Вторая партия. Ноктюрн для старой дачи.

– Она сказала, что вы образованный.

– Это, конечно, то же самое, – сказал Платон Георгиевич с очаровательной улыбкой и пошёл вдоль кадок, трогая листья кончиками пальцев и что-то под нос бормоча.

Он остановился возле самого большого дерева, окинул его взглядом, потом перевёл глаза на стол с самоваром, наклонился над ним и почти нежно провёл ладонью по резной ручке.

– Прекрасный, – сказал он. – Тула, начало девятнадцатого. Серебро пробирное. Я за такой на аукционе в Лондоне торговался, проиграл. А у неё он стоит в оранжерее на спиртовке, и за него никто никогда не дал ни копейки, потому что она не продаёт. Это, знаете, преступление: держать подобную вещь без дела.

– Она его использует, – заметила Варвара.

– Именно. В этом и преступление.

Он засмеялся, и смех у него получился красивый, лёгкий, очень уверенный, как у человека, привыкшего, что его слушают. Но Варвара, отвернувшись к печке, уловила то, чего не уловила бы, если бы не слушала профессионально: за смехом шла вторая линия, тихая, быстрая, суетливая. Он слишком уж аккуратно трогал листья и слишком внимательно рассматривал самовар, будто боялся, что кто-то заметит что-то другое.

Следом за ним пришёл Герман.

Он вошёл так тихо, что она заметила его, только когда он оказался у самой кадки, и сперва даже не поняла, что это человек. Длинный, тощий, сутулый, в мешковатой серой толстовке и в старых джинсах, с растрёпанными тёмными волосами, падавшими на очки в толстой роговой оправе. Руки у него были большие, с торчащими костяшками, и он держал в них тетрадь на пружине и огрызок карандаша. Лицо было мягкое, мальчишеское, с пухлыми губами и тем выражением, какое бывает у людей, всё время ожидающих, что их сейчас отругают. Глаза у него действительно были как у спаниеля: тёмные, круглые, чуть влажные.

– Здрасьте, – пробормотал он, остановившись в двух шагах и глядя в пол. – Я Герман.

– Варвара.

– Знаю. Лариса Фёдоровна говорила.

– Вы учитесь?

– Да. – Он помедлил. – В Москве. На архитектора. На втором курсе.

– Интересно?

– Нормально. – Он поднял на неё глаза, быстро, и тут же отвёл их. – Я здесь рисую. Лимоны. Они хорошие, фактурные. У них листья такие, знаете, будто лакированные.

Он открыл тетрадь, и она увидела наброски, сделанные уверенной, мягкой рукой: ветка с плодом, угол кадки, кусок рамы, лицо Ефима в профиль, чуть наклонённое над лопатой. Рисунки были хорошие. Не потому, что умелые, а потому, что внимательные: он замечал то, что люди обычно проскакивают, наклон плеча, поворот кисти, и нигде не хвастался.

– Это очень хорошо, – сказала Варвара.

– Спасибо. – Он покраснел и захлопнул тетрадь. – Вы только не говорите Платону. Он считает, что я должен учиться на искусствоведа.

– Я не скажу.

Герман кивнул и отошёл к скамье у южной стены, где, судя по всему, всегда сидел: на подоконнике между двумя горшками с геранью осталась вмятина от его тела. Устроился там, подтянув колени к груди, и стал рисовать Боцмана. Кот открыл один глаз, оценил художника и снова закрыл, разрешив.

Анна появилась последней из домашних, и Варвара поняла, что это она, ещё до того, как та открыла рот. Невысокая, тонкая, изящная, в светлом верблюжьем пальто, которое сидело на ней так, как сидят вещи, купленные в очень хорошие времена, и в шёлковом шарфе с золотой нитью, завязанном небрежным узлом. Волосы тёмные, густые, собранные в низкий пучок. Лицо было красивое, с высокими скулами и огромными серыми глазами, но с тем усталым, перетянутым выражением, какое бывает у человека, привыкшего улыбаться по обязанности. Тени под глазами она замазала тональным кремом, но замазала плохо, и они проступали. Пальто пахло духами, дорогими и чуть слишком сладкими, и под духами едва угадывался слабый запах сигарет, которые она, видимо, выкурила по дороге из машины.

