Вторая партия. Ноктюрн для старой дачи.

Ираида Львовна осталась сидеть во главе, прямая, с палкой между колен, и смотрела на пирог, который Ефим поставил перед ней на блюде. Холщовое полотенце лежало рядом, сложенное в аккуратный квадрат.

– Разрежьте, – сказала она.

Ефим нарезал. Один кусок положил на тарелку, поставил перед ней. Она взяла вилку, отломила краешек, поднесла ко рту, прожевала медленно, не торопясь, с закрытыми глазами. Варвара, уже поднявшаяся, чтобы уходить, остановилась, потому что в лице старухи происходило что-то, чего она не сумела бы описать: неподвижность сменялась чем-то мягким, глубоким, как будто кто-то там, внутри, зажёг лампу.

– Антоновка, – сказала Ираида Львовна. – Мелко нарезанная. С корицей, но без гвоздики. Карамель чуть пережжена. Всегда пережигала.

– Вы чувствуете вкус? – спросила Варвара.

– Я ничего не чувствую. Насморк.

– Тогда как...

– Я помню, – сказала Ираида Львовна. Она открыла глаза и посмотрела на неё прозрачными светлыми глазами, в которых не было ни слёз, ни улыбки, только очень ясная, очень старая память. – Передайте Эмилии. Скажите, что сирень была белая.

– Что?

– Она поймёт.

Варвара кивнула. Ничего больше сказать она не смогла. Николай Андреевич уже стоял у двери, с сумкой в руке, и Боцман, возникший у его ног, смотрел на неё жёлтыми глазами, и в них, как показалось Варваре, читалось то же, что в её собственной душе: «Не спрашивай».

– Благодарю за стекло, – сказала Ираида Львовна Николаю Андреевичу. – Приходите в среду.

– Зачем?

– Мне нужен человек, который ничего не хочет.

Она не пояснила. Только кивнула и взялась за вилку, и они вышли.

Шли молча. Сумерки сгустились быстро, как всегда в ноябре, и воздух стал сухой, холодный, прозрачный, с запахом дыма и мёрзлой земли. Над дорогой зажглись первые окна: жёлтые, тёплые, уютные, в них мелькали силуэты. На небе, над чёрной полосой леса, проступила тонкая зелёная полоска закатного света, и в ней, неяркая и очень чистая, висела первая звезда. Где-то совсем близко, за забором, хрустел на мёрзлой траве чей-то шаг.

– Нина Георгиевна, – сказал Николай Андреевич негромко.

– Что?

– За деревом. Слева.

Варвара чуть повернула голову. В тени у столба, под старой липой, стояла маленькая фигурка в сиреневом пальто и шляпе с пером, и на неё из темноты блеснули стёкла лорнета.

– Гуляю, – объявила Нина Георгиевна, не двигаясь с места. – Вечерний воздух. Для голоса.

– Для голоса полезно, – сказал Николай Андреевич.

– Вот именно!

Они прошли мимо, и Варвара, почувствовав, как у неё дрожат плечи, зажала рот ладонью. Николай Андреевич шёл рядом, глядя прямо перед собой, но по углу его губ она догадалась, что и он держится из последних сил.

Когда они отошли метров на тридцать, она сказала:

– Лариса.

– Да.

– Ты видел?

– Видел.

– Она боялась. Когда Ираида Львовна сказала про среду. Это был такой страх, Николай. Я никогда не видела, чтобы человек так быстро прятал лицо.

– Не она одна, – сказал он.

– Что?

– Платон дёрнул плечом, когда она сказала про вазу. Анна уронила ложку. Герман сломал карандаш. – Он помолчал. – А Ефим не шелохнулся.

– Это ничего не значит.

– Это значит, что он знает больше остальных.

– Или ничего не боится.

– Или так.

Они дошли до калитки. На веранде горел свет, и сквозь цветные стёкла верхних рам на дорожку падали красные, синие, жёлтые квадраты. Варвара остановилась, не открывая калитки.

– Среда, – сказала она.

– Среда.

– Мне это не нравится.

– Мне тоже.

– Тётя говорила, что Ираида ничего не говорит просто так.

– Тётя права.

Он тихо поставил сумку на землю, и в вечернем свете она увидела его лицо: спокойное, серьёзное, чуть усталое, с лёгкой тенью у глаз. Боцман сел между ними на дорожку, обернул хвост вокруг лап и с любопытством посмотрел на обоих. Варвара вдруг подумала, что за последние два дня она в первый раз не чувствует себя неловко рядом с этим человеком: ни на кухне, ни у печки, ни в оранжерее, ни здесь, в густеющей темноте. И это было так странно и так хорошо, что она не знала, что с этим делать.

– Пойдём, – сказал он. – Замёрзнешь.

