Вторая партия. Ноктюрн для старой дачи.

Из багажника достали сначала коробку, а потом лестницу, и пока Николай Андреевич снимал верёвки, тётя заглянула в картонную коробку, сдвинула полотенце и принюхалась.

– Это что?

– Зинаида Петровна, – сказал Николай Андреевич. – Велела передать.

Внутри лежали аккуратные ряды пирожков, ещё тёплых, с вишней, налимом, капустой, яйцом, и сверху, придавленная банкой малинового варенья, записка. Эмилия Карловна развернула её, прочитала, шевеля губами, и в её лице что-то на мгновение смягчилось, но она тут же вернула ему прежнюю строгость.

– «Не кормите его слишком, он тогда ленивый, и не кормите слишком мало, он тогда сердитый», – прочла она вслух. – «Пирожки с вишней отдайте Варе, у неё нервы». Ну и ну. Заботливая особа.

Варвара почувствовала, что краснеет, и подумала, что краснеть в двадцать минут десятого утра из-за пирожков, пожалуй, перебор даже для человека, у которого нервы.

Мансарда оказалась для него маловата. Он нагнулся при входе, прошёл по комнате, всё равно задевая плечом наклонную стену, и остановился посередине, между кроватью и ведром, огромный, тёмный, в брезентовой куртке, от которой пахло дождём и немного бензином. Варвара вошла следом и остановилась в дверях, не зная, где ей быть: комната вдруг уменьшилась ещё на половину. Он поднял голову и стал смотреть на потолок.

На скате над кроватью темнело пятно, коричневое, разлапистое, с желтоватой каймой, и от него вниз по доскам тянулись две тонкие светлые полоски, оставленные водой. Он провёл пальцем вдоль одной и поднёс палец к лицу, и она вдруг подумала, что он нюхает воду, как нюхают реку перед тем, как войти, и это почему-то тронуло её.

– Давно? – спросил он.

– С сентября. Тётя говорит.

– А ты?

– Со вторника.

– Это Эмилия Карловна, – сказал он, не оборачиваясь, – сказала мне про ведро.

– Это я написала.

– Ты написала «побольше».

– Я не знаю, какой величины должно быть ведро для такого потолка.

– Этого никто не знает. – Он ещё раз провёл ладонью по доске, потом отошёл к круглому окну, посмотрел наружу, на сад, на мокрые яблони, на кусок серой, чуть светлеющей крыши. – Труба.

– Что труба?

– Печная. Видишь, где она выходит? Вот здесь идёт воротник, называется разделка, железный. Он проржавел, и вода по трубе течёт внутрь. – Он показал пальцем в потолок, туда, где из чёрной закопчённой дыры выходила жестяная труба буржуйки. – Нужно менять воротник и проверить два листа рядом. Часа три. Если найду, из чего.

– Ты привёз рулон.

– Это рубероид. На железо нужен лист, оцинкованный, и мастика. – Он замолчал. – У тётки сарай есть?

– Есть. Я не заглядывала.

– Посмотрим.

Он повернулся к кровати. Железная, с шишечками, застеленная лоскутным одеялом, она стояла в самом центре злосчастного пятна, как мишень, и ведро торчало рядом, как напоминание. Николай Андреевич посмотрел на кровать, потом на афишу над ней, где готическими буквами значилось «Э. Штерн. Фортепианный вечер», потом снова на кровать, и Варвара с ужасом увидела, что уши у него, под шапкой, начинают медленно, едва заметно краснеть.

– Я потом передвину, – сказала она торопливо.

– Нет. – Он кашлянул. – Я про то, что... А где ты спишь?

– С той стороны.

– С той.

– Тётя велела.

– Правильно, – сказал он, глядя куда-то в сторону лампы.

Наступила пауза, в которой громко капнуло в ведро. Потом он сделал шаг к двери, и им пришлось разойтись боком, касаясь друг друга рукавами, как расходятся в узком проходе, и Варвара почувствовала, что воздух вокруг него густой и тёплый, пахнет дождём, табаком, которого он, как выяснилось, не курил, и железом.

