Вторая партия. Ноктюрн для старой дачи.

Он сидел на гребне, свесив ноги, и счищал ножом старую мастику с трубы. Увидел её, взял стакан обеими руками, подержал, как держат тёплое, и сделал глоток. Потом, помолчав, спросил:

– Тётка всегда так?

– Всегда. Я думала, она давно подобрела.

– Подобрела, – сказал он.

– Это подобревшая?

– Она проверяла.

– Что проверяла?

– Выдержу ли. – Он откусил от пирога, прожевал. – Я выдержал?

– Не знаю. Она сказала, что ещё не решила, умный ты или глупый.

– Это в мою пользу. Если сразу решила бы, что глупый, выгнала бы.

Варвара засмеялась, и смех у неё получился негромкий, домашний. Внизу, под лестницей, Бемоль сидел, задрав морду, и следил за пирогом с тем же вниманием, с каким следил за ним Боцман с соседней ветки яблони, куда кот взгромоздился, видимо, ради лучшего обзора.

– Я думала, ты не приедешь, – сказала она.

– Тётка позвонила в четверг.

– Я знаю.

– Я собирался в пятницу.

– Куда?

Николай Андреевич посмотрел на неё сверху вниз, и она почувствовала, как в груди что-то слегка качнулось.

– Не знаю, – сказал он. – Сюда.

Больше он не добавил ничего. Вернул ей пустой стакан, поблагодарил кивком, потянулся за ножом и снова склонился над трубой. Варвара спустилась по ступеням, держа поднос двумя руками, потому что не доверяла пальцам, и прошла через двор к веранде, ни разу не оглянувшись. Только у двери остановилась, прикрыла глаза и некоторое время просто стояла, слушая, как на крыше стучит молоток, ровно, ритмично, в такт её собственному пульсу.

В пятом часу стало темнеть. Закат в ноябре приходит быстро, сначала растягивая над западным краем неба узкую жёлто-розовую полосу, а потом без предупреждения втягивая её в себя, и небо становится синим, потом серым, потом чёрным. К тому времени, когда Николай Андреевич спустился с лестницы в последний раз и стал собирать инструменты, в окнах веранды уже горел свет, и в этом свете сад казался глубже и теснее. Боцман слез с яблони. Бемоль, не отходивший от лестницы весь день, получил от него в награду кусок сухаря, и теперь, кажется, считал его своим.

– Я поеду, – сказал он, стоя у крыльца с сумкой в руках.

– Куда? – спросила Эмилия Карловна из дверей.

– В Тарусу.

– В темноте?

– Дорога знакомая.

– Дорога в вашем возрасте не бывает знакомой в ноябре, – сказала тётя. – Там яма на Окской горке, в которую в прошлом году попала машина директора школы и осталась до утра. Оставайтесь на ужин.

– Спасибо, я...

– Это не вопрос. – Она развернулась и ушла в дом, оставив дверь открытой.

Николай Андреевич остался стоять, и вид у него был такой, какой бывает у человека, которого не спросили, но вежливо проинформировали. Варвара, вышедшая следом, встала рядом на ступеньке.

– Она всегда так, – сказала она. – Не спорь.

– Я не спорю.

– Ты стоишь.

– Это не спор.

– Это не согласие.

– Это промежуточное. – Он поставил сумку на ступеньку и снял шапку, и волосы у него торчали во все стороны. – Я позвоню Зинаиде Петровне. Она хотела, чтобы я вернулся к ужину, но если...

– Она будет рада, – сказала Варвара. – Вот честное слово. Она до сих пор считает, что мы с тобой ничего не знаем про личную жизнь.

– Мы ничего не знаем.

– Вот именно.

Он посмотрел на неё, на секунду задержал взгляд, потом улыбнулся: быстро, коротко, одной стороной рта, как улыбался на мостике, и тут же ушёл звонить.