Она остановилась в дверях, держа в руке телефон, и телефон тут же зажужжал. Анна глянула на экран, нахмурилась, сбросила вызов, сунула аппарат в карман и натянуто улыбнулась всем сразу.

– Приветствую, – сказала она. – Здравствуйте. Вы, наверное, Варвара. Мне Лариса говорила. Я Анна. Как мило, что вы пришли, в нашей глуши так редко бывают новые лица.

– Здравствуйте.

– Ужасная дорога, – продолжала Анна, снимая перчатки, и пальцы у неё дрожали так, что она с третьего раза расстегнула пуговицу. – Две пробки, потом какой-то идиот на тракторе. Я думала, не доеду. Платон, привет. Герман, милый. Ефим, где тётя?

– В доме, – сказал Ефим, как раз вернувшийся со стеклом в руках. – Сейчас выйдет.

Телефон у неё в кармане зажужжал снова. Она сунула руку, нажала что-то, сказала в сторону: «Позже, я же сказала», и тут же вернула себе улыбку, как возвращают шляпу на место. Варвара наблюдала за этим и думала, что у Анны за вежливой лёгкостью, должно быть, лежит что-то тяжёлое, и тяжесть эта давно, возможно, не первый месяц, давит на плечи. Герман на подоконнике перестал рисовать. Он смотрел на Анну, не поднимая головы, одними глазами, и Варвара вдруг увидела в этом взгляде такую нежность, такую безнадёжную, мальчишескую преданность, что ей стало за него неловко, как и тёте.

В это время на галерее послышался стук палки.

Это был звук сухой, ровный, неторопливый, и каждый удар чётко совпадал с шагом, как будто человек отбивал размер. Все в оранжерее повернулись. Платон выпрямился. Анна на секунду закрыла глаза. Герман отложил карандаш. Николай Андреевич, стоявший на лестнице, медленно опустил нож. В дверях галереи появился Ефим, придержал створку, и вслед за ним вошла Ираида Львовна Верещагина.

Она была маленькая. Это было первое, что подумала Варвара, и тут же поняла, что обманулась: Ираида Львовна просто держалась так, что рядом с ней все казались ниже. Ей было за восемьдесят, но спина оставалась прямой, как линейка, а голова, увенчанная плотным узлом совершенно белых волос, сидела на тонкой шее с достоинством, не терпящим возражений. На ней было тёмно-серое шерстяное платье, закрытое, с воротником-стойкой, и у горла сверкала старая овальная камея на золотой оправе. На руках, сухих, узловатых, с тонкими пальцами, лежали вязаные митенки. В правой она держала чёрную трость с серебряным набалдашником в виде львиной головы, в левой смятый носовой платок. Лицо у неё было узкое, с резкими, как будто вырезанными ножом чертами, тонкими бескровными губами и огромным лбом, а глаза светлые, водянисто-голубые, совершенно прозрачные, смотрели так, что хотелось немедленно признаться в чём угодно.

Нос у неё был красный. Вот что стало, пожалуй, неожиданным: красный, припухший, влажный, и глаза слегка слезились. Она подошла к столу, остановилась, высморкалась в платок так громко и основательно, что на ближайшем лимоне дрогнул лист, и сказала в нос, не здороваясь:

– Простите. Насморк.

Никто не ответил. Только Боцман под кадкой тихо мяукнул, и Ираида Львовна, повернув голову, посмотрела на него долго, внимательно, как смотрят на давнего знакомого.

– Это ваш? – спросила она Николая Андреевича, всё ещё стоявшего на лестнице.

– Судовой. Зимует при мне.

– Моряк.

– Был.

– Нельзя «быть» моряком. Либо ты моряк, либо нет. – Она опёрлась на трость. – Это правильный кот. В доме, где оранжерея, должен быть кот, иначе мыши съедят корешки. Меня зовут Ираида Львовна. Вас?

