Вторая партия. Пауза на четыре такта

В девять двадцать у входа показалась Лидия с плетёной корзиной на сгибе локтя, и гул, не стихнув совсем, перестроился: головы повернулись, как поворачиваются подсолнухи за солнцем, и по залу прошло то лёгкое оживление, какое бывает при виде официанта с горячим. Почту здесь любили. Это была единственная связь с внешним миром, и всякий раз, когда в корзине оказывалось что-то личное, люди ждали с замершим дыханием.

Она начала с дальних столов. Шла медленно, ровным шагом, не глядя по сторонам, как идёт по сцене человек, знающий свою партию наизусть, и у каждого стола останавливалась, вынимала конверт, сверялась с блокнотом, который держала в левой руке, и произносила имя. Тихо, внятно, без интонации. «Миша Горелов. Вам расписание». «Соня Лебедева. Вам программа». «Елена Аркадьевна, вам письмо из Новгорода, по-моему, из министерства». Она называла педагогов по имени-отчеству, детей по имени, и ни разу не ошиблась, ни разу не заглянула в список. Варвара видела, как мальчик со скрипкой, получив конверт, уставился на неё с благоговейным ужасом: «Откуда она знает, как меня зовут?» «Она всех знает», – шепнула ему девочка с виолончелью.

Когда Лидия дошла до стола Вольских, корзина у неё на локте была ещё наполовину полна. Она остановилась, заглянула в блокнот и сказала:

– Инга Борисовна, вам письмо. Анастасия, вам тоже.

Она протянула два серых конверта, и Варвара, следившая за ней из-за кофейной чашки, заметила, что руку Лидия держит прямо, не дрогнув, и смотрит не на лица, а на конверты, а когда Инга Борисовна взяла свой, взгляд её скользнул дальше, мимо.

Инга Борисовна раскрыла конверт спокойно, аккуратно, ногтем, как вскрывают то, что давно ждали. Вынула листок. Развернула. Прочла. Лицо её не изменилось, только улыбка, до сих пор висевшая на нём, как приклеенная, стала очень тонкой, а губы побелели. Она медленно сложила листок втрое, положила в сумочку, щёлкнула замком и взяла чашку. Рука, державшая чашку, чуть дрожала, и на блюдце плеснуло.

Настя читала дольше. Конверт она вскрыла неумело, надорвав угол, и пальцы у неё были такие длинные и худые, что листок в них казался детским. Прочитала раз, второй. Лицо у неё стало другим: не бледным, а каким-то опустошённым, как лицо человека, которому вернули что-то давно потерянное и не смогли объяснить, что с этим делать. Потом она подняла глаза на мать.

– Дай сюда, – сказала Инга Борисовна ровным шёпотом, одними губами.

– Мам, это мне.

– Настя. Дай.

– Это...

– Я сказала.

Они смотрели друг на друга секунду или две, и за эти секунды Варвара успела услышать всё, что могло бы быть сказано вслух: и приказ, и обиду, и многолетний, привычный, тяжёлый спор, в котором одна всегда уступает. Настя отпустила листок. Инга Борисовна взяла его двумя пальцами, как берут что-то, что может испачкать, сложила и сунула в ту же сумочку, поверх своего. Потом наклонилась к дочери и сказала громко и весело, на весь стол:

– Рекламная рассылка, милая. Скидки на ноты. Ешь тост.

Настя не ответила. Она смотрела в окно, где мело, и по щекам её, без всхлипа, без дрожи, не меняя выражения лица, текли слёзы.

За столом жюри в это время происходило своё. Лидия положила перед Лавровым конверт и сказала: «Всеволод Николаевич». Он поблагодарил её тем же тихим голосом, каким благодарил за чай в автобусе, и взял конверт двумя руками. Открыл не сразу, а подержав, как держат то, что может оказаться лекарством или приговором. Достал листок, поднёс к лицу, прищурился и прочёл. Это заняло у него секунд десять. Потом он закрыл глаза, коротко, будто от яркого света, снова открыл, сложил бумагу вдвое, ещё раз вдвое и положил в папку, развязав и снова завязав бечёвку тем самым сложным узлом.