Ужинали при свече, потому что в пять часов вечера на даче вдруг отключили электричество, как это бывает в ноябре без причины и предупреждения. Эмилия Карловна достала из буфета подсвечник с тремя свечами, зажгла их спичкой, поставила посередине стола, и кухня сразу стала другой: маленькой, золотой, с большими тенями на потолке и тёплым запахом воска. На ужин были те же щи, разогретые, холодец, картошка и яблочный пирог, но казалось, что всё это в свечах вкуснее. Николай Андреевич, переодевшийся в запасной серый свитер, который достал из «Нивы», ел молча и с удовольствием, а тётя рассказывала ему про Липовые Горки. Говорила она долго, и Варвара поняла, что это и есть второй экзамен, мягкий и невидимый: рассказывает она, как всегда, много и не по порядку, и где-то между воспоминаниями про довоенные дачи и про то, как здесь ловили Левитана, проверяет, слушает ли он по-настоящему. Он слушал. Спросил про оранжерею, про то, давно ли там стеклянная крыша, и тётя, удивлённо подняв брови, ответила, что давно. Он спросил, сколько в посёлке домов, она ответила, что тридцать два. Он спросил, как зовут садовника.

– Ефим Кузьмич Агафонов, – сказала тётя. – Пятнадцать лет у Ираиды. Тихий человек, но лучше его в округе никто с землёй не говорит. Почему вы спрашиваете?

– Хотел поблагодарить.

– За что?

– За лист.

–Это Ираида приказала.

– Он мог бы не принести, если бы не хотел.

Эмилия Карловна посмотрела на него долгим внимательным взглядом, и Варвара, следившая за этим сквозь пламя свечи, поняла, что ещё одна клеточка в тётиной внутренней таблице закрашена в нужный цвет.

После ужина Варвара мыла посуду, а Николай Андреевич вытирал, и они стояли рядом у раковины, плечом к плечу, молча, и в этом молчании не было ничего напряжённого. Тётя ушла в гостиную, сыграла что-то на пианино, тихое, незнакомое, с неровным ритмом, и оборвала на середине, и больше не играла. Боцман, к общему изумлению, прошёл в кухню, поглядел на Фугу, сидевшую на холодильнике, и вдруг сел под ним, подняв морду, и они посмотрели друг на друга в упор, кот снизу, кошка сверху. Фуга издала короткий низкий звук, вроде кашля. Боцман не ответил. Через минуту она спустилась по ящикам буфета, как по ступенькам, подошла, обнюхала его нос, потом обошла вокруг, ткнулась носом ему под ухо, в целое, и ушла к печке, не сказав ни слова.

– Это что было? – шёпотом спросила Варвара.

– Приём, – сказал Николай Андреевич.

– В команду?

– В гости.

– Она вчера сорок минут шипела на собаку.

– Боцман знает, как себя вести.

– Он на корабле двадцать лет?

– Девять.

Спать его положили внизу, в маленькой комнате рядом с гостиной, которую тётя называла «кабинет» и в которой стоял узкий диван, письменный стол и книжный шкаф до потолка. Эмилия Карловна принесла бельё, постелила сама, и когда он, не желая мешать, сказал, что ляжет в машине, посмотрела на него с таким недоумением, что он замолчал.

Варвара поднялась в мансарду в одиннадцатом часу. Печка уже топилась, тётя, видимо, позаботилась заранее, и в комнате стояло ровное тепло. Ведро исчезло: кто-то унёс его и поставил в чулан. Она села на кровать, на лоскутное одеяло, и прислушалась. Над головой, на крыше, не было ни звука, кроме далёкого шелеста ветра в голых ветках. С потолка не капало. Первый раз за четыре дня в мансарде стояла абсолютная, чистая, ничем не прерываемая тишина.

Она долго сидела и слушала. Потом встала, подошла к круглому окну и отдёрнула занавеску.