– Я пойду смотреть сарай, – сказал он с лестницы.

– Иди, – сказала она.

Сарай оказался длинным, дощатым, набитым старым хламом, который копился лет сорок: пустые бутылки в ящиках, дырявые вёдра, сломанные лыжи, чьё-то колесо от детской коляски, горы журналов, связанных верёвками. Но в самой глубине, у задней стены, нашлись две банки битумной мастики, почти не початые, и стопка листов оцинкованной жести, правда, ржавых по краям. Николай Андреевич вертел их в руках, пробовал на изгиб, качал головой и что-то себе под нос подсчитывал, когда у калитки заскрипело, и в проёме показалась знакомая широкая фигура с тачкой.

Ефим катил перед собой свою вчерашнюю скрипучую тачку, на этот раз пустую, если не считать одного листа гладкой серебристой оцинковки, лежавшего поверх решётки, и остановился, не доходя двух шагов до человека в брезентовой куртке. Они постояли, глядя друг на друга с тем сдержанным вниманием, с каким смотрят две крупные собаки, выясняя, в какой последовательности здороваться.

– Лист, – сказал Ефим.

– Что лист?

– У меня остался. После оранжереи. Хороший, свежий. Тут, говорят, труба.

– Труба, – подтвердил Николай Андреевич.

– Вам хватит. – Ефим опустил ручки тачки, взял лист обеими руками и протянул, как протягивают хлеб. – Ираида Львовна сказала: если мастер хороший, пусть потом глянет в оранжерее раму. Стекло в верхней фрамуге треснуло, дует. Я один не справлюсь, там высоко.

– Она откуда про мастера знает?

– Видела. Через забор. Она всё видит.

Он сказал это без всякого выражения, и Варвара, стоявшая на пороге сарая, вздрогнула, хотя не смогла бы объяснить почему. Ей вспомнилось круглое окно мансарды, сад в темноте, жёлтый свет под стеклянным колпаком и неподвижная тень в кресле.

– Передайте, – сказал Николай Андреевич, – что посмотрю.

– Спасибо. – Ефим кивнул, развернул тачку, но, сделав два шага, остановился и добавил, не оборачиваясь: – Чай завтра, в четыре. Она просила передать, что ждёт и вас. Обоих.

И пошёл прочь, и колесо скрипело на той же ноте, чуть ниже фа.

– Я не пойду, – сказала Эмилия Карловна, возникшая на веранде как из-под земли.

– Он уже передал, – сказал Николай Андреевич, не глядя на неё.

– Это не значит, что я приняла.

– Он и не просил.

– Он просил молча, это хуже. – Тётя вставила мундштук в рот и закрыла дверь, и Варвара услышала через стекло, как внутри Бемоль, получив, видимо, неверную команду, залаял вслед за ней, не зная, на кого.

К одиннадцати Николай Андреевич уже был на крыше.

Лестница стояла у боковой стены, там, где яблоня росла так близко к дому, что её нижние ветви скребли по железу, и он поднялся по ней без видимого усилия, как поднимаются люди, привыкшие к трапам и вантам. Варвара следила снизу, вытянув шею, пока не заметила, что стоит посреди двора с открытым ртом, и тогда нарочито повернулась и пошла к веранде, чтобы подтвердить самой себе, что у неё есть дела. Дел не оказалось. Бемоль, видя её растерянность, потащил из дома тапок и положил к её ногам. Она взяла тапок, постояла с ним, потом села на ступеньки веранды и стала смотреть, как над головой, на крыше, происходит работа.

Крыша у дачи была железная, крашенная когда-то в зелёный, а теперь больше ржавая, чем зелёная, с острым скатом и мансардной башенкой в середине, и на этой башенке, на высоте метров в семь, ходил человек. Он ходил осторожно, пригнувшись, ставя ногу на гребни, а не на плоскости, и ни разу не посмотрел вниз. Ловко сорвал старый воротник у трубы, спустил его на верёвке в ведро, потом принялся измерять, отрезать, подгибать оцинкованный лист, ножницами по металлу, которые щёлкали, как челюсти, и каждый щелчок отдавался в тихом, промытом воздухе звонким эхом. Вскоре оказалось, что нужно сменить ещё два листа рядом с трубой, потому что и они проржавели насквозь, и звук ножниц сменился на стук молотка, ритмичный, плотный, чуть тупой от резиновых шайб.