– Николай Андреевич Рябинин. Капитан речного флота.

– Тем более. Закончите стекло и спускайтесь. Не люблю, когда люди разговаривают с потолка.

Он кивнул и вернулся к делу. Ираида Львовна повернулась к Варваре и некоторое время просто смотрела: без улыбки, без любопытства, с ровным, чуть холодным вниманием. Варвара почувствовала, как от этого взгляда выпрямляются плечи, и поймала себя на том, что стоит по струнке, как перед экзаменатором.

– Вы Варвара, – сказала Ираида Львовна. – Эмилия не пришла.

– Она просила передать... – начала Варвара, и осеклась, потому что в руках у неё всё ещё лежал свёрток, о котором она забыла. – Вот.

– Что это?

– Пирог. От соседей.

Ираида Львовна не стала спрашивать, от каких. Взяла свёрток, взвесила на ладони, подержала и передала Ефиму, не разворачивая.

– Поставьте к самовару. Мы его попробуем.

– Вы, наверное, не почувствуете вкуса, – вырвалось у Варвары.

– Почему?

– Насморк.

Что-то дрогнуло в узком лице, сжалось, разжалось, и Варвара вдруг осознала, что сказала это вслух, а не про себя, и что на лице Ираиды Львовны, в самом уголке рта, поселилось нечто, похожее на усмешку.

– У меня ринит, – сказала Ираида Львовна. – Вторую неделю. Я ничего не нюхаю. Могу съесть дохлую мышь и не замечу. Поэтому принимаю гостей по существу, а не по вкусу. Садитесь. Я вам скажу, где.

Усадила она их сама, и в этом тоже чувствовалась рука человека, привыкшего распоряжаться. Себе взяла кресло во главе стола, с высокой спинкой, лицом к двери. Справа от себя посадила Варвару, слева Платона. Анну напротив, Германа рядом с Анной, а Николаю Андреевичу, как только он спустился со стремянки и вытер руки, указала место между Варварой и Ефимом, который остался стоять у самовара. Для Ларисы осталось кресло у дальнего края, чуть в стороне, и сама Лариса в этот момент показалась на пороге галереи.

Она была в том же сером пальто и вязаной шапочке, с круглой плетёной корзинкой в руках, накрытой салфеткой, и лицо у неё было свежее, розовое, весёлое, как у человека, который по дороге успел услышать что-то приятное.

– Ираида Львовна, простите за опоздание! – сказала она, быстро снимая шапку и встряхивая седыми волосами. – Я задержалась у Гринбергов, Софья Яковлевна не отпускала. Я принесла вам липового мёда, он действительно от простуды. И пастилы, яблочной. Варвара Сергеевна, как хорошо, что вы пришли. И вы, Николай Андреевич, я вас вчера видела на крыше, вы просто герой.

– Я видел, как вы смотрели, – сказал Николай Андреевич ровно, и Варвара услышала, как у неё внутри что-то коротко хрустнуло, как льдинка.

– Любопытство, – сказала Лариса с обаятельной улыбкой. – Профессиональная привычка. Мне всё интересно.

Она села на своё место, поставила корзинку на пол, сложила руки на коленях. Лицо у неё было приветливое, открытое, и в глазах, увеличенных очками, светилась готовность понравиться. Но Варвара уже заметила, какой это тщательный свет.

Ефим наливал чай.

Он делал это в особом порядке, очевидно, давно отработанном: сначала Ираиде Львовне, потом гостям, потом по часовой стрелке. Чай был чёрный, крепкий, дымный, с терпким запахом, и к нему на блюдце подавались ломтики лимона, срезанные с дерева, как пояснила Ираида Львовна, «Моцарта, он самый щедрый». Рядом на плоской тарелке лежал лимонный кекс, жёлтый, посыпанный сахарной пудрой, и тарелка с мелкими печеньями, и розетка с брусничным вареньем. Варвара подняла чашку. Тонкий фарфор был тёплый и почти невесомый, а чай оказался вкусный, настоящий, без всякой добавки. Она вспомнила тётин совет и посмотрела на чужие руки.

