Вторая партия. Ноктюрн для старой дачи.

– Эмилия Карловна, – сказала она мягким, глубоким голосом, в котором каждое слово было округлым и аккуратно выложенным, как яйцо в корзине. – Простите, что без звонка. Я видела свет, видела, как Ефим провёз сумки, и подумала, что у вас гостья. Я на одну минуточку. Принесла вам мёда. Нынешнего, липового, с Ираиды Львовны пасеки, она мне отлила литр, а я столько не съем. И пирожков с капустой.

– Спасибо, Лариса, – сказала тётя. – Знакомьтесь. Моя племянница, Варвара.

– Варвара Сергеевна, – сказала женщина, поворачиваясь к ней, и лицо у неё осветилось чем-то, похожим на настоящую радость. – Я так рада. Лариса Ковалёва, я здесь по соседству, через два участка. Эмилия Карловна так много о вас рассказывала.

– Я рассказывала мало, – вставила тётя.

– Вы рассказывали мало, но с такой интонацией, что у меня сложилась целая картина, – сказала Лариса и засмеялась. – Это профессиональное. Я пишу людей, и от меня никуда не денешься, простите.

– Пишете?

– Мемуары. Воспоминания. Книги о том, как мы жили: «Дачные годы», «Липовые Горки: летопись». Может быть, слышали. Нет? И слава Богу, я не обижаюсь, меня читают в основном соседи и несколько библиотек. – Она сняла шапку, и седые волосы улеглись ровно. – Мне, наверное, лучше сказать сразу, чтобы не получилось неловкости. Я читала в газетах про ваш круиз. Про Плёс. Про Аркадия Львовича. Мне очень жаль. Я не хочу быть бестактной, но если когда-нибудь вам захочется поговорить, у меня всегда горит лампа и стоит чайник. Я человек молчаливый, когда надо.

Варвара почувствовала, как у неё чуть напряглись плечи, и сама удивилась тому, что напряглись они не от слов, а от этого мягкого, ровного, предельно правильного голоса, в котором ни одно слово не споткнулось, не вильнуло, не замешкалось. Голос был очень хороший. Именно такой, какой бывает у людей, много говоривших вслух о том, что они чувствуют. Ей показалось, что она слышит ровный, высокий, тщательно выверенный тембр какого-то диктора, и тут же, как обычно, она отогнала эту мысль: нельзя же подозревать в фальши человека, который принёс мёд.

– Спасибо, – сказала она. – Присаживайтесь, чаю?

– Ни в коем случае. Я только занесу и уйду, а то вы с дороги. – Лариса поставила банку на стол, и от неё в кухню пошёл тёплый густой запах, не только мёда, но и чего-то ещё, сухого, травяного, незнакомого, какой бывает в кармане у человека, который много ходит по саду. – Если что-нибудь нужно, я рядом. И, Эмилия Карловна, вы помните, что в воскресенье у Ираиды Львовны чаепитие? Она просила передать, что ждёт и вашу племянницу. Это огромная честь, она редко зовёт новых людей.

– Я не собиралась, – сказала тётя.

– Она настаивала. – Лариса улыбнулась так мягко, что отказать ей казалось невозможным. – Она, мне кажется, очень соскучилась по людям. Просто не умеет сказать.

Она ещё раз кивнула Варваре, наклонилась, потрепала Бемоля по длинному уху, сказала что-то ласковое про его глаза и вышла в темноту. Дверь закрылась. На дорожке послышались её лёгкие шаги, потом скрипнула калитка, и всё стихло.

Эмилия Карловна вставила в мундштук новую сигарету, закурила, выпустила дым и некоторое время молча смотрела на закрытую дверь.

– Ну? – спросила Варвара.

– Что ну?

– Ты на неё смотришь, как на неправильно выписанный счёт.

– Она очень милая, – сказала тётя ровным тоном, в котором вдруг проступило что-то сухое и чуть насмешливое. – Лариса Ковалёва, шесть лет в посёлке. Приехала с мужем, который умер на второй год. Купила участок у Бродских, перестроила веранду, написала три книжки про то, как мы тут живём. Пирожки носит, мёд носит, внимательная, участливая, добрая. А знает она про Липовые Горки больше, чем я, хотя я здесь с пятьдесят девятого года, с двенадцати лет, когда мне на этом крыльце купили первые ботинки. Этого я понять не могу.