Сад был чёрный. Над ним, за оврагом, за забором, за соснами, как и в первый вечер, горел мягкий золотой свет под стеклянным колпаком, и она смотрела на него, не думая ни о чём. Пока в доме, внизу, не скрипнула дверь. Послышались шаги: неторопливые, тяжёлые, чуть шаркающие, и она поняла, что это он, что он вышел во двор, и что-то заставило её приоткрыть фрамугу.

Внизу, у калитки, в темноте, стоял Николай Андреевич. Он смотрел не на дом, а за забор, на золотое свечение над соснами, и стоял неподвижно, засунув руки в карманы, как стоит человек, привыкший ночью смотреть на воду и угадывать по огням, что за ними. Рядом с ним сидел Боцман, прямой, как свеча. Оба смотрели в одну и ту же точку.

Она не позвала его. Постояла ещё, потом тихо закрыла фрамугу, задёрнула занавеску, разделась и легла, как велела тётя, с той стороны, где было сухо. Лоскутное одеяло пахло нафталином и яблоками. В печке потрескивало. Ведро в чулане молчало.

Спала она впервые за шесть недель без сновидений.

Глава 3

В воскресенье Эмилия Карловна встала раньше обычного и, не дожидаясь первой чашки, что само по себе было событием, принялась печь. Варвара поняла это ещё на лестнице по запаху: тёплому, плотному, с корицей и подгоревшим сахаром, какой бывает только там, где яблоки режут тонкими дольками и укладывают спиралью. Она спустилась в носках, в пижамных штанах и в сером свитере, который за четыре дня стал её единственной одеждой для нормальной жизни, и остановилась на пороге кухни, потому что картина там была такая, какой она не ожидала.

Тётя стояла у стола в фартуке поверх мужской кофты, с засученными рукавами и мукой на мундштуке, и раскатывала тесто скалкой, быстро, ловко, без всякой нежности, как раскатывают то, что должно слушаться. На плите в сковороде темнела карамель. Бемоль сидел под столом и не шевелился, только нос у него ходил вверх-вниз, а Фуга смотрела с холодильника на летевшую во все стороны муку с видом хозяйки, у которой в доме затеяли ремонт без согласования.

У окна, за маленьким столиком, на табуретке, которая казалась под ним детской, сидел Николай Андреевич. Он был выбрит, умыт, во вчерашнем сером свитере, и перед ним стояла чашка. Обычная фарфоровая чашка с розочками и ручкой. Он держал её обеими ладонями за круглые бока и смотрел на неё сосредоточенно и слегка настороженно, как смотрят на незнакомый прибор, у которого непонятно, где кнопка.

– Он не знает, что делать с ручкой, – сказала тётя, не оборачиваясь. – Двадцать лет пьёт из кружки без ручки, теперь переучивается. Я не вмешиваюсь.

– Доброе утро, – сказала Варвара.

– Доброе утро, – сказал Николай Андреевич и всё-таки взялся за ручку, осторожно, двумя пальцами, как берут за хвост что-то живое.

Она села напротив, и тётя, не прерывая работы, толкнула в её сторону по клеёнке вторую чашку, уже налитую. Кофе был густой, горький, с корицей, и от него в голове сразу стало ясно и светло. За окном лежало холодное тихое утро. Дождь кончился ещё накануне вечером, и ночью, видимо, к утру подморозило: трава в саду стояла седая, от каждой яблони шёл белый налёт, а лужи на дороге затянуло тонкой стеклянной коркой, в которой отражалось небо. Над оврагом тянулся розовый дымок чьей-то печной трубы. Николай Андреевич, как выяснилось, поднялся в шесть, расколол половину поленницы в сарае, поправил на веранде шатавшуюся ступеньку и подпёр штакетником заваливавшуюся калитку, и обо всём этом Варвара узнала не от него, а от тёти, которая перечисляла сделанное с таким же удовлетворением, с каким перечисляют на аукционе проданные лоты.

– Теперь о воскресенье, – сказала Эмилия Карловна, укладывая тесто в форму. – В четыре у Ираиды чаепитие. Вы приглашены оба, это значит, что отказываться нельзя, потому что отказ там воспринимается как объявление войны. Я не иду. Мы тридцать лет не разговариваем, и начинать с чаепития было бы дурным тоном.