Платон держал чашку кончиками трёх пальцев, мизинец отставлен, взгляд поверх неё, в расчёте на зрителя. Анна обхватывала её обеими ладонями, будто грелась, и у неё чуть дрожали пальцы. Герман вообще не пил, просто водил ложечкой по краю и смотрел на Анну. Ефим не пил тоже, стоял у самовара прямой, как дерево. Лариса держала чашку за ручку и отхлёбывала мелкими аккуратными глотками, а в промежутках промокала рот салфеткой. Николай Андреевич взялся за ручку с тем же осторожным вниманием, с каким утром на кухне тёти, и Варвара заметила, как Ираида Львовна мельком глянула на его пальцы и еле заметно кивнула.

Сама Ираида Львовна пила, глядя поверх чашки на лимонное дерево «Георгий». Потом достала из кармана платья маленький пузырёк из коричневого стекла, крошечный, с резиновой пипеткой, отсчитала в рюмку с водой двадцать капель, громко, вслух, считая по-немецки, выпила, поморщилась и сунула пузырёк обратно.

– Сердце, – пояснила она в пространство. – Нормальное для моего возраста. Врач говорит, будь здорова, но не геройствуй. Я не геройствую, я просто живу.

Ефим, стоявший у самовара, шевельнулся, и Варвара поняла, что пузырёк всегда лежит у неё в одном и том же кармане, и что весь дом, наверное, знает про капли и про то, сколько их надо.

Первые минуты прошли в молчании. Лимонный кекс был нежный, чуть влажный, с горьковатой корочкой, и Варвара ела его, чувствуя, как отпускает напряжение. Платон рассказывал что-то про последний аукцион в Париже, Анна иногда вставляла реплику, Герман изредка кивал. Лариса поддерживала разговор так умело, что Варвара поймала себя на том, что восхищается: она в нужный момент задавала вопрос, в нужный соглашалась, в нужный вставляла незаметную шутку, и разговор тек сам, без усилий, как по смазанным рельсам. Ираида Львовна слушала, ничего не говоря, и крошила кусочек кекса на блюдце.

– Георгий Алексеевич, – сказала вдруг Лариса, и Варвара заметила, что она сказала это чуть громче, чем остальное, – всегда говорил, что оранжерея это единственное место, где зима не имеет права голоса. Я помню, как вы мне рассказывали, Ираида Львовна, что он приходил сюда в январе и сидел под «Бородиным» с блокнотом и говорил, что химия – это поэзия без рифмы...

Ираида Львовна подняла голову.

Не быстро. Совсем не быстро: медленно, как поднимается шлагбаум на заброшенном переезде. Светлые глаза нашли Ларису и остановились на ней, и в оранжерее стало слышно, как потрескивает печка.

– Я вам это рассказывала? – спросила она.

– Да, конечно, – сказала Лариса, слегка улыбаясь. – Кажется, в прошлом году, на Рождество. Вы были в таком хорошем настроении.

– Про блокнот?

– Про блокнот. И про «Бородина».

– Я не помню.

– Возможно, я что-то путаю, – сказала Лариса. – Человеческая память, знаете. Может быть, это мне Нина Георгиевна рассказывала. Или Ефим. Правда, Ефим?

Ефим, стоявший у самовара, ничего не ответил. Он смотрел перед собой ровным, пустым взглядом, и по его лицу нельзя было прочесть ни согласия, ни возражения.

– «Химия – поэзия без рифмы», – повторила Ираида Львовна медленно, словно пробуя слова на вкус. – Он так сказал один раз. В шестьдесят четвертом. Жене. Больше никому. – Она помолчала. – Странно.

– Это же чудесная формулировка, – сказал Платон, наклоняясь вперёд, – и мне кажется, Георгий Алексеевич вполне мог ею поделиться хоть с кем.

– Мог, – согласилась Ираида Львовна. – Но не делился.