– Может, она просто интересуется.

– Может быть. – Эмилия Карловна стряхнула пепел в блюдце. – У меня в голове этого не помещается: человек шесть лет в посёлке, а будто его с рождения слушает. Но я старая, у меня с годами вредность. Ешь пирожки, они хорошие. С капустой.

Пирожки действительно были хорошие, мягкие, чуть подгоревшие по краю, и Варвара съела один, и поймала себя на том, что ей немного неловко за собственную подозрительность.

Вечер тянулся, как тянутся вечера в деревне, неторопливо и без событий. Они перенесли банку с огурцами в погреб, который оказался вовсе не погребом, а глубоким чуланом под лестницей, где пахло землёй и квашеной капустой. Эмилия Карловна показала ей вещи, нужные для жизни: где лежат дрова, как открывается заслонка, где выключатель на втором этаже, который работает только если нажать дважды. Показала ванную, где колонка включалась с четвёртого раза и с хлопком, от которого вздрагивал дом. Показала шкаф с одеялами, пахнущий нафталином, и сундук с плюшевыми покрывалами, и полку с нотами, на которую Варвара смотрела с минуту и не решилась тронуть. Бемоль ходил за ними по пятам, а Фуга сидела на лестнице, свесив хвост, и каждый раз, когда собака подходила ближе, чем на два метра, издавала короткий гортанный звук, вроде кашля.

К восьми часам дождь начался опять, на этот раз ровный, плотный, неторопливый, какой в ноябре идёт без перерыва по несколько суток, и по крыше застучала знакомая дробь, чуть выше нижнего фа. В гостиной Эмилия Карловна открыла заслонку, подбросила в печь два полена, и в трубе что-то загудело. Потом она вдруг сказала:

– Я должна тебе объяснить соседей.

– Каких соседей?

– Ты их узнаешь. У нас посёлок маленький, но с характером. Налево от нас, через дорогу, Гринберги, профессор с женой, они глухие, но очень добрые. Направо, за оврагом, Печорская, актриса на пенсии, она по утрам распевается, не обращай внимания. Через два участка Лариса, ты видела. А прямо за нашим забором, – тётя кивнула в сторону окна, за которым в темноте угадывались чёрные сосны и над ними светлая прямоугольная полоса, – Ираида Львовна Верещагина.

– Вдова академика, – сказала Варвара. – Ефим говорил.

– Ты уже с Ефимом разговаривала?

– Он донёс сумки.

– Это он умеет, – сказала Эмилия Карловна. – Ираида живёт тут с сорок восьмого года. Муж её, Георгий Алексеевич, химик, академик, умер в девяносто втором. Дом большой, сад огромный, оранжерея. У неё лимоны, представляешь? Лимоны на Оке. Она их выращивает пятьдесят лет, и каждый год в феврале у неё цветут и пахнут так, что слышно через забор.

– Вы дружите?

– Мы не разговариваем тридцать лет. С девяносто четвертого

– Из-за чего?

– Из-за сирени, – сказала Эмилия Карловна совершенно серьёзно. – Это официальная версия.

– А неофициальная?

– Тоже из-за сирени, только другой. – Тётя посмотрела на огонь в печи. – Мы обе были пианистками. Я училась у Нейгауза, она у Гольденвейзера, мы вместе выступали в здешнем клубе на каждом первом концерте сезона. В девяносто втором она сыграла Шопена без очереди, а я должна была играть первой. Она сказала, что перепутала. Я сказала, что она сделала нарочно. После этого мы не разговаривали. Это достаточно прилично, чтобы показаться причиной.

Варвара смотрела на её профиль, на прямую, неподвижную линию подбородка, на мундштук, застывший в воздухе, и не верила ни одному слову. Нейгауз давно умер, Гольденвейзер ещё раньше, и ни одной «сирени» в этом рассказе не было, но верить в него тётя явно не собиралась.