– Благодарю, Лидия Павловна, – сказал он.

– Пожалуйста, Всеволод Николаевич.

– Дмитрий Олегович, вам.

Резников взял конверт небрежно, подкинул на ладони, как взвешивают монету, и ловко вскрыл большим пальцем. Он читал, продолжая улыбаться, и улыбка на его лице держалась ровно, на том же месте, но Варвара, сидевшая рядом, слушала не лицо, а дыхание, и ей показалось, что он перестал дышать. Секунду, не больше. Потом выдохнул, засмеялся, коротко и звонко, как смеются над хорошим анекдотом, и сказал, ни к кому не обращаясь:

– Любовное послание. Поклонница из Новгорода. Двадцать лет не писала.

Он смял листок в кулаке и сунул в карман брюк.

Громов, получивший свой, прочёл его стоя, с кофейником в одной руке, и лицо у него вытянулось. Он поставил кофейник на стол, вытер ладонью лоб и сказал, глядя поверх голов: «Счета». Прозвучало это так обречённо и так естественно, что никто не засмеялся. Он сунул конверт в карман пиджака и сел.

– Варвара Сергеевна, – сказала Лидия.

Она стояла прямо за её стулом. Варвара не слышала, как она подошла. Протянутая рука держала такой же серый конверт, как у остальных, без марки, без штемпеля, и на лицевой стороне, ровно посередине, печатными буквами с чуть неровным нажимом стояло: «Мироновой В. С.».

– Спасибо, – сказала Варвара.

– Пожалуйста.

– Откуда он? – спросила она тихо.

– Лежал в ячейке с утра.

– Кто его положил?

– Я не следила за ячейками ночью, – сказала Лидия. – Если хотите, спросите у Игната Прохоровича, он топит печи с пяти и проходит через холл. Но он, как правило, смотрит только на дрова.

Она отошла. Варвара смотрела ей вслед, на прямую спину в сером кардигане, и вдруг поняла, что за эти двадцать секунд женщина не посмотрела ей в глаза ни разу. Не потому что прятала взгляд: просто не считала нужным. Это было удивительно спокойное, ровное, почти деловое равнодушие, с каким хороший почтальон опускает письма в ящики, не интересуясь, что там внутри.

Конверт она вскрыла под столом, на коленях, прикрывая ладонью, как вскрывают то, что не предназначено для чужих глаз. Внутри лежал сложенный втрое полулист плотной жёлтоватой бумаги, и, развернув его, Варвара увидела одну строчку, напечатанную на машинке, ровными бледно-чёрными буквами, с большим полем слева.

«Вы слышите больше, чем говорите».

Она прочла один раз. Потом, не отрываясь, второй. Фраза была короткая, без знаков вопроса и восклицания, без подписи, без даты, и именно её простота тревожила сильнее, чем любая угроза. Варвара поймала себя на том, что смотрит не на слова, а на буквы. В слове «слышите» последняя «е» стояла чуть ниже остальных, как будто спустилась на полстроки и не вернулась на место. В слове «больше» тоже. И в «чем», и в «говорите». Четыре буквы «е», и каждая провалилась ниже линии. Остальные буквы стояли ровно, а эта западала, упрямо, одинаково, как западает неисправная клавиша.

Она подняла голову. Через стол, на уровне её глаз, сидел Резников и смотрел на неё. Он держал вилку на весу, и в голубых, смеющихся глазах не было ни смеха, ни вопроса. Просто несколько секунд они глядели друг на друга, два взрослых человека, и каждый знал, что другой только что получил то же самое, и каждый ждал, что скажет первым. Потом одновременно, как двое школьников, пойманных на обмене записками, они опустили руки под стол и спрятали конверты по карманам. Резников ухмыльнулся и подмигнул, быстро, невесело. Варвара едва заметно покачала головой.