В кухне горела единственная лампа под зелёным абажуром. Эмилия Карловна сидела за столом, прямая, с мундштуком, в мужской кофте, и перед ней стояла пустая чашка. Бемоль спал у её ног. Фуга, свесив лапу с холодильника, наблюдала за дверью. Тётя повернула голову и посмотрела на Варвару. Потом на Николая Андреевича. Потом снова на Варвару.

Она не спросила. Не сказала ни слова, только подняла брови и вынула сигарету из мундштука, и Варвара поняла, что в эти секунды тётя не курит, а ждёт.

– Она съела кусок, – сказала Варвара. – Сказала, что антоновка. Мелко нарезанная, с корицей, без гвоздики. Карамель пережжена.

Эмилия Карловна не шевельнулась.

– Она сказала: «Всегда пережигала».

– Что ещё?

– Она просила передать... – Варвара запнулась. – Она сказала: «Скажите, что сирень была белая».

Тётя сидела очень прямо, с сигаретой, застывшей на полпути. Бемоль во сне вздохнул. Часы в гостиной тикнули, раз, два, и жестяная птица вывалилась из дверцы и промолчала, потому что стрелки ещё не дошли до положенного часа. Эмилия Карловна медленно, как человек, которого застали врасплох, положила сигарету на край блюдца и опустила руки на колени. Лицо у неё осталось неподвижным, но что-то в нём изменилось, как меняется поверхность воды, когда в глубине проходит большая рыба.

– Белая, – сказала она наконец очень тихо. – Я так и знала.

И, не прибавив ни слова, встала, подошла к окну, повернулась к ним спиной и несколько минут просто стояла, глядя в темноту, где, за оврагом, за садом, за соснами, под золотым стеклянным колпаком горел ровный свет лимонных ламп.

Глава 4

Николай Андреевич уехал в понедельник в шесть утра. Варвара слышала сквозь сон, как во дворе хрипло завелась «Нива», как Бемоль отметил это событие тремя короткими лаями и одним длинным, обиженным, и повернулась на другой бок с ощущением, что кто-то деликатно прикрыл за собой дверь. Когда она спустилась в восьмом часу, на кухонном столе, под фарфоровой чашкой с розочками, лежал листок из блокнота в клетку, исписанный знакомым мелким прямым почерком.

«Уехал на отстой, надо принять воду и проверить швартовы. Вернусь во вторник к вечеру. Кот остаётся, он так решил. Н. Р.»

Кот, о котором шла речь, сидел на табуретке у окна, на той самой, где вчера утром Николай Андреевич учился держать чашку за ручку, и смотрел на записку так, как будто сам её диктовал и теперь проверяет, всё ли передано верно. Рядом, на подоконнике, умывалась Фуга. Они сидели в полуметре друг от друга и делали вид, что другого не существует, и по этой нарочитости было понятно, что мир заключён, хотя и без подписания бумаг.

– Он написал «швартовы», – сказала Варвара. – У нас дача, ноябрь, овраг, а у него швартовы.

– В его положении это нормально, – ответила Эмилия Карловна.

Она стояла у плиты в серой кофте и мешала кашу. Ничего особенного в этом не было бы, если бы мешала она её минут пять, а не, судя по комкам на дне кастрюли, минут сорок. Спина у неё была прямая, голова чуть склонена к плечу, и со вчерашнего вечера, с той секунды, как ей передали про белую сирень, она почти не говорила. «Спокойной ночи». «Печку подкинь». «Бемоль, не смей». Ужинать не стала. Ушла к себе, и Варвара ещё долго слышала через стенку, как скрипят пружины, потом стихают, потом скрипят снова, и по этому скрипу было ясно, что человек не спит и не хочет, чтобы об этом знали.

Когда часы в гостиной отбили восемь и жестяная птица выкатилась из дверцы, тётя поставила кастрюлю на стол, достала мундштук, прикурила от конфорки и сказала «доброе утро». Ровно в восемь ноль одну, с той же точностью, с какой отмеряла яд на аптекарских весах человек, у которого нет права на ошибку.

– Тётя, – сказала Варвара. – Что значит сирень?

– Это значит, что мне надо подумать.

– О чём?

– О том, что я тридцать лет считала её белой. – Эмилия Карловна выпустила дым в потолок. – Я говорила: белая. Ираида говорила: лиловая. Мы поссорились именно из-за этого, и всё остальное, Шопен, очерёдность, афиши, было потом, для приличия. И вот приходит человек и говорит, что сирень была белая. Мне нужно время, чтобы привыкнуть к тому, что я права. Я к этому не приучена.

– Ты шутишь.

– Я не шучу. Я излагаю. – Она посмотрела на Варвару долгим взглядом, и в нём, под обычной сухой иронией, лежало что-то другое, трудное, как камень на дне. – Видишь ли, милая. Люди, которые тридцать лет не уступали ни пяди, уступают в двух случаях. Когда влюбились. И когда собираются умирать. Влюбляться Ираиде поздно.