– Она позвала меня на чаепитие, – сказала Варвара. – Через Ларису. В воскресенье.

– Я слышала.

– Ты пойдёшь?

– Нет.

– А я?

– Ты решай сама, – сказала Эмилия Карловна. – Но, если пойдёшь, обрати внимание на одну вещь. Ираида Львовна не пьёт чай с чабрецом. Никогда. Если подадут чабрец, не пей. Это, возможно, пустяки. Но я человек старый, и у меня привычка предупреждать.

– Почему?

– Потому что ей он не нравится.

Это прозвучало слишком легко, слишком небрежно, как бросают в пустую воду маленький камешек, чтобы проверить глубину. Варвара открыла рот, чтобы спросить, но тётя уже встала, одёрнула кофту и сказала обычным тоном:

– Идём, я покажу твою комнату.

Мансарда оказалась просторнее, чем Варвара ожидала. Узкая крутая лестница, на которой надо было нагибаться на повороте, чтобы не стукнуться о балку, выводила в длинную комнату с наклонными стенами, обшитыми светлой вагонкой, с круглым окном в торце, из которого был виден весь сад, и одним высоким в боковой стене. У стены стояла железная кровать с шишечками, застеленная пёстрым лоскутным одеялом, рядом тумбочка с керосиновой лампой, хотя электричество работало, письменный стол, заваленный чьими-то старыми журналами, шкаф со скрипучей дверцей и маленькая чугунная печка-буржуйка, которая уже тихо потрескивала. Над кроватью, на скате крыши, висела пожелтевшая афиша с готическим шрифтом: «Э. Штерн. Фортепианный вечер. Малый зал. 1974».

Посреди комнаты стояло ведро.

– Это что? – спросила Варвара.

– Это крыша, – сказала тётя. – Она течёт вот сюда, над кроватью. Когда дождь сильный, я ставлю ведро. В последний месяц ведро ставилось часто.

– Тётя, это нехорошо.

– Это нормально, – сказала Эмилия Карловна. – Это старый дом. Ты положишь голову с другой стороны. Я вызвала мастера.

– Какого мастера?

– Хорошего. Мне порекомендовали. Он приедет в субботу.

– Тётя, я не...

– Это уже не твоя забота. – Эмилия Карловна поправила одеяло, придвинула ведро чуть правее, туда, где с потолка уже срывалась первая капля, и вышла, не дожидаясь ответа. На лестнице послышался стук её фетровых ботов и затем нижний голос, обращённый к кому-то, наверное, к Фуге: «Не смей. Это моя племянница».

Варвара осталась одна. Она подошла к круглому окну и отдёрнула занавеску.

Сад лежал внизу, чёрный, мокрый, неподвижный, и только где-то в его глубине, за яблонями, за оврагом, за невидимым забором, в темноте висело ровное светлое пятно, мягкое, золотистое, будто кто-то поставил на землю огромную лампу под стеклянным колпаком. Оранжерея. Тёплый жёлтый свет сочился сквозь запотевшие стёкла и растекался по ночному воздуху, и в нём шёл дождь, тонкий, косой, каждая капля чётко видна. Над оранжереей стояли чёрные сосны, а под ними, в гуще света, угадывалась неподвижная фигура: не то стул, не то кресло, не то просто тень. Варвара постояла, глядя, и поняла, что ей нравится эта картина, нравится по-детски, без причины: чужое окно, чужая жизнь, чьё-то тёплое, живое присутствие в большой темноте.

Не то чтобы она ожидала увидеть там что-нибудь особенное. Просто старая женщина, у которой лимоны, не спит, и сидит с книгой.

Она достала из футляра альт и подержала его на коленях, не играя. Потом положила обратно. Развернула клетчатую сумку, вынула свитера, сложила в шкаф, вынула ноты, положила на стол, поверх старых журналов. Достала зубную щётку, пижаму, носки, запасные струны. Печка дышала теплом, ведро звенело под каплей мерно, как метроном, чуть ниже ре, и с этой нотой было как-то уютно, по-домашнему, как с работающей машиной на теплоходе. Она поймала себя на том, что считает капли, и поняла, что это не метроном, а просто самая обычная дача, в которой всё течёт и скрипит, и что в первый раз за последние два месяца она не чувствует ни тревоги, ни пустоты, а только усталость, тихую и добрую.