– Но ты же сама...

– Я сама ни о чём не просила. Это Ираида позвала. – Она ловко закрыла пирог решёткой из тонких полосок. – Тебе надо знать, с кем ты будешь сидеть за одним столом, потому что представлять тебя там некому, а Ираида спрашивать не станет, она всё определит сама, по затылку. Поэтому слушай и запоминай.

Николай Андреевич отставил чашку и взглянул на Варвару. На лице у него не было ничего, кроме внимания, но уголок глаза чуть заметно дрогнул.

– Платон Георгиевич Лис, зять, – сказала тётя и принялась смазывать пирог яйцом кисточкой из гусиного пера, которой, судя по виду, пользовалась ещё в шестидесятые. – Антиквар. Красив до неприличия, образован и умён, а значит, мерзавец, хотя не безнадёжный. Говорит с женщиной так, будто она редкая ваза и он пока не решил, покупать ли. Не обижайся, он так со всеми, включая Ираиду. Был женат на её дочери Наталье, та умерла одиннадцать лет назад, и он остался в доме, потому что идти ему, по моему мнению, некуда. Или не хочется. Анна Верещагина, племянница, дочь покойного брата Ираиды. Тридцать восемь лет. Приезжает по субботам из Москвы, красивая, нервная, носит каждый раз новую сумку и всегда старый телефон. Что она делает, не знаю, но денег ей постоянно не хватает, а это определяется по тому, как человек смотрит на пирог. Герман. Двадцать четыре года. Платон усыновил его, когда женился на Наталье, поэтому он Ираиде приёмный внук. Мальчик хороший, глаза как у спаниеля, смотрит на Анну так, что мне за него неловко. Ефима ты видела. Лариса там по воскресеньям всегда, она у Ираиды вроде секретаря, или себя так считает.

– А Ираида? – спросила Варвара.

– Увидишь.

– Тётя.

– Если я начну объяснять Ираиду, мы не успеем до вечера. – Эмилия Карловна поставила пирог в духовку и захлопнула дверцу ногой в фетровом боте. – Скажу одно. Она никогда ничего не говорит просто так. Если сказала «чай», значит, будет нечто большее, чем чай. И если она тебя позвала, то ей что-то нужно.

– Что?

– Это и надо будет выяснить. – Тётя сняла фартук, повесила на гвоздь, достала мундштук и наконец прикурила. – Первая сигарета, – объявила она Фуге, сидевшей наверху, и та, как показалось Варваре, кивнула.

Пирог пекся час. За это время Николай Андреевич успел сходить в сарай и принести ещё дров, Варвара вымыла посуду, Бемоль съел чьё-то забытое печенье, а Боцман, ночевавший, как выяснилось, на «Ниве», пришёл к завтраку с важным видом и устроился под вешалкой, откуда мог наблюдать за всеми сразу. Пока Варвара наливала ему молоко в блюдце, тётя вынула из духовки пирог, золотой, блестящий, с тёмными пятнами карамели по краю, поставила остывать на подоконник, а когда тот остыл, завернула в чистое холщовое полотенце и положила на стол перед Варварой.

– Отнесёшь.

– Ты же не идёшь.

– Я не иду. Отнесёшь ты. Скажешь, от соседей.

– От каких?

– От любых. Их тут тридцать два.

– Она поймёт.

– Тогда пусть поймёт.

Варвара поняла, что спорить бесполезно, и взяла свёрток двумя руками. Он был ещё тёплый, и запах от него шёл такой, что хотелось сесть прямо на пол и съесть половину. Тётя наблюдала за ней, прищурившись, потом негромко добавила:

– Смотри, как люди держат чашки. Это много говорит.