Она отвернулась и снова стала смотреть на лимонное дерево, и разговор опять потёк, но уже с каким-то лёгким сквозняком. Варвара украдкой посмотрела на Ларису. Та сидела прямо, держа чашку обеими руками, и на лице у неё была вежливая, спокойная улыбка. Только кончики пальцев, обхватывавшие ручку, чуть побелели.

– Расскажите про ваш оркестр, – обратилась вдруг Ираида Львовна к Варваре. – Я слышала. Всё печально.

– Оркестр распался.

– Вы играли на альте.

– Играю.

– Георгий Алексеевич тоже играл. – В узком лице что-то смягчилось, и голос, глухой от насморка, стал ниже и ровнее. – По воскресеньям здесь собирался квартет. В шестидесятые. Он и три физика. Играли Гайдна, Бородина, всё, что умели. Он был альтом. Плохим, надо сказать. Но с таким лицом, что никто не смел заметить.

Варвара засмеялась, и сама удивилась: смех вышел тёплый, непринуждённый.

– Мой отец говорил, что альтисты всю жизнь живут с таким лицом.

– Он был прав. – Ираида Львовна отпила чаю. – Мы с ним слушали одну вещь. Ноктюрн из Второго квартета Бородина. Знаете?

– Конечно.

– Альт там почти ничего не играет. Он держит гармонию, чтобы виолончель и скрипка могли петь. Я как-то спросила: тебе не обидно? А он ответил: «Ираида, самое главное в квартете не мелодия. Самое главное то, что под ней. Если убрать мелодию, музыка останется. Если убрать то, что под ней, она рассыплется». – Она замолчала. – Я с тех пор слушаю альты. Всегда. Хотя это, пожалуй, глупо.

– Это не глупо, – сказала Варвара. И почувствовала, что горло у неё сжалось.

– Конечно, глупо, – сказала Ираида Львовна. – Но вы же не станете говорить старухе, что она глупа.

– Нет.

– Вот и спасибо.

Платон тихо кашлянул, Анна опустила глаза в чашку, Герман на секунду перестал помешивать ложечкой. Николай Андреевич, сидевший рядом, не шевельнулся, но Варвара ощутила, как его рука на мгновение коснулась её локтя, невесомо, одним пальцем, как проверяют, на месте ли предмет, и тут же убралась.

– Платон, – сказала Ираида Львовна, не поворачивая головы. – Вы мне должны одну вещь.

Платон вздрогнул. Совсем чуть-чуть, но Варвара заметила: плечи его дёрнулись.

– Что, Ираида Львовна?

– Вазу. Ту, с драконами, что стояла на буфете в гостиной. Её нет с прошлой пятницы.

– Ах, это. – Он развёл руками и улыбнулся так обаятельно, что любой посторонний человек поверил бы. – Я забрал на экспертизу. Помните, я говорил, что хочу показать её одному специалисту? Там, кажется, дефект глазури, и я не хотел вас тревожить...

– Принесите к среде.

– К среде?

– Принесите, – повторила Ираида Львовна, – к среде. Все вещи. Те, что стоят на месте, и те, что «на экспертизе». Я хочу видеть, что где.

Платон секунду смотрел на неё, и улыбка на его лице держалась, но глаза стали совсем другими: быстрыми, холодными, расчётливыми. Потом он засмеялся, легко, как смеются над хорошей шуткой, и сказал:

– Разумеется. К среде всё будет на месте.

– Вот и славно.

Она повернулась к Анне. Анна сидела, не шевелясь, и телефон в её кармане опять мелко завибрировал. Ираида Львовна подождала, пока он утихнет.

– Как работа?

– Хорошо, тётя Ира. Всё хорошо.

– Ты занимаешься интерьерами.

– Да. У меня несколько проектов. Один очень крупный, в Барвихе, мы подписываем в декабре...

– Ты лжёшь красиво, – сказала Ираида Львовна. – Это у тебя от отца. Он тоже врал красиво. Я за это его и любила, и не прощала. Не бледней. Я не сказала, что это плохо. Я сказала, что ты красиво это делаешь.