Тучи в это время начали редеть. Сначала на востоке, над оврагом, побелело, потом в белом проступила блёклая голубизна, потом через неё пробился неяркий жёлтый луч и лёг на крышу широкой косой полосой, и мокрое железо вспыхнуло. Над садом поднялся пар. Яблоки в траве показались вдруг ярче, чем были, и воздух стал сладким от запаха прелой листвы и тёплого металла.

Николай Андреевич выпрямился, огляделся, снял шапку, провёл ладонью по волосам, постоял так секунду. Потом стянул брезентовую куртку и бросил её на гребень, где она осталась лежать неподвижной тёмной кучей. Под ней оказался серый шерстяной свитер, крупной вязки, вытянутый на локтях, и когда он, видимо, тоже почувствовав жар, взялся за подол и потянул его вверх, Варвара с ужасом поняла, что делает это он сейчас, перед всей улицей.

Она отвернулась. Не успела: взгляд сам вернулся и увидел обычную мужскую спину, широкую, чуть сутулую от лет, проведённых над картами, под тонкой выцветшей футболкой, и руки, которые поднимали молоток так, будто он ничего не весил. Левая, с белым шрамом через тыльную сторону, лежала на скате, прижимая лист. Правая била.

– Сейчас, – сказала тётя за её спиной.

Эмилия Карловна стояла в дверях веранды, прямая, с мундштуком, глядя на крышу с невозмутимостью ревизора.

– Что сейчас?

– Начнётся.

– Что начнётся?

– Посмотришь.

Первой на улице появилась Нина Печорская. Варвара узнала её сразу, хотя прежде не видела: слишком уж вся она соответствовала описанию. Невысокая, сухая, в светло-сиреневом пальто с воротником из чего-то пушистого, в шляпе с пером и в туфлях на каблучках, по которым шла по мокрому песку с такой осанкой, будто двигалась по ковровой дорожке к выходу на сцену. Она двигалась от дальнего конца улицы в сторону оврага, то есть в сторону тупика, где кроме их дачи и бурьяна ничего не было, и приблизившись к забору, остановилась, подняла к глазам лорнет на длинной ручке и принялась рассматривать... овраг. Рассматривала она его минуты три, поворачивая голову то вправо, то влево, как это делают люди перед картиной, потом вздохнула и, видимо, найдя недостаточно, перенесла лорнет повыше. Туда, где на фоне белёсого неба двигался тёмный силуэт.

– Нина Георгиевна, – негромко сказала Эмилия Карловна. – Мы вас приветствуем.

– Эмилия! – отозвалась Печорская с неожиданной бодростью, как будто они только что расстались у соседней калитки. – Как раз гуляла, дышала. Воздух сегодня, я вам скажу, просто бальзам. Я нынче решила пройтись до оврага, посмотреть, какая ольха.

– Какая?

– Мокрая.

– Это важно?

– Для общей картины, – сказала Печорская величественно. – А это у вас кто, мастер?

– Это мастер, – согласилась тётя. – Судоводитель. Он по совместительству чинит крыши.

– По совместительству, – повторила Печорская, не опуская лорнета. – Какая прелесть. Всё в наши дни по совместительству.

Она простояла ещё минуту, потом, не переставая улыбаться, повернулась и пошла обратно с тем же достоинством, только теперь её каблучки, как показалось Варваре, постукивали чаще, и она два раза оглянулась на ходу.

– Один, – сказала Эмилия Карловна.

– Что один?

– Первая. Всего их будет пять или шесть, смотря по погоде. Они приходят в порядке старшинства, потому что в нашем посёлке даже любопытство подчиняется табелю о рангах. Сначала Нина, она старше всех. Потом Софья Яковлевна Гринберг. Потом Лариса. Остальные как придётся.

– Тётя, это же тупик.

