Вторая партия. Пауза на четыре такта

– Я лягу, – сказала она.

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Она ушла наверх, не оглянувшись, и легла, и долго лежала на спине в темноте, слушая, как внизу скрипит табуретка, как перекладывает бумагу чужая рука, как в трубе шумит ровное, чистое ре. Потом заснула.

Телефон зазвонил в десять минут второго.

Звонил не её. Она услышала сквозь сон, как внизу, в кухне, что-то глухо стукнуло, потом раздался голос, низкий и короткий: «Да. Говори. Где? Сколько? Понял». Потом шаги, тяжёлые, быстрые, и хлопнула входная дверь. Варвара села на кровати, не понимая, где она. В окне стояла полная тьма, и только в углу, на стекле, белел иней, поблёскивая под слабым светом звёзд. Она спустила ноги на холодный пол, нащупала носки, накинула плед и спустилась на цыпочках.

Он стоял в прихожей и натягивал сапоги. В куртке, в шапке, с лицом, которое она раньше видела только на мостике: собранным, ровным, без единой лишней чёрточки. Боцман сидел рядом на половике и смотрел на него снизу вверх, и по уху, чуть дёрнувшемуся, было ясно, что он тоже всё понял.

– Что случилось? – спросила она шёпотом.

– «Герда». Труба. – Он дёрнул шнурок и затянул узел. – У нас в машинном отделении стоит маленький котёл, чтобы не прихватило систему. Он погас. Пал Палыч обходил в двенадцать, всё было нормально, а в час услышал: бьёт. Вода в магистрали встала льдом, лопнуло на двух участках. Если до утра не заглушить, потечёт по всему трюму, а температура падает.

– Ты поедешь сейчас?

– Да.

– А если не...

– Не надо, – сказал он. – Там Пал Палыч, Костя, Зинаида Петровна. Они справятся. Но мне надо быть.

Он выпрямился. Она стояла на нижней ступеньке в пледе, босая, и он, секунду помедлив, шагнул ближе, взял её за плечи, повернул и ввёл обратно на лестницу, на две ступени вверх, как берут и переставляют на нужное место хрупкую вещь.

– Не стой на холодном, – сказал он.

– Я не...

– Стоишь.

Он наклонился и, не спрашивая, поцеловал её в лоб, быстро, жёстко, сухими губами, как целуют на прощание в дальнюю дорогу. От него пахло стужей, табаком и чем-то железным. Потом отступил, поднял с пола сумку с инструментами и ушёл. «Нива» завелась на второй попытке, хрипло кашлянула и пошла по снегу вниз, к дороге, постепенно стихая. Бемоль, вылетевший из кухни, остановился в прихожей, прислушался к тишине и вдруг, неожиданно для всех, коротко, тоненько, завыл.

– Тише, – сказала Варвара.

Он замолчал.

Она не вернулась в постель. Села на кухне, налила себе чаю, который успел остыть до тёплого, и в какой-то момент поймала себя на том, что считает минуты. В два она подумала про трубу. В три про Зинаиду Петровну, которая, наверное, стоит в камбузе в халате с чайником и командует. В половине четвёртого про Пал Палыча, разговаривающего с котлами, и про Костю, который ходит с гаечным ключом так, будто ему доверили государственную тайну. В четыре о том, что она, наверное, не должна была отпускать его без чая, без хлеба, без слов, и что слов, как выяснилось, у неё тоже нет.

Она заснула на кухонной лавке, подтянув колени, в пледе, с Бемолем под боком. Сон был лёгкий, без сновидений, с чувством, что где-то рядом кто-то ходит.

Проснулась она от того, что в кухне горел свет, и пахло кофе.

За окном по-прежнему стояла темнота. На часах было двадцать минут пятого утра, она проспала не больше получаса. Николай Андреевич стоял посреди кухни спиной к ней, огромный, закопчённый, в расстёгнутой куртке, и лицо у него в профиль было чёрное от сажи, на левой скуле темнела длинная ссадина, руки в порезах, под ногтями соляр и копоть. Он ничего не говорил. Он держал в руках её чемодан.

