Вторая партия. Пауза на четыре такта

В четверть шестого Варвара вышла на лестничную площадку. Хотелось одного: сесть, закрыть глаза и несколько минут никого не слышать. На повороте, там, где лестница делала широкий изгиб и в нише стоял старинный дубовый сундук, на сундуке, поджав ноги, сидела Настя.

Она сидела боком, прислонившись спиной к стене, в серой вязаной кофте поверх чёрного платья, с растрёпанной косой, и пальцы её правой руки бежали по колену. Быстро, ровно, без ошибок: Варвара узнала левую партию из Шопена, коварную, с широкими скачками. На другом колене лежал серый листок, развёрнутый. Увидев Варвару, девушка не вздрогнула и не спрятала бумагу. Только руки её остановились.

– Вы единственная, кто на меня не смотрит, – сказала она.

Голос был тот же, низкий, усталый.

– Я смотрю.

– Нет. Вы смотрите мимо. Остальные смотрят в меня. Как в рентген.

Варвара села рядом на сундук. Он был жёсткий, холодный и пах старой кожей.

– Мама сказала, что это реклама, – сказала Настя.

– Я слышала.

– Она всегда так говорит. – Девушка протянула листок. – Прочтите. Мне хочется, чтобы кто-нибудь прочёл вслух. А то я только про себя.

Варвара взяла бумагу. Та же машинка, те же бледные буквы, то же поле слева. Строка была короткая.

«У девочки отличный слух. Остальное, как правило, покупается».

Под строкой стояла дата: «Музыкальная жизнь, 2018» и номер страницы. Варвара прочла вслух, тихо, ровным голосом, как читают в классе диктант. Настя слушала, смотря прямо перед собой.

– Это он обо мне написал, когда мне было тринадцать, – сказала она. – Не в рецензии, а в обзоре. «Детские дарования». Там были ещё пять фамилий. Моя стояла третьей. Это, понимаете, была шутка. Все смеялись. Мама тоже смеялась.

– И что?

– А теперь это правда.

Она произнесла это очень просто, без нажима, глядя в нишу, где под потолком горела тусклая лампочка. Варвара не пошевелилась.

– Я не покупала, – продолжала Настя. – Я с двух лет за роялем, мне ничего не нужно покупать. Но мама покупала. Рецензии. Он писал хорошо, потому что мама ему платила, а я узнала об этом в прошлом году. Нашла переписку в её почте. «Эдуард Львович, цена прежняя, жду отзыва до пятнадцатого». А он отвечал: «Цену обсудим при встрече. Победу обсудим отдельно».

– Это...

– Он обещал победу. В этот раз. Тридцать первого, на закрытии. – Она подняла глаза, и в них, серых, сухих, стоял странный холодный блеск. – Я не хочу победы. Я хочу, чтобы кто-нибудь сказал, что я играю не потому, что мама заплатила. А единственный человек, который может это сказать, он.

Она замолчала. Её пальцы снова легли на колено и поползли по невидимым клавишам.

– Вы мне скажете? – спросила она. – Завтра, когда я сыграю. Только правду. Хорошо или плохо. Я не обижусь.

– Скажу.

– Обещаете?

– Обещаю.

Настя кивнула и вдруг, впервые за все эти два дня, улыбнулась, очень слабо, одними уголками рта, и в этой улыбке проступила та самая девочка, которая вчера, в автобусе, взяла пирожок двумя руками. «Спасибо. Я пойду, а то мама ищет». Она встала, сунула листок в карман кофты и ушла вниз по лестнице, быстро, лёгко, и Варвара, оставшись на сундуке, подумала о том, что за один день на неё обрушилось столько чужого, что для собственного места почти не осталось. И вдруг поняла, что это то самое: слышать больше, чем говоришь. И что отказаться от этого, наверное, нельзя.

В половине шестого она вернулась в Белый зал за забытым шарфом. Прослушивание кончилось, участники разошлись ужинать, жюри ушло в Золотую гостиную пить чай, и огромный зал стоял пустой, тёмный, тихий, с белеющими в сумраке колоннами. Только в дальнем углу, у рояля, горела одна лампа.

Тарас стоял, облокотившись на закрытую крышку. Руки его лежали рядом, ладонями вниз, и он смотрел на них так, как смотрят на чужие вещи. Услышав шаги, он не обернулся.

– Шарф, – сказала Варвара. – Я оставила.

– На стуле.

Она взяла шарф, но не ушла. В зале стоял холодок, и пахло воском и пылью, и в тишине слышно было, как за стенами усиливается ветер.