– Кто-нибудь ещё что-нибудь получил? – спросил Громов в наступившей паузе, слишком громко и слишком бодро.

Никто не ответил. Над столами повисла та особая тишина, которая бывает в комнате, где каждый чувствует себя виноватым в чём-то своём и подозревает остальных в том же.

Дверь в Зелёную столовую открылась, и вошёл Бельский.

Он вошёл так, как входил вчера, не торопясь, чуть наклонив голову, в чёрном бархатном пиджаке и белой рубашке, с серебряными волосами, зачёсанными назад, и белым шёлковым шарфом, который сегодня был перекинут через левое плечо. Люди расступились. Он прошёл к столу жюри, сел на своё место в центре, спиной к окну, так что серый свет озера лёг ему на плечи, и официантка в ту же секунду поставила перед ним чашку чёрного кофе без сахара. Он взял её, понюхал, сделал глоток и только тогда поднял глаза.

Лидия подошла к нему со стопкой бумаг, обвязанной резинкой, и сказала ровно:

– Эдуард Львович. Ваша корреспонденция.

– Благодарю, Лидия Павловна.

– Больше ничего.

– Прекрасно.

Он взял стопку, не глядя, положил рядом с чашкой, и Варвара заметила, что именно сейчас, в эту секунду, карандаш у Лидии за спиной, на блокноте, снова чуть заметно постучал. Раз. Раз. Раз.

Бельский медленно оглядел стол. Взгляд его прошёл по Резникову, который сосредоточенно намазывал на хлеб масло; по Лаврову, опустившему глаза в овсянку; по Варваре, которая взяла чашку, чтобы чем-то занять руки; по Громову; по соседним столам, где Инга Борисовна вдруг очень оживлённо заговорила с учительницей виолончели о ставках, а Настя смотрела в окно. На лице его, породистом, холёном, с золотой оправой очков, возникло выражение, которое Варвара определила не сразу: так смотрят на стеклянный ящик, в котором что-то шевелится.

– Знаете, – сказал он мягко, не обращаясь ни к кому, размешивая в чашке несуществующий сахар, – по моему глубокому убеждению, почтовый день самый поучительный день в любой гостинице. Видно, кто кого боится.

Никто не ответил. Только Резников хмыкнул и потянулся за ножом, да Лавров поднёс ко рту ложку и тут же положил её обратно.

– Прошу прощения, – сказал Тарас Кравец, остановившись в дверях. Он был в той же серой растянутой кофте, с чёрными кругами под глазами и мокрыми от снега волосами. – Я рояль заканчивал. Не опоздал?

– Тарас Витальевич, – сказала Лидия, подходя к нему с последним серым конвертом. – Вам.

Он взял его, не поблагодарив, и вскрыл прямо там, в дверях, не отходя. Читал, стоя неподвижно, чуть наклонив голову, как слушают далёкий звук. Лицо у него не изменилось. Ничего не дрогнуло, ни губы, ни веки. Только пальцы, державшие бумагу, медленно, очень медленно сжались в кулак, сминая её с одного края, а потом разжались, и он сложил листок и убрал в нагрудный карман кофты, туда, где у других лежат ручки.

– Благодарю, Лидия Павловна, – сказал он.

– Пожалуйста. В десять Белый зал, рояль нужен готовым.

– Он будет готов.

Он прошёл к краю стола, сел на табуретку и взял из корзины кусок хлеба. Ел он механически, глядя в стену.

Варвара опустила руку в карман, пощупала сложенную вчетверо записку, которая лежала там же, рядом с серым конвертом, и вдруг ясно поняла, что кто-то в этом доме уже выбрал её. Не для угрозы и не для испуга, это она слышала по ровной фразе, в которой не было ничего злого. Для слушания. Человек, напечатавший эту строчку на старой машинке, знал, что она придёт, знал, что сядет за этим столом, и знал, что поймёт. «Вы слышите больше, чем говорите». Не «вы виноваты» и не «вы знаете», а констатация, как диагноз. Пригласили слушателя. И ждут, когда он начнёт.