Телефон, лежавший на тумбочке, коротко дрогнул и засветился. Она повернула его к себе и прочла с экрана, на котором стояло только имя без фотографии, как он, наверное, записан был у всех:

«Н. Рябинин. Эмилия Карловна звонила. Говорит, крыша. В субботу буду. Н.Р.»

Варвара прочитала сообщение два раза. Потом села на кровать, на лоскутное одеяло, под которым что-то хрустнуло, и некоторое время просто держала телефон в руках, как держат тёплую чашку. С первого этажа доносилось тихое мурлыканье патефона, и сквозь шорох иглы пробивался чей-то немолодой, хрипловатый голос, что-то давно забытое, довоенное, про осень и про то, что всё пройдёт. Тётя, очевидно, не считала нужным спешить с правилами насчёт десяти часов для самой себя.

– «Звонила», – сказала Варвара вслух, тихо, обращаясь к ведру. – Значит, «мастера порекомендовали».

Ведро ответило каплей.

Она положила телефон, потом взяла его снова, быстро набрала ответ и стёрла, потом набрала другой и тоже стёрла, потом написала просто: «Крыша течёт над кроватью. Привози ведро побольше», и нажала отправить, не дав себе времени передумать. Экран мигнул. Через полминуты на нём возникли три слова: «Привезу. И лестницу.»

Она засмеялась, коротко, в кулак, чтобы не услышали внизу. Потом выключила лампу, легла с той стороны кровати, с которой велела тётя, натянула лоскутное одеяло до подбородка и долго лежала, слушая дождь, патефон, капли в ведре и далёкий, неразличимый, ровный гул, в котором, как ей казалось, шёл тот же счёт: раз, два, три, четыре, без единой ошибки.

Глава 2

Четыре дня на даче прошли так, как проходят первые дни в чужом доме, даже если дом чужой не совсем: Варвара училась, какая ступенька на лестнице скрипит, как выключается свет на втором этаже (нажать дважды и подержать), в котором часу колонка в ванной просыпается и в котором засыпает, и что с Фугой нельзя встречаться глазами в коридоре после семи вечера. В четверг к тёте пришли играть в преферанс Гринберги, профессор с женой, оба глухие и оба в вязаных жилетках одного узора. Варвара два часа просидела в углу с нотами, которых не читала, слушая, как Эмилия Карловна, не повышая голоса, объявляет «шесть пик», а профессор переспрашивает «что?» тем голосом, каким переспрашивают из соседнего вагона, и как жена повторяет то же самое ещё громче, всякий раз с оттенком обиды. К одиннадцати все разошлись. Ведро в мансарде за это время наполнялось и опорожнялось, она давно носила его вниз по крутой лестнице, придерживая локтем балку на повороте, и не расплёскивала, как не расплёскивает воду человек, поживший в доме не четыре дня, а лет десять.

В субботу дождь кончился в начале седьмого. Варвара поняла это по тому, что ведро перестало звонить: капли ещё срывались с потолка, но реже, и звук у них стал глухой, как будто кто-то ронял в воду по горошине. Полежала, прислушиваясь, потом села, спустила ноги на пол и нащупала носки. Буржуйка догорела ещё в два, мансарда за ночь выстыла так, что дыхание шло белым облачком, а ведро стояло полное до краёв, с лёгкой дрожью на поверхности, и пронести его вниз по лестнице без потерь было задачей, над которой Варвара размышляла дольше, чем над любой аппликатурой.