Анна открыла рот и закрыла. На скулах у неё проступили красные пятна, потом разом сошли, и лицо стало бледным, почти прозрачным. Герман что-то прошептал, но она не расслышала, потому что в этот момент ложка выскользнула у неё из пальцев и звякнула о блюдце.

– Герман, – сказала Ираида Львовна.

– Да? – сказал он с запозданием, подняв на неё глаза.

– Ефим говорит, ты ночами ходишь по саду.

Герман покраснел так стремительно, что кровь бросилась ему даже в уши. Он сжал в руке карандаш, и карандаш хрустнул.

– Мне не спится, – сказал он. – Я просто... гуляю.

– До какого часа?

– Не знаю. До двух. Иногда дольше.

– Это вредно. Молодому человеку нужно спать. – Она смотрела на него долгим внимательным взглядом. – Что ты видишь ночью?

– Ничего. – Он потупился. – Лампы в оранжерее горят. Это красиво.

– Лампы для лимонов. Я не гашу их до часу. – Ираида Львовна помолчала. – Хорошо. Иди спать пораньше.

– Да, бабушка.

– Не «бабушка». Ираида Львовна. Вы все знаете, что я не бабушка.

Это было сказано без злости, но с такой железной окончательностью, что у Германа дрогнули плечи. Он кивнул. Анна протянула руку под столом и на секунду сжала его запястье, коротко, быстро, и отдёрнула. Варвара заметила это и заметила, как Платон, сидевший наискосок, проследил за жестом краем глаза и чуть заметно поджал губы.

Николай Андреевич в это время молча намазывал варенье на кусок хлеба. Он делал это точно, неторопливо, не глядя ни на кого, и со стороны казался просто человеком, занятым едой. Но Варвара видела, что он слушает, и слушает так, как слушал на мостике туман: всем телом, не пропуская ни звука. Он положил кусочек в рот, прожевал, посмотрел на Ираиду Львовну и спросил:

– Вы давно пользуетесь этой печкой?

– С шестьдесят первого года, – сказала она. – А что?

– Тяга хорошая. Дрова сухие. Ефим колет?

– Ефим.

– Видно.

Ираида Львовна повернула голову к Ефиму, и Варвара впервые увидела на её лице что-то похожее на гордость.

– Ефим Кузьмич у меня пятнадцать лет, – сказала она. – До него был другой, старик, пил. А этот не пьёт и не врёт. Сочетание редкое. – Она снова посмотрела на Николая. – Вы тоже не врёте?

– Стараюсь.

– «Стараюсь», – повторила она. – Мне нравится, что вы это знаете.

Что-то прозвенело в оранжерее. Тихо, тонко, будто тронули край бокала. Все повернулись и увидели, что Ираида Львовна держит в руке серебряную ложечку и постукивает ею о блюдце, медленно, раз, два, три, так, что звук заполнил всё пространство, отражаясь от стекла.

– Теперь я скажу несколько слов, – сказала она.

В оранжерее стало тихо. Печка перестала потрескивать, самовар на спиртовке тихо выдохнул пар, и в наступившей паузе стало слышно, как далеко-далеко, за садом, лает собака. Платон выпрямился. Анна положила руки на колени. Герман застыл с карандашом. Лариса поставила чашку, и тонкий фарфор чуть звякнул о блюдце. Ефим стоял у самовара неподвижно, как памятник.

– Мне восемьдесят три года, – сказала Ираида Львовна. – Это возраст, когда пора приводить дела в порядок. Я многое откладывала. Теперь больше не откладываю. В среду, в пять часов вечера, сюда приедет нотариус Дымов. Борис Аркадьевич. Вы все его знаете. Я прошу быть всех: Платона, Анну, Германа, Ефима Кузьмича. Ларису Фёдоровну тоже, она много лет ко мне добра.

– Конечно, – сказала Лариса быстро. – Разумеется. Я с удовольствием. Мы все...

– Я не закончила.

Лариса замолчала.