Она не пошевелилась. Не потому, что боялась ему помешать: ей показалось, что если сейчас подать голос, то картина, которую она видит, исчезнет, как исчезает хрупкое, когда на него дышат. Чемодан лежал на столе, раскрытый, и он вынимал из него вещи по одной, внимательно, как вынимают из трюма груз, который нужно перекрепить. Свитера. Джинсы. Чёрное платье. Она сложила их, торопясь, как попало, и теперь он расправлял каждую вещь на столе и укладывал заново, ровно, конвертом, на флотский манер: рукава внутрь, воротник наружу, одна к другой, плотно, чтобы в дороге не ездили. Руки у него были большие, исцарапанные, и двигались они с той особой осторожностью, с какой он брал когда-то в рубке альтовый футляр.

Красное платье он достал последним. Подержал в руках, не разворачивая, посмотрел на вырез, на ткань, потом осторожно, не расправляя складок, обернул в чистую салфетку и положил сверху, поверх остального, так, чтобы оно не помялось. Руки его на секунду задержались на мягкой красной ткани и убрались.

Он достал из своей сумки, стоявшей на стуле, пару шерстяных носков, серых, толстых, вязаных, и положил их на самый верх, у ручки. Затем термос, стальной, чёрный, со сколом на крышке, налитый до краёв: Варвара видела пар, поднимавшийся из горлышка. Он вставил термос в боковое отделение и тщательно утрамбовал вокруг него свитер. Потом застегнул чемодан, проверил замки и поставил у двери рядом с футляром.

Она закрыла глаза.

Услышала, как он вымыл руки в раковине, долго, шумно, потом как достал из шкафа чашку, налил кофе и сел за стол. Услышала, как скрипнула молния: он открыл футляр, потому что надо было что-то проверить, или потому что рука потянулась к знакомой вещи. Услышала, как зашуршала бумага, потом тихий скрип карандаша, один раз, второй, потом молния, и футляр закрылся.

Потом на плечи ей легло что-то тёплое. Пахнувшее стужей и дымом. Он накрыл её своей курткой, вторым слоем поверх пледа, и тяжёлая шершавая ткань оказалась такой тёплой от его тела, что она едва не выдала себя вздохом. Он постоял над ней, она это чувствовала, не двигаясь и не говоря ничего. Потом погасил свет и вышел в сенцы.

Разбудил её запах.

В кухне светлело, за окном серое небо проступило в рамах, и снег лежал белым прямоугольником. Стенные часы показывали без десяти шесть. На столе, на тарелке, под чистым полотенцем, лежали пирожки, ещё тёплые, с налимом и капустой: Зинаида Петровна, в четыре утра, после всего, нашла время испечь. К картонной коробке была прислонена записка на клочке бумаги, написанная чужим круглым почерком: «Дорога дальняя, ешьте. З. П.». Николая Андреевича в кухне не было. Куртка на ней лежала, но он ушёл, оставив её, и из окна было видно, как он идёт от сарая с охапкой дров, как обычно, ровным тяжёлым шагом, будто никакой ночи не было.

Она встала, умылась и поднялась в мансарду одеваться. Тёплое бельё, свитер, толстые носки, джинсы, куртка. Сунула в карман шапку, перчатки, телефон. Спустилась вниз, взяла со стула футляр с альтом и вдруг, сама не зная зачем, поставила его на стол и расстегнула молнию бокового кармана. Она всегда проверяла канифоль перед дорогой. Канифоль лежала на месте. Но под ней, свёрнутый вчетверо, белел лист из блокнота в клетку.

Она не сразу взяла его. Постояла, не дыша, потом развернула. Тот же мелкий прямой штурманский почерк, чёрная ручка с вытертой позолотой на колпачке, ни одной помарки.

«Позвони. Н. Р.»

И всё. Три слова. Два из них инициалы.

Лист из блокнота в клетку, который кто-то аккуратно оторвал по линии, не оставив ни одной бахромы. Она смотрела на него долго, держа двумя пальцами, как держала когда-то лист нот перед концертом. Все годы, что они были вместе, в этом кармане жили записки другого человека. «Хлеб, молоко, яйца. Прости за вчера». «Ты была права про Брамса, но вслух не скажу». Они были умные, красивые, написанные карандашом, быстро, с длинным хвостом на последней букве, и все они о чём-то просили или в чём-то каялись. В этой записке не было ничего. Она не просила, не извинялась, не обещала. Она просто лежала там, где должна была лежать, и говорила: я здесь.

Варвара сложила лист так же, вчетверо, и положила обратно, но не на дно, а наверх, чтобы можно было достать, не открывая футляра целиком.

В дверях кухни появилась Эмилия Карловна, в чёрном пальто и берете, прямая, как всегда, с мундштуком в пальцах. Фуга шла за ней по пятам. Тётя окинула взглядом стол, чемодан, футляр, пирожки под полотенцем и спросила одно:

– Всё?