На кухне уже горел свет. Эмилия Карловна стояла у окна в мужской серой кофте до колен, спиной к двери, и варила кофе в маленькой медной турке с длинной ручкой, которую держала над синим огоньком конфорки двумя пальцами, как держат пробирку. Сигареты в мундштуке ещё не было. До первой чашки тётя была не человек, это правило Варвара усвоила во вторник вечером, и до восьми часов утра полагалось молчать, что в доме, где живут две женщины, собака и кошка, давалось легче, чем можно было подумать. Варвара поставила ведро в раковину и осторожно наклонила, и вода пошла в слив ровной жёлтой струёй, пахнущей ржавчиной и старым деревом. Тётя, не оборачиваясь, подняла брови и скосила глаза к потолку, что означало: сколько. Варвара показала два пальца. Тётя кивнула, достала с полки чашку, налила в неё кофе, густой, чёрный, с шапкой коричневой пены, и подвинула ближе к краю стола. Потом, продолжая смотреть в окно, отрезала кусок вчерашнего пирога, положила на блюдце и подвинула тоже.

Бемоль лежал под столом, свернувшись бубликом, и сквозь сон время от времени постукивал хвостом по полу, видимо, отвечая кому-то в своём собачьем видении. Фуга сидела на холодильнике, как на постаменте, и смотрела на Варвару единственным зелёным глазом с тем выражением, с каким председатель комиссии смотрит на просителя, чья бумага не в порядке. Варвара пила кофе и смотрела на неё в ответ и в какой-то момент поняла, что у них идёт молчаливый разговор, в котором кошка выигрывает.

В восемь часов в гостиной ударили настенные часы, старые, с гирьками на цепочках и жестяной птицей, которая каждый раз вываливалась из дверцы с таким усилием, будто ей приходилось пробивать себе путь через снег. Тётя поставила турку на плиту, повернулась и посмотрела на Варвару с прежним внимательным лицом, но уже живым.

– Он приедет к десяти, – сказала она.

– Откуда ты знаешь?

– Я ему сказала в четверг: к десяти. Мужчины приезжают в то время, которое им назвали, если назвали достаточно твёрдо. Они любят, когда им говорят, куда и когда. В этом их главная слабость и главное достоинство.

– Тётя, ты ему звонила.

– Я его пригласила починить крышу. Это разные вещи. – Эмилия Карловна достала из кармана кофты мундштук и тонкую чёрную сигарету, вставила, прикурила от конфорки, наклонившись так низко, что Варвара испугалась за серебряную стрижку, и выпустила в потолок прямую синюю струю. – Не смотри так. У меня течёт крыша. Если на то пошло, она течёт с сентября, и я за это время вызывала троих мастеров, один из которых оказался в запое, а двое просто не приехали. А Зинаида Петровна писала, что есть один человек, который в трудную минуту делает то, что нужно, и не рассказывает об этом. Я подумала: вот такой мне и нужен.

– Ты манипулируешь.

– Я организую. Ешь пирог.

Телефон в кармане джинсов завибрировал ровно в одну минуту девятого, как будто его владелец сидел и смотрел на часы. Варвара вышла в прихожую, прикрыв за собой дверь, и приложила трубку к уху.

– Я не звонила до восьми, – сказала Тамара без всяких вступлений. – Это называется выдержка. Это стоило мне бессонной ночи. Ну?

– Что ну?

– Приедет?

– К десяти.

– Что ты наденешь?

– Свитер.

– Какой?

– Серый.

– Варя, – сказала Тамара голосом человека, которому сообщили, что в его машине закончился бензин посреди кукурузного поля. – Серый. Ты в нём выглядишь как человек, у которого сломался лифт. Надень что-нибудь цветное, у тебя было красное, я тебе подарила на день рождения, с вырезом лодочкой.

– Оно в Москве.

– Оно в твоей сумке, я лично видела, как ты его складывала.

– Тома, я на даче.

– И что, на даче нельзя быть красивой? – Тамара помолчала. – Хорошо, а голубой? Хотя бы голубой.

Варвара посмотрела на себя в зеркало над вешалкой: бледная, с тёмными кругами, с волосами, которые после Нижнего упрямо росли куда хотели. Тётя была права, нужно было подстричься, и подстрижётся она на этой неделе, а сегодня пусть будет как есть.

– Я тебе перезвоню, – сказала она и отключилась.