– Именно. Здесь больше нечего смотреть, кроме оврага. Нина Георгиевна смотрит на овраг пятый год и ни разу его не видела, пока не пришёл мужчина с лестницей. – Она затянулась. – Сегодня у меня второй, до обеда. Позволю себе.

Софья Яковлевна Гринберг показалась минут через двадцать. Она была маленькая, круглая, в вязаной жилетке под пуховиком, с короткими седыми кудрями и с кастрюлькой, завёрнутой в клетчатое полотенце, которую несла перед собой, как несут иконы. Подходя к калитке, она подняла лицо к крыше, прищурилась от солнца и заговорила тем голосом, каким привыкла разговаривать с мужем, не слыша ни его, ни себя:

– ЭМИЛИЯ! Я ПРИНЕСЛА ВАМ БУЛЬОНУ! ГРИШЕНЬКА ВЧЕРА ВАРИЛ, ТАК МНОГО ВЫШЛО!

Голос её перелетел через забор, ударился о стену дома и вернулся, и на крыше молоток на секунду замер.

– Спасибо, Софья Яковлевна, – сказала тётя, не повышая тона.

– ЧТО? – крикнула Софья Яковлевна.

– СПАСИБО!

– А ВАШ МАСТЕР ТАКОЙ ВЫСОКИЙ! ОН У ВАС НА КРЫШЕ! ПРЯМО КАК СВЕЧКА!

Варвара, сидевшая на ступеньках, с таким отчаянием закрыла лицо руками, что Бемоль, встревожившись, подполз и положил голову ей на колени.

– ОН СЕМЕЙНЫЙ? – продолжала Софья Яковлевна, подойдя вплотную к калитке и вытянув шею.

– ОН ВДОВЕЦ! – крикнула тётя в ответ, не выдержав, и Варвара услышала, как на крыше молоток после паузы, очень медленно и осторожно, ударил один раз.

– ВДОВЕЦ! – обрадовалась Софья Яковлевна. – ТОГДА ЭТО ХОРОШО! У НАС НА ТОМ КОНЦЕ ЕСТЬ ОДНА ЖЕНЩИНА, НО ОНА СЕЙЧАС ЗА ГРАНИЦЕЙ!

– ЭТО НЕ ПОВОД, – сказала Эмилия Карловна.

– ЧТО?

– НИЧЕГО! СПАСИБО ЗА БУЛЬОН!

Софья Яковлевна поставила кастрюльку на столб калитки, ещё раз посмотрела вверх, помахала рукой в никуда и пошла прочь, кивая и улыбаясь, а Варвара, не открывая лица, сказала в ладони:

– Я хочу, чтобы меня сейчас забрали на небо.

– Рано, – сказала тётя. – У нас ещё Лариса.

Лариса Ковалёва пришла в двенадцатом часу, и она была единственной из всех, кто не делал вид, будто идёт в овраг. Она шла по улице уверенно, прямо к калитке, в том же сером пальто, с вязаной сумкой через плечо, и в руках у неё было большое блюдо, накрытое салфеткой, от которого на всю улицу тянуло горячей капустой. Лицо у неё было свежее, розовое, дружелюбное, и когда она заговорила, голос полился такой мягкий и ровный, что даже на крыше, кажется, перестали стучать.

– Эмилия Карловна, Варвара Сергеевна, – сказала она. – Я с пирожками. Подумала, что человеку на высоте нужны силы, а в такой день никто не накормит. Я не хотела мешать, оставлю и сразу уйду.

– Мастера кормит Зинаида Петровна, – сказала тётя. – У нас пирожки уже есть. Из Тарусы.

– Тогда пусть будут ещё. Много не бывает. – Лариса засмеялась, и смех у неё получился тёплый, округлый, как всё остальное. Она подняла голову к крыше, приложила ладонь козырьком ко лбу и стала смотреть. Минуту молчала. Потом, не повернувшись, спросила тихо: – Простите за любопытство, но это не тот ли капитан, из вашего круиза? Про которого писали?