К половине четвёртого погода установилась окончательно. Небо над Липовыми Горками вычистило и подвесило над садом бледно-голубую плоскость, на которой не было ни облачка, и в этом голубом свете стало видно, как далеко видно: за оврагом, за соснами, за серыми шиферными крышами, в стороне Оки, поднимались длинные синие холмы с редкими пятнами бурых лесов. Заиндевевшая трава на солнце быстро темнела и становилась мокрой. С яблонь осыпался иней. Воздух был такой чистый, что звук от дальнего колодца или от чьей-то пилы приходил отчётливым, точно сквозь стекло, и Варвара, идя рядом с Николаем Андреевичем по песчаной дороге с пирогом в руках, несколько раз ловила себя на том, что слушает не разговоры, а просто тишину между ними.

Николай Андреевич нёс сумку с инструментами и стремянку, которую взял из тётиного сарая: складную, алюминиевую, лёгкую, и стремянка у него в руке болталась, как удочка. Он надел вчерашнюю брезентовую куртку, но шапку оставил дома, и на солнце седина на висках казалась совсем светлой. Боцман шёл впереди метрах в десяти, не оборачиваясь, с поднятым хвостом, и время от времени останавливался, чтобы обнюхать столб, как инспектор, обходящий вверенные ему владения.

– Она сказала «чаепитие», – проговорила Варвара. – А ты нёсешь стремянку.

– Я обещал стекло.

– Тебя пригласили на чай.

– Меня попросили починить стекло, а чай потом.

– Это одно и то же.

– Нет, – сказал он и чуть улыбнулся. – Стекло честнее.

Они дошли до ворот Верещагиных, и она замедлила шаг. Ворота были кованые, высокие, тяжёлые, с вензелем «В» посередине, перевитым чугунными лозами, и за ними аллея из старых лип вела к дому, который снаружи казался больше, чем был на самом деле. Двухэтажный, оштукатуренный, цвета топлёного молока, с колоннами по бокам крыльца и широким балконом над входом, он стоял в глубине участка, как человек, привыкший, чтобы к нему подходили. Окна были высокие, в белых рамах, с тёмными шторами, и во втором этаже горел свет, хотя до сумерек ещё далеко. По обеим сторонам аллеи лежали аккуратно сгребённые кучи листьев, и в одной из них, у самой скамейки, кто-то оставил садовые грабли.

Ворота открыл сам Ефим. Он, вероятно, ждал, потому что распахнул створку почти до того, как они подошли, и стоял, отступив на шаг, в чистой рубашке и тёмной жилетке, с тщательно причёсанными волосами и с таким лицом, какое бывает у человека на государственном приёме. Увидел Боцмана, и по его неподвижной физиономии прошло что-то вроде тени улыбки.

– Здравствуйте, – сказал он. – Ираида Львовна ждёт в оранжерее. Она велела сначала стекло, потом чай. Если вам удобно.

– Удобно, – сказал Николай Андреевич.

– Мы пойдём прямо через сад, дом обойдём. Пирог оставьте здесь, я возьму.

– Я сама, – сказала Варвара.

Он не стал спорить. Пошёл впереди по боковой дорожке, посыпанной красным песком и обложенной по краям битым кирпичом, и они двинулись следом, а Боцман, как свита, замыкал шествие. Сад был большой и запущенный в той степени, в какой запущенность выглядит нарочитой: старые яблони с обмотанными соломой стволами, кусты смородины, срезанные под корень, цветочные грядки, закрытые еловым лапником, и между ними ровные тропинки, расчищенные до земли. Всё было прибрано и закрыто к зиме, но чувствовалось, что дело делает человек, который любит землю и не разрешает ей зарастать. Воздух пах прелой листвой и дымом.

Дом они обошли по правой стороне, мимо веранды, где стояли плетёные кресла, укрытые клеёнкой, и мимо крыльца с чёрной дверью и медной ручкой, и за углом, на широкой поляне, поросшей редкой седой травой, увидели оранжерею.