– Всё.

– Ничего не забыла?

– Нет.

– Это значит, что забыла. Но не страшно. – Эмилия Карловна подошла и поправила у неё воротник, одним движением, как поправляют перед концертом. – Слушай внимательно, Варя. Самое главное в оркестре происходит в паузах. Остальное просто нотный текст.

– Тётя, откуда ты взяла...

– Из жизни, – сказала Эмилия Карловна и отступила на шаг. – Иди. Он ждёт у калитки.

Улица была тёмная и тихая. Снег лежал глубоко, скрипел под сапогами высоко и звонко, на одной ноте, и звёзд над головой было так много, что Варвара на секунду остановилась, запрокинув голову. Небо стояло чёрное, чистое, огромное, и в нём, над самым овражным краем, висела тонкая, острая, как срезанный ноготь, луна. Дым из труб поднимался прямо, белыми столбами, и ни в одном окне не горел свет. Было двадцать четыре ниже нуля, как сообщил ей Николай Андреевич ещё у калитки, и воздух обжигал лёгкие при каждом вдохе, но дышалось странно легко.

Он нёс чемодан и футляр. Она не успела опомниться, как всё оказалось у него в руках, и он пошёл вперёд, по самой середине дороги, не торопясь, и она шла рядом, чуть сзади, как шла когда-то за Ефимом с тачкой. Остановка стояла там же, где стояла в ноябре: бетонный козырёк с пятнами сырости, жестяное расписание, на котором уцелели только цифры «6.40» и «18.15», и позади, за дорогой, магазин с зарешечёнными окнами и вывеской «Продукты». На пороге магазина сидела кошка, та самая, чёрно-белая, свернувшись в клубок, с замёрзшими, она это увидела издали, усами. Увидев людей, она приоткрыла один глаз и закрыла.

Они поставили вещи у козырька. Было без пяти шесть.

Варвара стояла, засунув руки в рукава, и пыталась придумать, что сказать. Все слова, которые приходили в голову, оказывались либо слишком большими, либо глупыми. «Береги себя» звучало, как реклама. «Не скучай» как приказ. «Я вернусь» как то, что говорят в кино. Николай Андреевич стоял рядом, высокий, в шапке, надвинутой на брови, с лицом, на котором ссадина на скуле почернела, и смотрел не на неё, а на дорогу, откуда, из темноты, должен был прийти автобус.

– Труба, – сказала она наконец.

– Заварили, – сказал он. – Заглушили две секции. Пал Палыч до утра сидит с горелкой, он сказал, что ему надо с ней побыть. Костя ведро за ведром выливал воду. Зинаида Петровна в халате командовала. – Он помолчал. – Герду сберегли.

– Хорошо.

– Хорошо.

Они опять замолчали. Кошка на пороге пошевелилась и вытянула лапу. Где-то очень далеко, за полем, лаяла собака, ей ответила другая, и в этом перелае, коротком и ровном, слышалось что-то домашнее, почти ласковое.

– Ты руки отморозишь, – сказал Николай Андреевич.

Она не поняла, а потом поняла: и слово это, «отморозишь», и ощущение собственных рук, которые давно перестали чувствоваться. Она вынула их из рукавов и увидела, что пальцы белые, как воск. Он смотрел на них секунду. Потом, не говоря ни слова, взял обе её ладони в свои, большие, жёсткие, тёплые, как печные кирпичи, и сунул их в карманы своей куртки.

Карманы были глубокие, подбитые флисом, и руки её погрузились в них целиком, до запястий, а его руки остались поверх, накрывая снаружи, как накрывают крышкой горячую кастрюлю. Она стояла, прижатая локтями к его бокам, и чувствовала сквозь ткань тепло его тела, и как медленно, тонкими иглами, начинает возвращаться кровь в пальцы. Это было больно, и это было хорошо. Она подняла глаза.

Он смотрел на неё сверху вниз, серьёзно, ровно, и в его глазах, серых, при свете одинокого фонаря, отражались две маленькие жёлтые точки. Лицо у него было усталое и очень спокойное.

– Позвони, – сказал он.

– Ты же не любишь телефон, – сказала Варвара.

Он чуть-чуть наклонил голову, как делал, когда обдумывал ответ.

– Для тебя научусь, – сказал он.