В коридоре за столовой было тихо и холодно. Здесь, у окна с выходом на заднюю лестницу, сквозило так, что пламя в настенной лампе пригибалось, и стёкла чуть звенели в такт ветру. Лавров стоял у подоконника, спиной к залу, держа в руках папку, и смотрел на метель. Варвара подошла, остановилась рядом. Молчали они долго, и это было, как в автобусе, спокойное молчание двух людей, которым не нужно объяснять.

– Мне не хочется вам показывать, – сказал он наконец.

– Я не просила.

– Знаю. Но вы всё равно слушаете. – Он слабо улыбнулся. – Вам тоже пришло, я видел. Вы с Дмитрием Олеговичем одновременно спрятали руки. Это было очень трогательно.

– У вас что?

Лавров не ответил сразу. Он стянул с папки бечёвку, раскрыл её, пошарил между нотными листами и вынул серый конверт, уже смятый, уже побывавший в чужих пальцах. Из него достал листок и протянул Варваре, не глядя.

«Симфония господина Лаврова беспомощна в том смысле, в каком беспомощен человек, потерявший в темноте собственные руки. Автор, кажется, до сих пор не понял, что оркестр существует не затем, чтобы извиняться».

Варвара прочла. «Е» в слове «симфония» не было, зато в слове «господина» была: «о», «с», «п», «о», «д», «и», «н», «а». Нет. Но в «беспомощна», в «потерявший», в «затем» они встречались, и везде проваливались ниже строки, одинаково, как у фразы в её собственном конверте. Она вернула листок.

– Это из «Музыкальной жизни», – сказал Лавров. – Март две тысячи четвёртого. Целый разворот. Мою Третью симфонию играл Государственный оркестр под Рождественским, это была первая и последняя моя премьера. Я пришёл на следующий день на репетицию, а дирижёр уже знал. Не потому, что прочёл, а потому, что вся Москва прочла. – Он аккуратно сложил письмо. – С тех пор моих вещей не играли. Двадцать лет. Я писал в стол. Для себя, для жены, пока она была жива.

– Мне жаль.

– Не жалейте, – сказал Лавров. – Это, понимаете, не жалость. Просто так бывает с людьми, у которых нет нужной кожи. Бельский не был неправ в том, что написал. Он был неправ в том, как. В музыке, видите ли, можно сказать всё, только не нужно говорить это так, чтобы человек замолчал.

Он замолчал сам. Потом, глядя на метель, добавил тише:

– Мне стыдно. Знаете, чего? Когда я утром прочёл эту строчку, у меня на одну секунду, на одну, стало радостно. Кто-то помнит. Кто-то двадцать лет помнит мою симфонию, пусть даже эту её рецензию. Это ужасно. Я сам понимаю, что это ужасно.

– Это не ужасно, – сказала Варвара. – Это человеческое.

– Вы очень добрая.

– Я просто слушаю.

Они опять помолчали. За окном, в серой мути, проплыла чья-то фигура с лопатой: Игнат Прохорович расчищал дорожку.

– Посмотрите на буквы, – сказала Варвара. – «Е». Видите, как она падает?

– Вижу. Я заметил ещё в столовой. – Лавров повернулся к ней, и в усталых глазах его появилось что-то живое, острое. – Это «Эрика». Старая, немецкая, с литерами из мягкого сплава. У меня такая была лет тридцать, я печатал на ней сопроводительные письма в Союз композиторов. У неё как раз «е» западала. Клавиша стареет, рычаг выскальзывает из зацепления, и буква садится ниже. Её чинили в мастерской на Покровке, но она всё равно западала. Я бы узнал этот шрифт среди тысячи.