Варвара подняла голову. Вопрос был задан спокойно, участливо, без тени ехидства, но она почувствовала, как что-то в ней напряглось, и поняла, что это то же самое чувство, что и вчера вечером: слух, который слышит, где фраза чуть слишком красива. Про капитана в газетах не писали. В газетах писали про Соколовского, про Пряхина, потом про старика-настройщика, потом ничего. Про капитана было в пересказе Зинаиды Петровны, а Зинаида Петровна писала только Эмилии Карловне.

– Какого круиза? – переспросила тётя.

– Я просто подумала, что слышала фамилию. Рябинин, кажется, – сказала Лариса. – Я читаю вырезки, у меня привычка. В «Областной газете» было интервью с кем-то из команды. Про то, что капитан не покинул судно. Может быть, перепутала. Старая голова, много в ней всего.

– Может быть, – сказала Эмилия Карловна без выражения.

– Я не буду мешать, – сказала Лариса, ставя блюдо на столб рядом с кастрюлькой, и улыбнулась обеим. – Варвара Сергеевна, если захотите зайти на чай, у меня тепло, а я всегда рада.

Она ушла, тоже не торопясь и тётя проводила её взглядом, в котором не было ничего, кроме спокойного, внимательного, чуть холодного интереса.

– В «Областной газете», – сказала она негромко.

– Тётя, не начинай.

– Я не начинаю. Я констатирую. – Она посмотрела на Варвару. – Ты ведь тоже услышала.

– Не знаю, что я услышала.

– Это ничего, – сказала Эмилия Карловна. – Услышишь потом.

За Ларисой прошла ещё женщина в красной куртке с рыжей собакой, три раза туда и обратно, потом пожилая женщина в платке с пустой авоськой, ни на кого не глядевшая, потом двое подростков на великах, которые, пролетев мимо в обе стороны, громко и безнадёжно шептались о чём-то, и один из них, на втором заходе, поднял голову к крыше и присвистнул. Тётя, не сходя с веранды, сосчитала: «Шестая, седьмая, девятая, это мальчишки, их не считаем», и записала что-то карандашом на обороте старой квитанции.

– Ты ведёшь учёт, – сказала Варвара.

– Статистика, – ответила Эмилия Карловна. – В такой маленькой общине это единственная форма разведки.

Над головой в это время работа подходила к концу. Николай Андреевич последними ударами пристучал края нового воротника, промазал швы чёрной мастикой из банки, придавил, разгладил, постоял над законченным местом, отвёл взгляд, оценил, перекинул ногу через гребень и начал спускаться. Когда он подошёл по двору, лицо у него было красное от ветра и работы, на скулах блестел пот, футболка прилипла к спине, а на руках темнели пятна мастики. Он сразу, без слов, подошёл к бочке с дождевой водой, стоявшей у угла, зачерпнул ковшом, умылся, потом, поморщившись, начал оттирать руки куском старого мыла, которое тут же откуда-то взялось на подоконнике. Варвара смотрела на его мокрую шею и вдруг поняла, что всё это время сидит с каменным лицом и держит в руках тапок.

– Всё, – сказал он. – Воротник новый, два листа сменил. Если дождь, то посмотрим.

– Спасибо, – сказала Варвара.

– Не за что.

– Обедать, – объявила Эмилия Карловна. – Все в дом.

Обед накрыли на кухне. Тётя достала скатерть, старую, льняную, с вышитыми по краям васильками, постелила её поверх клетчатой клеёнки, что по её меркам означало высший класс приёма, и поставила на стол всё, что было в доме: щи с сметаной, картошку с укропом, солёные огурцы, нарезанный толстыми ломтями холодец, чугунок с гречкой и грибами, и по краям, как на параде, пирожки из Тарусы. Огурцы Варвара узнала сразу, угличские, и вспомнила банку, которую вчера пронесла через Серпухов. Фуга не стала спускаться со своего холодильника, но через минуту издала горловой звук, в котором слышалась претензия.

– Садитесь, Николай Андреевич, – сказала Эмилия Карловна. – Сюда. Спиной к печке, вам надо согреться.