Это прозвучало так просто, как будто он сообщал расписание. Она засмеялась. Тихо, чтобы не разбудить посёлок, выдыхая пар, который облачком повис между ними и тут же расплылся. Он смотрел, как она смеётся, и в углу его рта появилась та самая тень, которую она привыкла считать его улыбкой.

– Я нашла записку, – сказала она.

– Какую?

– В футляре.

– А, – сказал он. – Это на случай, если телефон не поймает.

– Он там не поймает. Ловит только в башне.

– Тогда в башню.

– Ты запомнил.

– Лидия говорила по громкой, пока ты стояла на веранде, – сказал он. – Тётя открыла дверь на сантиметр.

– Она не...

– Она сказала, что это было совершенно случайно.

Они смотрели друг на друга ещё минуту, потом он, не отпуская её рук, сказал, глядя поверх её головы:

– Пока тебя не будет, я проверю все печи. И крышу. И водосток. Даша приедет второго, к ней надо подготовить комнату. Эмилия Карловна говорит, что ей нужен письменный стол. Я его сделаю.

– Ты делаешь стол.

– Я делаю стол.

– Мне вернуться третьего, чтобы увидеть?

– Он будет стоять и ждать.

Она не знала, что на это ответить, и потому не ответила. Просто прижала лоб к его куртке, там, где пахло дымом и мылом, и стояла так, чувствуя, как сквозь ткань бьётся его сердце, ровно, медленно, на шестьдесят ударов в минуту. Он не обнял её. Руки его так и лежали поверх карманов, крышкой, чтобы не уходило тепло, и в этой неподвижной, неловкой, почти смешной позе было больше, чем в любом объятии.

Свет фар показался из-за поворота в шесть сорок две.

Он был жёлтый, дрожащий, размытый стужей, и из темноты вынырнул сначала один огонь, потом второй, потом облупленный бок ПАЗика с тёмными занавесками и надписью «Не прислоняться» на боковой двери. Автобус остановился, фыркнул, дверь открылась с шипением, и в ней, на ступеньке, возник лысый водитель с усами, закрывавшими половину лица, тот самый, что весной помогал ей втаскивать сумку.

– Ага, – сказал водитель.

Николай Андреевич вынул из её рукавов свои руки, и она почувствовала, как сразу стало холодно. Он взял чемодан, поднялся с ним на ступеньку, поставил в проходе, поправил футляр так, чтобы он не ездил, спустился и снова встал рядом.

– Метель на Валдае, – сказал он водителю. – Через два дня. Передайте по рации, если будет что-нибудь.

– Это вам не в рейс, – сказал водитель. – Это пассажир.

– Это моя пассажирка.

– Ага, – повторил водитель, и по его усам прошла быстрая тень улыбки. – Не вынесет, значит, не вынесет.

– Вынесет.

Варвара поднялась. В салоне горела тусклая жёлтая лампа, на клеёнчатых сиденьях сидели двое: женщина с кошёлкой и старик в ушанке, с яблоком, которое он ел прямо с кожурой. Она узнала его. Он узнал тоже и кивнул, не прекращая жевать. Она села у окна, прижала футляр к коленям и повернулась.

Он стоял на остановке, высокий, неподвижный, в шапке, надвинутой на брови, и смотрел на окно. Рядом с ним, неизвестно откуда взявшись, стояла кошка, та самая, чёрно-белая, и тоже смотрела. Автобус дёрнулся, колёса скрипнули по снегу, и он начал медленно уходить назад, и фигура у козырька сделалась меньше, потом совсем маленькой, потом стала одним тёмным пятном, потом исчезла за поворотом.

Старик в ушанке, дожевав яблоко, достал из-за пазухи второе и протянул ей.

– Зимнее, – сказал он. – Мелкое, но сладкое. С верещагинской, говорят. Едете далеко?

– На Валдай.

– В такую-то погоду, – сказал он, и покачал головой. – А там метёт. Я по радио слышал: циклон идёт с северо-запада. Двадцать девятого начнётся.

– Знаю, – сказала Варвара.

– Знаете, а едете.

– Меня позвали.

– Кто?

– Не знаю, – сказала она. – Кто-то, кто хочет, чтобы я послушала.

Старик пожал плечами, не слишком удивлённо, как пожимают люди, привыкшие к чужим причудам, и отвернулся к окну. Она взяла яблоко. Оно было твёрдое, холодное, с красным боком, и она держала его в ладони, пока оно не начало теплеть.