– В среду я объявлю нечто, – продолжала Ираида Львовна ровным, глуховатым, лишённым всякой театральности голосом, – что многих из вас расстроит. Я не извиняюсь. Я прожила долго и имею право на решения. Но я предупреждаю заранее, чтобы к среде каждый успел привыкнуть к мысли, что мир изменится. Дом, сад, оранжерея, бумаги Георгия Алексеевича. Всё это будет иначе, чем вы думали. Больше я ничего не скажу. Спрашивать не нужно.

– Тётя Ира... – начала Анна, и голос у неё сорвался.

– Не нужно, – повторила Ираида Львовна и положила ложечку на блюдце.

Все молчали. В тишине слышно было, как Платон Георгиевич с лёгким шелестом поправил бабочку. Герман смотрел на Анну. Ефим не двигался.

Варвара повернула голову и посмотрела на Ларису.

Она не собиралась. Просто взгляд скользнул по лицам, как скользит по клавишам рука, ища начало мелодии, и остановился там, где слух подсказал: здесь не так. Лариса сидела всё в той же прямой позе, с той же вежливой улыбкой на лице, и лицо её было спокойно. Но у рта, у самого уголка, мелко и часто билась жилка, а пальцы, лежавшие на коленях, сжимали салфетку так, что костяшки стали жёлтыми. Она слегка приоткрыла рот, как будто собиралась вздохнуть, и не вздохнула. И на одну секунду, на ту короткую долю секунды, в которую человек не успевает собрать лицо, глаза её за стёклами очков стали огромными, тёмными, расширенными, в них мелькнул не интерес, не удивление и не тревога, а настоящий, чистый, животный ужас, какой бывает у птицы, залетевшей в комнату и увидевшей, что окно закрыто.

Потом всё исчезло. Лицо расправилось, глаза вернули привычное мягкое выражение, а губы сложились в сочувственную полуулыбку.

– Как неожиданно, Ираида Львовна, – сказала Лариса негромко, и голос у неё звучал ровно, но слишком ровно, как струна, натянутая чуть выше строя. – Надеюсь, ничего дурного?

– Хорошее или дурное зависит от того, кто смотрит, – ответила Ираида Львовна. – Вы, Лариса Фёдоровна, это знаете лучше других. Вы же писатель.

Она подняла чашку и сделала глоток. Лариса тоже подняла свою, и Варвара увидела, как по поверхности чая прошла лёгкая рябь: рука дрожала. Потом, видимо, почувствовав на себе чужой взгляд, Лариса повернула голову, и на мгновение их глаза встретились. Варвара не отвела своих. Она не знала, что в них было, но Лариса, вероятно, увидела там что-то такое, чего не хотела видеть, потому что быстро отвернулась, поставила чашку и стала поправлять шарф, которого на ней не было.

Николай Андреевич сидел рядом и не сказал ни слова. Только поставил на стол чашку, медленно, с лёгким стуком, и этот стук, тихий, ровный, прозвучал в оранжерее как отметка, как короткий сигнал при смене вахты.

Разошлись в сумерках, когда лампы под потолком, зажжённые Ефимом, залили оранжерею тёплым золотистым светом, а стёкла за спинами сидящих стали синими и непрозрачными. Платон Георгиевич, откланявшись с обаятельным, чуть натянутым поклоном, ушёл первым, сославшись на звонок. Анна исчезла почти сразу вслед, сказав, что надо проверить почту, и по дороге на галерею опять достала телефон и приложила к уху. Герман задержался: сложил тетрадь, помялся, потом подошёл к Варваре и тихо сказал:

– Вы, если хотите, приходите рисовать. Лимоны. Они всегда в хорошем настроении.

– Приду, – сказала Варвара.

– Спасибо. – Он кивнул и пошёл вслед за Анной.

Лариса собирала свою корзинку долго, дольше, чем требовало дело, переставляя банку с мёдом из одного угла в другой, и в какой-то момент Варвара поймала на себе её быстрый, осторожный взгляд. Лариса улыбнулась, мягко, участливо, пожелала приятного вечера и ушла, не оглянувшись. Ефим проводил её до двери и вернулся к столу убирать посуду.