Он сел. Табуретка под ним скрипнула, и в маленькой кухне вдруг стало тесно, как бывает, когда в комнату вносят шкаф. Варвара села напротив, как села бы на эшафот, и Бемоль под столом немедленно устроился на её ботинках. Боцман, пробравшийся, видимо, через открытую дверь, сидел на пороге и осматривал помещение с видом инспектора, а Фуга на холодильнике подобрала хвост и прищурила единственный глаз.

Тётя налила щей в глубокую тарелку и поставила перед ним. Потом отступила на шаг и сложила руки на груди.

– Ешьте, – сказала она.

Он взял ложку, понюхал, начал есть. Ел он спокойно, аккуратно, не торопясь, как едят люди, привыкшие к тому, что за столом на судне надо уметь успевать и не мешать, но видно было, что щи ему нравятся: на третьей ложке у него чуть приподнялись брови. Эмилия Карловна подождала, пока он доест половину, и сказала:

– Скажите, Николай Андреевич, вы человек женатый?

Ложка замерла на полпути.

– Вдовец, – сказал он.

– Сколько лет?

– Восемь.

– Печально. А вам?

– Сорок восемь.

– Здоровье?

– Хорошее.

– Жильё?

– Каюта. И дом в Тарусе, от матери.

– Дети?

– Дочь. Двадцать лет.

– Курите?

– Нет.

– Пьёте?

– Чай.

– Вы пьёте чай из кружки без ручки, – сказала Эмилия Карловна. – Зинаида Петровна писала. Двадцать лет. Это настораживает: либо вы экономны, либо сентиментальны.

– Привычка, – сказал Николай Андреевич.

– Привычка бывает вредной. – Тётя помолчала. – Скажите, пожалуйста, как вы собираетесь проводить зиму?

– Тётя, – сказала Варвара.

– Не перебивай, – сказала Эмилия Карловна. – Это не допрос. Допрос был в Плёсе. Это знакомство.

Николай Андреевич положил ложку на край тарелки. Он смотрел на скатерть, на вышитые васильки, на руки, на пятно мастики на большом пальце, которое не оттёрлось, и ничего не говорил. Стенные часы в гостиной тикали громко, на всю кухню, и в какой-то момент стало слышно, как жестяная птица в них, готовясь к своему выходу, скребёт когтями по дверце.

– Я задала вопрос, – сказала Эмилия Карловна.

Он взял кусок хлеба, отломил, положил в рот, прожевал. Бемоль под столом вздохнул. Боцман на пороге зажмурил глаза с таким видом, будто присутствовал при чём-то, чего ему не следовало видеть.

– Тётя, пожалуйста, – сказала Варвара.

– Я не заканчиваю. Я начинаю. – Эмилия Карловна подошла ближе и села на край табурета, положила мундштук на блюдце, и вся её поза, прямая, чуть подавшаяся вперёд, напомнила Варваре вечер в Большом зале, где она в детстве видела, как тётя стоит у рояля перед первой нотой. – Я человек старый. У меня нет времени ходить вокруг да около. Племянница у меня одна. Я её вырастила, можно сказать, наполовину, потому что отец её был занят музыкой, мать работой, а я приезжала по субботам и учила её не горбиться. Она умная, добрая, колючая, иногда глупая и, на мой вкус, слишком много молчит. Потеряла работу, оркестр, мужа, хотя мужа, по-моему, не жалко. Приехала ко мне в ноябре с одним футляром. А через четыре дня у меня на дворе стоит мужчина, который, как мне пишут, ради неё в первый раз в жизни соврал в официальном документе. Мне хотелось бы знать, каковы ваши намерения.

Варвара почувствовала, как у неё горят уши, шея, щёки, как горит весь череп под волосами, и поняла, что есть пределы стыда, которых ей ещё не доводилось достигать. Рука сама потянулась к чашке, чашка стукнулась о блюдце, чай плеснул через край, и она, не зная, что делать, налила его на блюдце, потом попыталась его выпить оттуда и обожглась.

– Мне надо проверить ведро, – сказала она.

– Сидеть, – сказала тётя.

– Оно, наверное, переполнилось.

– Оно не переполнилось, потому что воротник новый. Сидеть.