Варвара много раз смотрела на неё из мансарды и представляла чем-то вроде стеклянной банки. Вблизи она оказалась совсем другой. Это было большое длинное сооружение метров в двадцать, на низком кирпичном основании, с белыми железными рёбрами, поднимавшимися дугой и сходившимися под самым коньком, и с огромными стёклами, чуть мутными от возраста, в которых отражалось небо. Стекло было старое, цельное, с лёгкой рябью, и от этого вся постройка казалась живой и слегка колышущейся, как вода. С северной стороны примыкала короткая крытая галерея с резными перилами, соединявшая оранжерею с домом, а с южной, обращённой к саду и к тётиному забору, стояла дверь, застеклённая сверху до половины, с чугунной ручкой и тяжёлой задвижкой изнутри. Над дверью висела жестяная табличка, ржавая, с полустёртой надписью по трафарету: «Не входить в грязной обуви».

Ефим открыл дверь, и на них пахнуло теплом.

Тепло это было влажное, плотное, как в бане, но без запаха пара, и пахло в нём так, что Варвара остановилась на пороге и закрыла глаза. Лимоны. Не те, что продаются в магазинах, а настоящие, живые: горький, острый, чуть смолистый запах кожицы, листьев, цветов, которые распускаются вопреки календарю, и ещё чего-то, влажной земли, тёплого железа, старой побелки. Внутри оранжерея оказалась длиннее, чем снаружи, потому что стёкла уходили в стороны и вверх, и между рядами стоял десяток кадок с деревьями, невысокими, густыми, тёмно-зелёными, с глянцевыми листьями, среди которых тут и там висели жёлтые плоды, крупные, шершавые, как маленькие мячи. На каждой кадке была прибита деревянная бирочка, и на бирочках аккуратным почерком были выведены имена: «Глюк», «Гайдн», «Моцарт», «Чайковский», «Бородин», «Шопен». Под потолком, на железных крюках, висели лампы с матовыми абажурами, сейчас погашенные, а вдоль южной стены тянулась длинная скамья, заставленная горшками с геранью, фикусами и какими-то мелкими растениями, названий которых Варвара не знала.

– Они все музыканты, – сказал Ефим, поймав её взгляд. – Ираида Львовна дерево называет по тому, чья музыка с ним в год посадки играла.

– А это?

– Это «Георгий». – Он показал на самое большое дерево, стоявшее посередине, в кадке на колёсиках. Оно было выше остальных, ветви его почти касались стекла, и на нём не висело ни одного плода. Бирочка на кадке потемнела от времени. – Его посадил Георгий Алексеевич. В шестьдесят четвертом. Он не родит, но она не даёт срубить.

– Почему не родит?

– Не хочет.

Он сказал это без улыбки, просто констатируя, и пошёл дальше, а Варвара, глядя на неродящее дерево, подумала, что в этом доме, вероятно, любят то, что не оправдывает ожиданий.

В глубине оранжереи, между двумя кадками, в просторной круглой нише, стоял стол. Железный, ажурный, выкрашенный в белый цвет, с мраморной столешницей и шестью плетёными креслами вокруг. На мраморе уже была расстелена льняная скатерть, на скатерти расставлена посуда: тонкие чашки с золотым ободком, блюдца, сахарница, ложечки, а в центре стояла большая серебряная ваза с розовыми хризантемами. Чуть в стороне, на отдельном столике, на спиртовке, пыхтел старинный самовар с резными ручками. Рядом высился второй столик с несколькими подносами, прикрытыми салфетками. Пахло ванилью.

Ближе всего к столу, у самой стены, стояла чугунная печка с трубой, уходившей в стеклянный потолок, и в ней тихонько потрескивали дрова. Варвара подошла ближе, и в этот момент рядом что-то глухо стукнуло: Николай Андреевич раскладывал стремянку.

– Покажите, – сказал он Ефиму.