За окном бежала тёмная дорога. Над полем вставала бледная полоса рассвета, розоватая с краю, и в этой полосе чёрными штрихами проступали верхушки лесов. В салоне пахло сырой шерстью и дизелем. Автобус качнуло на повороте, и футляр съехал у неё с колен, и она подхватила его, и пальцы сами нашли молнию бокового кармана. Не открывая, она положила на неё ладонь. Там, под тканью, под канифолью, лежал сложенный вчетверо листок, и от него шло тихое, почти неощутимое тепло.

Она сидела так до самого Серпухова, не говоря ни слова, и думала о том, что ей сорок два года, что она едет сидеть в жюри, что в кармане лежит записка, на которой написаны три слова, и что вот это, пожалуй, и есть то, чего ей не хватало всю жизнь: когда не требуют, не просят и не ждут, а просто говорят «позвони» и держат твои руки в карманах, пока не придёт автобус.

Глава 2

Памятник, о котором говорила Лидия, никак не находился. Вокруг Ленинградского вокзала их стояло, если считать вместе с чугунными фонарями и каменными вазонами, штук шесть, и каждый москвич, которого Варвара останавливала с вопросом, показывал в свою сторону и уверял, что именно этот её и интересует. К половине двенадцатого у неё окоченели пальцы. Она переминалась с ноги на ногу посреди Комсомольской площади с чемоданом на одном плече и футляром на другом, и от каждого порыва ветра, налетавшего откуда-то со стороны трёх вокзалов, ей хотелось раскрыть куртку и забраться внутрь целиком, как собака забирается под диван. Метро, электричка и автобус остались позади, а вместе с ними пять часов дороги и бессонная ночь, в которую она успела подумать о стольких вещах, что теперь не могла вспомнить ни одной.

Белый микроавтобус с табличкой «Белая Берёза» за лобовым стеклом отыскался сам. Он стоял на углу, у сугроба, на аварийке, и вокруг него ходил огромный парень в клетчатой рубашке навыпуск и в безрукавке из овчины, с таким лицом, будто высматривал, что у машины отваливается. Заметив Варвару, он остановился, заглянул в телефон, посмотрел на неё, снова в телефон и сказал:

– Миронова?

– Да.

– Сергей. Я до Валдая, потом назад. Пассажиров шестеро, вы седьмая. Вещи давайте.

Она хотела сказать, что футляр понесёт сама, но он уже подхватил чемодан одной рукой, как берут пакет с хлебом, и поставил в багажник, а когда она протянула ему альт, посмотрел на неё внимательно и сказал: «Это в салон, на колени. В багажнике струны лопаются». Она не успела удивиться. В кармане куртки коротко дрогнул телефон, и на экране высветилось сообщение с вчерашнего незнакомого номера: «Открытие фестиваля переносится на 19.00 в связи с дорогой и задержкой заезда. Ужин в 20.00. Л. О.». Она перечитала и убрала. В памяти всплыл ровный низкий голос, который не повышался ни на ноту, и вдруг показалось странным, что даже в таком коротком сообщении чувствуется, как человек стоит и считает минуты.

В салоне было тепло и пахло мокрой шерстью, чужими духами и сырым хлебом. На заднем сиденье, вытянув ноги в проход, спал мальчик лет шестнадцати со скрипичным футляром на животе и открытым ртом, а рядом, обняв обеими руками виолончель в мягком чехле, сидела девочка помладше и смотрела в окно с видом человека, которого везут на операцию и обещали, что будет не страшно. На среднем ряду двое. У окна, подобрав под себя ногу, расположилась высокая худая девушка лет девятнадцати в вязаной шапке с помпоном и в длинном сером пальто, с толстой тёмной косой, перекинутой через плечо. Она не повернула головы, когда Варвара вошла, и только пальцы правой руки, лежавшей на колене, быстро и беззвучно бежали по воображаемым клавишам, то вверх, то вниз, то на тихом ходу, то переходя на какой-то сложный пассаж. Рядом с ней, на самом краю сиденья, как сидят на собрании люди, привыкшие командовать, выпрямилась женщина лет сорока восьми в светлой шубке и в шарфе, обёрнутом вокруг шеи таким узлом, что его, пожалуй, можно было бы сдавать в музей. Увидев Варвару, она улыбнулась так широко, что сверкнули все зубы.

– Вы наша новая коллега! – сказала она. – Инга Борисовна Вольская, а это Настя, моя дочь, пианистка. Садитесь к нам. Всеволод Николаевич вам место держит.

