письмо раз пятнадцать и каждый раз застревала на последней строчке: «Прошу сообщить Ваше решение до пятнадцатого января». Дымов не торопил. Он привык, что люди приходят сами.

Она положила бумагу на тумбочку, под чашку с давно остывшим чаем. «Если поеду, – подумала она, – то пойму». Что именно, она бы не смогла сказать: может быть, умеет ли она сидеть в комнате, где на неё смотрят, и не просить прощения за каждую ноту. Хиндемит, шестнадцать лет. Они не твои, их написал Хиндемит.

В девять вечера телефон зазвонил, как обещала Лидия Орлова, ровно в срок. Варвара стояла на веранде, закутавшись в тётин плед, и смотрела, как за стёклами, в темноте, сыплет снег, и красные квадраты в верхних рамах дрожали от стужи. Она взяла трубку на втором гудке.

– Варвара Сергеевна? Это Лидия Орлова.

– Я согласна, – сказала Варвара.

– Спасибо, – сказала Лидия. Голос её не изменился, но в нём, как показалось Варваре, мелькнуло что-то очень тихое, вроде облегчения, которое она не позволила себе выпустить дальше. – Я немедленно сообщу Роману Игоревичу и оргкомитету. Минивэн будет у вокзала, у памятника, в двенадцать. На борту табличка «Белая Берёза». Если что-то изменится, я позвоню.

– Хорошо.

– И, Варвара Сергеевна. Возьмите тёплое. На Валдае сейчас не двадцать два, как у вас, а двадцать восемь, и в усадьбе старые печи.

– Возьму.

– До встречи.

Связь оборвалась. Варвара долго смотрела на тёмный экран, потом положила телефон на подоконник. Откуда Лидия знала, сколько градусов у неё в Липовых Горках, она не спросила. Наверное, смотрела по интернету. Теперь все смотрят.

Эмилия Карловна ждала в гостиной. Она стояла у пианино в чёрном платье с белым воротничком, в котором она, видимо, считала нужным принимать важные известия, и перед ней на крышке лежала колода карт, раскинутая в пасьянс. По тому, как она держала руку над рядами, Варвара поняла, что та не играет, а размышляет.

– Согласилась, – сказала тётя.

– Откуда ты...

– Ты спустилась на пять минут раньше. Пока говорила, не шаркала ногами. – Эмилия Карловна перевернула карту. – Хорошо. Значит так. Слушай.

– Тётя, не надо...

– Слушай, – повторила она тем самым тоном, каким объявляла «шесть пик», и Варвара замолчала. – Ты едешь не на экзамен. Ты едешь послушать, как играют молодые люди, и сказать правду. Правда в музыке не жестока, она просто точна. Бельский, судя по всему, этого не знает: он думает, что правда это когда больно. – Она положила карту на карту. – Не бойся его. Люди, которые любят делать больно, всегда боятся тишины. Ты в ней живёшь, это твоё преимущество. Просто сиди и слушай, а остальное само.

– Само что?

– То, что нужно, – сказала Эмилия Карловна. – Иди и слушай. Особенно то, чего никто не говорит.

Варвара подошла и обняла её сзади, за плечи, и тётя, которая не терпела нежностей, не пошевелилась. Только правая рука её, с тонкими дрожащими пальцами, на секунду накрыла Варварину ладонь и сразу же снова легла на колоду.

Вечер прошёл в сборах. К десяти Варвара достала из-под кровати чемодан на колёсиках, тот самый, у которого в первый вечер отвалилось колесо; Николай Андреевич в ноябре прикрутил новое, и теперь оно вертелось с таким чётким щелчком, что хотелось вернуть его на место и послушать ещё. Бросила на дно свитера, джинсы, запасное чёрное платье для выступлений, которое, правда, никому не понадобится, а в какой-то момент, стоя посреди комнаты с охапкой одежды, вдруг подумала, что не помнит, зачем ей столько. Красное платье лежало на самом дне шкафа, завёрнутое в газету. Она достала его, развернула, повесила на плечики, и мягкая ткань с вырезом лодочкой легла на её руки, как чужая вещь, которая очень хочет стать своей. Она положила его в чемодан сверху и тут же прикрыла кофтой.

Альт она уложила в футляр сама, трижды проверив канифоль, струны и сурдину, и закрыла крышку. Остановилась. Из бокового кармана, того, что с молнией, торчал край тряпочки, которой она протирала деку. Карман был пуст. Он был пуст с сентября, с самого Нижнего, и она давно перестала в него заглядывать, как не смотрят в ящик, откуда вынули всё. Она задвинула молнию, поставила футляр на стул у двери и пошла вниз, в кухню, пить воду.

В кухне горела одна лампа. Николай Андреевич сидел за столом с белой кружкой без ручки в ладонях и смотрел на карту, разложенную перед ним: не речную, как на «Герде», а обыкновенную дорожную, где красной линией шла трасса от Москвы к Новгороду. Он водил по ней пальцем, останавливаясь на каждом городе. Увидев её, не убрал руку.

– Бологое, – сказал он. – Потом Вышний Волочёк, Выдропужск, Валдай. Дорога хорошая, но на тридцатом километре после Твери там ветровой участок. Если пойдёт метель, наметёт сразу. Скажи водителю, чтобы шёл не быстрее восьмидесяти.

– Он без меня знает.

– Он знает, а ты скажи.

– Хорошо.

Она села напротив. На подоконнике лежал Боцман, свернувшись, а на лежанке у печки спали, прижавшись друг к другу, Бемоль в жилетке и Фуга, которой было слишком холодно, чтобы возражать. Часы в гостиной ударили одиннадцать, и жестяная птица выкатилась из дверцы и пискнула один раз.

– Ты не против? – спросила Варвара.

Он поднял глаза. Ей показалось, что на секунду, не больше, в них мелькнуло что-то быстрое и очень тихое, как тень птицы на снегу, и тут же скрылось.

– Против чего?

– Что я еду.

– Нет.

– Совсем?

– Совсем, – сказал Николай Андреевич. – Ты должна. Это правильно. – Он помолчал, и она подумала, что сейчас он добавит что-нибудь ещё, но он только повторил, тише: – Правильно.

Он не сказал «мне будет не хватать». Он не сказал «приезжай скорее». Он сидел, держа свою кружку без ручки, и смотрел на карту, и Варвара вдруг поняла, что не знает, как с этим быть: что он сказал, и что не сказал, и что для него между этими двумя вещами нет никакой разницы. Она хотела спросить, но не нашла слов, и от этого стало неловко и немного обидно, как бывает неловко, когда хочешь подарить подарок и не знаешь, нужен ли он.