– В усадьбе есть такая?

– В библиотеке. Роман Игоревич вчера рассказывал. Стоит на подоконнике под льняной салфеткой. Гости иногда печатают открытки. Игнат Прохорович смазывает её по весне. – Лавров поправил очки. – Библиотека не запирается до полуночи.

– То есть любой.

– Любой, у кого есть минута и желание. Или ключ. – Он помолчал. – Вы думаете, это здесь?

– Я думаю, что человек, который хотел собрать все обиды в одном доме, должен был где-то их напечатать.

Она сказала это и сама удивилась, как легко и точно прозвучало: «собрать все обиды в одном доме». Это сложилось у неё в голове мгновенно, без усилия, как складывается мелодия после пары нот. Лавров смотрел на неё серьёзно, почти строго.

– Вы мне скажете, если услышите? – спросил он.

– Что?

– Кто.

Варвара не ответила сразу. В коридоре стало тихо, только в трубе завыл ветер, высоко, протяжно, и стёкла в окнах отозвались тонким дребезжанием.

– Скажу, – сказала она.

Прослушивание началось в десять ноль пять.

Белый зал в дневном свете выглядел иначе. Вчера, под люстрами, это был праздничный зал для концерта и ужина, а сегодня, когда все шесть высоких окон пропускали серый, сеющийся, как через сито, свет, а на помосте, под красным занавесом, стояли оркестровые пульты, он напоминал огромную классную комнату, где вот-вот начнётся важный экзамен. Рядов стульев стало вдвое меньше: люстры погасили, оставив только бра, и в зале стоял сумрак, в котором белели колонны. Перед сценой, лицом к залу, расставили длинный стол, накрытый зелёным сукном, и на нём разложили чистые листы, остро заточенные карандаши, графины с водой и стопки бланков с колонками: «Техника», «Музыкальность», «Артистизм», «Программа», внизу итог, и в каждой колонке ячейка с цифрой «25».

Бельский сел в центре. Справа от него Резников, слева Лавров, а Варвара, как новенькая, на краю, рядом с Лавровым, так что отсюда ей был виден и весь зал, и красный бархат, и участники, ожидающие у боковой двери. Громов не пришёл: у него было слишком много хозяйственных дел. Лидия сидела за маленьким столиком сбоку, перед ней лежали блокнот, секундомер и список с фамилиями, и она вызывала по очереди, тихо, без микрофона, и слышно было каждое слово.

– Правила простые, – сказал Бельский, откинувшись на спинку стула. – Слушаем. Пишем. До перерыва не разговариваем. Оценки выставляем независимо, итоговый результат объявляется послезавтра, тридцать первого, перед балом. Всё остальное, – он улыбнулся, – по обстоятельствам.

Первым вышел Миша Горелов, тот самый подросток со скрипкой, который вчера спал в автобусе с открытым ртом. В белой рубашке, застёгнутой на все пуговицы, с мокрыми от волнения висками, он встал у пульта, поднял скрипку и сыграл первую часть Мендельсона так, как играют люди, которым сказали, что надо быстро: очень чисто, очень технично, чуть лихорадочно, торопясь, чтобы успеть. Он не ошибся ни разу. На последних тактах рука у него дрогнула, и звук на секунду стал сухим и тонким, но он выровнял его и закончил с таким облегчением, что в зале кто-то засмеялся.

Варвара писала. Колонки заполнялись сами: двадцать два, двадцать, двадцать, двадцать один, итого восемьдесят три. В графе «замечания» она на секунду задумалась и написала: «Вы очень хорошо играете то, что умеете. Теперь можно попробовать сыграть то, чего ещё не умеете». Потом перечитала, поморщилась: слишком похоже на тётин стиль. Но стирать не стала.