Всеволод Николаевич держал место на переднем сиденье, рядом с водителем, и, услышав своё имя, повернулся, насколько позволял ремень. Это был высокий, сутулый, очень седой человек лет семидесяти с лишним, в длинном верблюжьем пальто, в сером вязаном шарфе и в фетровой шляпе, которую он снял, как только Варвара вошла, и теперь держал на коленях обеими руками. Лицо у него было длинное, мягкое, с мешками под глазами и с застенчивой, чуть виноватой улыбкой, какая бывает у людей, всю жизнь извинявшихся за то, что занимают место. На коленях под шляпой лежала толстая картонная папка, перевязанная бечёвкой.

– Лавров, – сказал он. – Композитор. Если вам это что-то говорит, не говорите, пожалуйста, мне тогда придётся что-то ответить.

– Миронова, – сказала Варвара. – Альтистка. Мне это, к сожалению, ничего не говорит про вас, но я искренне постараюсь.

Он засмеялся, тихо, в кулак, и Варвара поняла, что поедет с ним хорошо.

Микроавтобус тронулся в двенадцать десять. Серёжа вывел его с площади боком, лавируя между такси, ругнулся в сторону светофора и вырулил на Ярославское шоссе, а потом на трассу. За окном потянулись серые бетонные заборы, склады, длинные цепочки гаражей, занесённых снегом до самых крыш. Мальчик со скрипкой всхрапнул и перевернулся на другой бок. Девочка с виолончелью прижала инструмент крепче.

– Вы первый раз в жюри? – спросила Инга Борисовна, едва они миновали кольцевую.

– Первый.

– Это видно. – Она засмеялась. – Нет, не обижайтесь, я хотела сказать, что у вас свежий взгляд. Мы с Настей на этом фестивале в пятый раз. Всё знаем: и кто как судит, и кого куда сажают, и когда подают горячее. Вы не волнуйтесь, мы вам подскажем.

– Спасибо.

– Только один совет. – Она наклонилась вперёд и понизила голос так, что услышал бы весь автобус. – Бельский. Эдуард Львович. Председатель. Человек, как вы понимаете, особенный. С ним нельзя спорить, но можно договориться. Он очень ценит искренность. Мы с ним много лет, он Настю знает с двенадцати. Писал о ней всегда с большой теплотой.

Рука девушки на колене замерла. Варвара заметила это краем глаза, и тут же снова сбежала по воображаемой клавиатуре, быстрее прежнего, как будто пыталась убежать от чужих слов.

– Мам, – сказала Настя, не поворачивая головы.

– Что?

– Не надо.

– Я просто объясняю.

– Я знаю, что ты объясняешь.

Голос у неё оказался неожиданно низкий, усталый, совсем не девичий. Инга Борисовна открыла рот, закрыла и, помолчав, обернулась к окну, и в профиль её красивое, чуть тяжёлое лицо вдруг стало жёстким. Лавров на переднем сиденье тихонько, с видимым усилием, откашлялся, повернулся и предложил всем конфету. Конфета оказалась барбарисом, завёрнутым в бумажку с картинкой, и Варвара вспомнила, что в детстве такие продавались в железной банке в магазине у школы.

У неё в сумке лежали пирожки. Коробка, обёрнутая полотенцем, была ещё тёплой: Зинаида Петровна успела её перевязать шпагатом, когда они всё-таки сошлись с Николаем Андреевичем у калитки, а потом Варвара тащила её через Серпухов, электричку и метро и боялась, что остынут. Не остыли. Она достала коробку, развернула полотенце, и по салону пошёл такой запах, что мальчик со скрипкой, не просыпаясь, сглотнул, а девочка с виолончелью первый раз за дорогу повернула голову.

– Налим, – сказала Варвара. – И с капустой. Угощайтесь. Это не мои, это Зинаиды Петровны, она печёт на роту.

Лавров взял с налимом, откусил, замер и закрыл глаза. «Господи, – сказал он тихо. – Это же память детства. Мать в Ярославле такие пекла». Девочка с виолончелью взяла два, один положила на колено, как кладут рядом с собой самое важное, и сказала «спасибо» еле слышно. Инга Борисовна покачала головой: «Я не ем мучное, углеводы». Настя, которой коробку передали последней, взглянула на пирожки, потом на мать, потом на Варвару, и взяла один, двумя руками, как берут птенца. Откусила. Лицо у неё на секунду стало совсем другим, детским, мягким, и она впервые за всю дорогу улыбнулась.

– Вкусно, – сказала она.