Трещина оказалась не там, где Варвара ожидала. Она шла по верхнему стеклу северного ската, высоко, метрах в четырёх от пола, длинная, извилистая, как ручей на карте, от самого края рамы почти до середины. Николай Андреевич посмотрел на неё снизу, потом полез на стремянку, и Ефим, не говоря ни слова, встал рядом и взялся за ножки, придерживая, как держат лестницу, на которой стоит близкий человек.

– Старая, – сказал Николай Андреевич сверху. – От перепада. Днём тепло, ночью холодно, стекло гуляет. Нужно заменить лист. Есть?

– Есть. Один в сарае, на крайний случай. Я принесу.

– Принесите.

Ефим ушёл, оставив Варвару внизу, и она стала смотреть наверх, на человека, стоящего на лестнице в луче света, который проходил сквозь стеклянные рёбра и ложился на него полосами. Он стоял, чуть склонив голову, и ощупывал трещину пальцем. Потом вдруг замер, поднял глаза, перевёл взгляд за стекло, на сад, на край участка, туда, где за яблонями и деревянным забором угадывалась серая крыша тётиной дачи. Там, на мансарде, поблёскивало круглое окно.

– Отсюда видно твоё, – сказал он негромко.

– Отсюда видно всё, – ответила она. – И отсюда меня тоже видно.

– Тебя нет. Только окно.

– Этого достаточно.

Он промолчал. Но при этом, как заметила Варвара, у него шевельнулся уголок рта, и он ещё несколько секунд смотрел в ту сторону, прежде чем взяться за нож.

Пока Ефим ходил за стеклом, пока Николай Андреевич снимал старые замазку и штапики, а Боцман, найдя себе место под самой тёплой кадкой, свернулся на куске рогожи и сделал вид, что спит, в оранжерею начали собираться гости.

Первым появился Платон Георгиевич. Он вошёл со стороны галереи, и Варвара, которая стояла у печки, обернулась на звук его шагов: лёгких, пружинистых, ровных, каких она давно не слышала у мужчин его лет. Лет ему было шестьдесят с небольшим. Высокий, подтянутый, в светлом твидовом пиджаке с замшевыми заплатами на локтях, в жилете и в галстуке-бабочке тёмно-красного цвета, он был красив той вальяжной, ухоженной красотой, которая сохраняется у людей, всю жизнь окружавших себя дорогими вещами. Волосы седые, густые, зачёсанные назад. Лицо с правильными чертами, чуть тяжеловатым подбородком и с очень внимательными, чуть насмешливыми светло-карими глазами. На мизинце левой руки поблёскивал золотой перстень с печаткой. От него пахло дорогим одеколоном, табаком и немного лавандой.

Он остановился, оглядел её, потом печку, потом лестницу с человеком, и в его взгляде мелькнуло то, что тётя называла «оценивающим»: он смотрел на неё так, как смотрят на предмет, которому надо определить цену и эпоху.

– Вы, должно быть, племянница Эмилии, – сказал он мягко, с лёгкой хрипотцой. – Варвара. Я так много о вас слышал. Платон Лис. Очень рад. Альтистка, если не ошибаюсь?

– Откуда вы знаете?

– От Ларисы. Она знает всё. – Он поцеловал ей руку, быстро, по-старомодному, и не выпустил сразу. – У вас прекрасные пальцы. Не часто увидишь такие, музыкальные, вытянутые, с широкой подушечкой. Я в них разбираюсь, я шестьдесят лет их собираю. Простите. Я шучу.

– Мне не показалось.

– Вот и хорошо. – Он отпустил её руку и обернулся к лестнице. – А это, вероятно, ваш спутник? Сильный человек с инструментом. Очень по-мужски. Я всегда завидовал тем, кто умеет что-нибудь делать руками, меня этому, к несчастью, не научили.

– Платон Георгиевич, – сказал Николай Андреевич, не поворачивая головы.

– Вы знаете моё имя?

– Тётя Варвары перечислила.

– Ах, Эмилия. – Платон Георгиевич хмыкнул и покачал головой, как человек, услышавший давнюю шутку. – Она, наверное, сказала, что я мерзавец.