Бельский писал быстро, не глядя, тонкой чёрной ручкой, и каждый раз, окончив запись, подчёркивал её одной линией. Лавров, наоборот, писал медленно, обдумывая каждое слово, и, как заметила Варвара краем глаза, под каждой оценкой, даже самой низкой, неизменно ставил внизу: «Спасибо». Резников рисовал. Она видела, как под рукой у него на полях бланка возникают маленькие смешные человечки с огромными смычками, и как он, спохватившись, обводит их в рамки.

Вторым был ансамбль из трёх девочек, игравших Гайдна с такой старательностью, что слышалось, как они считают. Потом скрипач с заиндевевшими от волнения очками, потом пианистка лет четырнадцати, которая сыграла этюд Шопена и на последней ноте тихо заплакала. Дошла очередь до Сони Лебедевой.

Девочка с виолончелью вышла к пульту, как выходят на эшафот. Она была совсем маленькая, худая, с тонкой косичкой, в чёрной бархатной юбке, которая, судя по всему, принадлежала старшей сестре, и в белой блузке с воротничком. Она села, прислонила виолончель к плечу, подняла смычок, и Варвара увидела, что рука у неё трясётся мелко и часто, как у человека на сквозняке. Соня сыграла Прелюдию из Первой сюиты Баха. Сыграла чисто, ровно, без единой ошибки, но с таким странным, виноватым выражением, что у Варвары сжалось горло. Каждую ноту она брала, как будто просила прощения у композитора: чуть-чуть робко, чуть-чуть тише, чем нужно, придерживая звук, чтобы не потревожить. «Простите, это, наверное, не так». «Простите, я не уверена». «Простите, простите».

В голосе виолончели не было девочки. Была только вежливость.

Варвара закрыла глаза на секунду и услышала шестнадцатилетнюю себя, в тесном классе на втором этаже, с Хиндемитом, который она играла безупречно и с неохотой, как возвращают долг. И голос сухой женщины в дымчатой шали: «Ты играешь так, как будто извиняешься за каждую ноту. Не извиняйся. Они не твои, их написал Хиндемит».

Она открыла глаза и написала в графе «замечания», крупно, твёрдо, нажимая на карандаш:

«Не извиняйтесь. Эти ноты не ваши, их написал Бах. Вы просто их несёте. Но дышите, пожалуйста: вам разрешено».

Поставила оценки: двадцать три, двадцать два, двадцать два, двадцать три. Девяносто. Подчеркнула. Соня закончила, встала, неловко поклонилась и, не поднимая глаз, ушла за кулисы, прижимая виолончель к груди, как ребёнка. В зале раздались редкие хлопки.

– Спасибо, – сказал Бельский своим бархатным голосом. – Следующий.

Он не поднял головы. Но когда перед ним положили собранные листы, чтобы подсчитать среднюю оценку, а Лидия, не меняя выражения, начала раскладывать их стопками, рука его, вынимавшая бланк Варвары, остановилась. Он перевёл взгляд на запись в графе «замечания», пробежал её и, подняв бровь, прочёл вслух, негромко, как читают строку, на которой споткнулись:

– «Не извиняйтесь. Эти ноты не ваши, их написал Бах».

Резников повернулся. Лавров перестал писать.

– Кто вам это сказал? – спросил Бельский.

Он смотрел на Варвару. Не злобно и не насмешливо, а с тем самым внимательным, почти научным интересом, с каким вчера разглядывал её на ужине.

– Ольга Марковна, – сказала Варвара. – Давно. В училище. Только тогда это был Хиндемит.

– Старая школа, – сказал он после паузы. – Она всегда так говорила. Я слышал это от неё лет двадцать пять назад, когда она разбирала мою рецензию на какого-то скрипача. Сказала: «Эдуард, вы пишете так, как будто человек играет не для вас, а против вас. Они не против вас играют. Они играют ноты». Я тогда обиделся. – Он слабо улыбнулся. – Хорошая женщина. Передавайте ей поклон, когда выздоровеет.

– Передам.