Николай Андреевич не шевелился. Он смотрел на скатерть, и Варвара видела, как по его скуле, ниже виска, медленно проходит желвак. Потом он поднял глаза, не на тётю, а на Варвару, через стол, поверх тарелок, и взгляд у него был спокойный и очень серьёзный, как в рубке над картой, но в глубине его, совсем на дне, шевелилось что-то похожее на растерянность и на ту же самую упрямую честность, с какой он когда-то сказал «не знаю» на вопрос «зачем». Он смотрел на неё секунд пять. Потом опустил глаза.

– Можно ещё картошки? – спросил он.

В кухне стало совсем тихо. Жестяная птица, не выдержав, вывалилась из дверцы на гостиной и пискнула раз, другой, третий, потому что было пол-первого. Эмилия Карловна, не меняя выражения лица, придвинула к нему чугунок.

– Можно, – сказала она.

Он положил себе ложку, потом вторую, принялся есть. Тётя наблюдала за ним молча. Минуту, другую. Потом он взял огурец, откусил, и на всю кухню отчётливо, звонко хрустнуло.

– Хрен, – сказал Николай Андреевич, прожёвывая.

– Что? – не поняла тётя.

– Зинаида Петровна. Хрен. Лист смородины, чеснок. Угличские. Но у неё плёсовские лучше, у Клавдии Семёновны.

– Это не ответ, – сказала Эмилия Карловна.

– Знаю.

– Это даже не про то.

– Знаю, – повторил он и посмотрел на неё прямо, ровно, без тени вызова, как смотрят люди, которые не умеют лгать и не собираются учиться. В уголке его глаза что-то дрогнуло.

Эмилия Карловна смотрела на него долго. Лицо у неё менялось медленно, как меняется небо перед дождём, и Варвара, следившая за этим с надеждой и ужасом, увидела в нём то, чего не ожидала: что-то вроде уважения, и очень тонкую, почти невидимую тень улыбки.

– Вы либо очень умный, либо очень глупый, – сказала тётя. – Я пока не решила.

– Я тоже.

– Вот это уже честно. – Она взяла мундштук, вставила сигарету, поднесла к огню на конфорке и выпустила струю дыма в потолок. – Я не тороплю. У меня время есть, не так много, как хотелось бы, но на это хватит. Вы мне только скажите одно: вы её обидите?

Он помолчал.

– Постараюсь нет, – сказал он.

– «Постараюсь», – повторила тётя. – Это тоже честно. Хорошо. Ешьте.

И всё. Больше она ничего не спросила, и разговор на этом закончился, как заканчивается ливень, внезапно, без постепенного затухания. Эмилия Карловна поднялась, положила ему на тарелку ещё один пирожок, с вишней, и пошла к плите. Варвара сидела, глядя в стол, и пыталась придумать, куда деть лицо. В конце концов она положила на него ладони и просидела так секунд десять, пока Бемоль под столом не ткнулся холодным носом ей в щиколотку, как будто говорил: «Было и прошло».

Когда она отняла руки, то увидела, что Николай Андреевич смотрит на неё через стол. Он ничего не сказал. Но ему явно хотелось, и глаза у него были такие, как в рубке, когда он держал её за руку и не умел говорить красиво. Она, очень осторожно, одним уголком рта улыбнулась, и он ответил тем же, и оба тут же отвели взгляд, как два ученика, пойманные на перемигивании.

– Вот и славно, – сказала тётя в сторону плиты.

В три часа дня стало очевидно, что работы на крыше ещё на пару часов, потому что один из листов, смененных утром, был плохо прикрыт гребнем, а у водосточной трубы забилась листва, и Николай Андреевич после обеда вышел во двор. Варвара через полчаса принесла ему чаю. Она долго колебалась, решала, нести ли в чашке или в кружке (в кружке без ручки, как ей вдруг пришло в голову, было бы слишком), и в конце концов налила в обычный стакан с подстаканником, поставила на поднос вместе с куском яблочного пирога и поднялась по лестнице на пять ступенек, чтобы подать ему на высоту, потому что наверх подниматься не решилась.