– Но оценки вы всё-таки завысили, – сказал он, вернув бланк. – Среднее, Варвара Сергеевна, это вежливость. Реальность находится ниже. У меня восемнадцать. Привыкайте. Первая встреча с реальностью всегда болезненна.

– Я не привыкаю, – сказала Варвара. – Я слушаю.

Он ещё раз посмотрел на неё, потом коротко кивнул и вернулся к бумагам. Лавров под столом на секунду коснулся её руки.

В перерыве, в половине двенадцатого, она вышла на площадку лестницы подышать. Здесь тянуло из-под окна холодом, и пахло от ёлки смолой, и сверху, с галереи, доносились обрывки чьих-то разговоров. Резников догнал её у перил с двумя чашками кофе, и вид у него был такой, как будто он сам себе чашки вырвал из рук у судьбы.

– Тёмный, без сахара, – сказал он, протягивая ей одну. – Вам, по-моему, подходит.

– Спасибо.

– Я не буду спрашивать, что у вас в кармане.

– Тогда и я не буду.

Он засмеялся и облокотился на перила рядом с ней. Они стояли, пили кофе, глядя на ёлку, на игрушки, на ватную Снегурочку, у которой отваливалась рука. Резников молчал минуты две, и это было странно, потому что весь предыдущий день он не замолкал ни на секунду.

– «Реклама», – сказал он наконец. – Я так сказал, помните? За завтраком.

– Помню.

– Это была плохая шутка.

– Я так и подумала.

– А хорошая будет такая. – Он смотрел в чашку. – Когда мне было двадцать четыре, я дирижировал в Большом зале консерватории Первую симфонию Брамса. Три месяца репетировал каждую ночь. Спал по четыре часа. Пришёл на сцену весь мокрый, как мышь, и сделал всё, что умел. А утром нашёл в газете: «Господин Резников, по-видимому, убеждён, что Брамса достаточно любить, чтобы им дирижировать. Это заблуждение, которое обычно проходит вместе с юностью. У некоторых вместе с карьерой». – Он помолчал. – Двадцать лет. Я эту строчку знаю лучше, чем таблицу умножения.

– И вы всё-таки стали дирижёром.

– Вот именно, – сказал Резников. – Всё-таки. Это хуже, чем ничего. Если бы у меня не получилось, я мог бы злиться. А так я всю жизнь доказываю, что он был неправ. И чем лучше получается, тем отчётливее понимаю: я доказываю это не ему.

Он поднял голову и улыбнулся, но ямочки на щеках не появились.

– Вы не должны были мне рассказывать, – сказала Варвара.

– Знаю. Но вы слушаете. С вами хочется. – Он вдруг стал серьёзным, и в голубых глазах, обычно смеющихся, проступило что-то холодное и усталое. – Послушайте. Если вы услышите, кто это написал, скажите мне. Первому.

– Зачем?

– Чтобы я успел поблагодарить, – сказал он. – Или набить морду. Ещё не решил.

– Вы не набьёте.

– Нет, – согласился он, снова улыбнувшись. – Я человек культурный. Скорее напьюсь.

Он допил кофе, поставил чашку на подоконник и ушёл обратно в зал, а Варвара осталась стоять, чувствуя, как внутри нарастает странное, непривычное ощущение: ей рассказывали вещи, о которых не просили, и она не знала, что с ними делать. Не знала, но слушала.

До пяти часов они прослушали тринадцать человек. К пяти у Варвары болела спина, ныли пальцы, сжимавшие карандаш, а в голове звучали обрывки мелодий, наложенные друг на друга, как плохо настроенный оркестр. Бельский, ни разу не усталый, ни разу не растерянный, всё это время сидел идеально прямо, писал свои короткие, точные заметки и несколько раз, не поворачивая головы, произнёс фразы, от которых у ожидавших на скамье подростков бледнели лица: «Мило. И только». «Чистота, как известно, не заменяет смысла». «Господин Новиков, пауза существует не для того, чтобы вы успели вспомнить следующую ноту».