В мансарде она переодевалась три раза. Сначала надела серый свитер, потому что он был надет вчера, и поняла, что в нём правда похожа на человека, у которого сломался лифт. Потом нашла в шкафу голубой, посмотрела и стянула через голову: голубой делал глаза какими-то детскими. Потом достала со дна сумки то самое красное, с вырезом лодочкой, которое Тамара подарила ей в июне, натянула, посмотрела на себя в круглое окно, в котором отражалась вся комната и она сама на фоне ведра, и поняла, что человек, надевший красное платье-свитер для того, чтобы мужчина чинил ей крышу, выглядит как существо, потерявшее представление о приличиях. Серый вернулся на плечи через минуту. Она завязала волосы резинкой, спустилась вниз и встретила тётю в дверях кухни.

– Серый тебе идёт, – сказала Эмилия Карловна. – Но зачем ты в нём сутулишься?

– Я не сутулюсь.

– Ты сутулишься с утра. Поставь плечи.

Варвара поставила. Тётя оглядела её, как оглядывают книгу перед тем, как поставить на полку, и ничего не сказала, но уголок рта у неё чуть дёрнулся.

Машина показалась на улице в десять минут десятого, и услышала её первой не Варвара, а Бемоль. Он сорвался с места так внезапно, что чуть не сшиб ножку стола, влетел на веранду и принялся бросаться на стекло, захлёбываясь лаем в таком диапазоне, что Фуга на холодильнике открыла и второй глаз, вернее, ту пустую складку, где он когда-то был. Варвара подошла к окну, отогнула занавеску и увидела старую зелёную «Ниву» с облупленными порогами и погнутым зеркалом, которая медленно, переваливаясь по колее, как ходит по скользкому льду крупное животное, ползла по улице. На крыше у неё, закреплённая верёвками, лежала алюминиевая лестница, из багажника торчал свёрнутый рулон какого-то чёрного материала, а сквозь заднее стекло просматривалась картонная коробка и сумка с инструментами.

Машина остановилась у калитки. Мотор заглох. С минуту ничего не происходило, потом дверца открылась, и из неё вылез Николай Андреевич.

Она не видела его шесть недель, и ей показалось, что за это время он изменился, хотя изменился он на самом деле только тем, что был теперь в тёмной брезентовой куртке с вытертыми локтями, в рабочих штанах и в чёрной вязаной шапке вместо фуражки. Без кителя и без нашивок он выглядел проще и как-то крупнее, как выглядят люди, с которых сняли форму и оставили одного человека. Он постоял у машины, оглядывая забор и дом, и взгляд его, скользнув по крыше, остановился на круглом окне мансарды, где, спрятавшись за занавеской, стояла Варвара. Не то чтобы он её увидел. Она на всякий случай отступила на шаг.

– Я пойду, – сказала она в пустую комнату.

– Никуда ты не пойдёшь, – ответила тётя, возникая за её плечом. – Ты останешься здесь, потому что я первая выхожу к гостям. Это моё право.

– Тётя, не надо.

– Что не надо?

– Ты знаешь.

Но Эмилия Карловна уже спускалась по лестнице, в фетровых ботах, прямая, с мундштуком, как адмирал, выходящий к построению. Варвара кинулась следом, но застряла на повороте, где опять стукнулась о балку, и когда выскочила на веранду, тётя была уже у калитки.

Они стояли друг против друга на разных сторонах забора: высокая прямая старуха и высокий широкоплечий мужчина в шапке, с руками, опущенными вдоль тела, как у школьника у доски. Бемоль скакал вокруг, захлёбывался лаем, потом вдруг, видимо, учуяв что-то знакомое, перестал, сел и склонил набок длинное ухо.

– Николай Андреевич, – сказала Эмилия Карловна.

– Эмилия Карловна.

– Вы выше, чем на фотографии.

– Какой фотографии?

– Зинаида Петровна присылала. Вы там сидели в рубке, спиной, но я определила по затылку. – Она протянула вперёд ладонь. – Покажите руки.

Он молча снял перчатки, сунул их в карман и протянул ей обе ладони, повернув сначала вверх, потом, без подсказки, вниз. Тётя взяла их в свои, как накануне брала Варварины, и некоторое время изучала: пальцы, ногти, подушечки, шрам на тыльной стороне левой. Один раз надавила большим пальцем на самую жёсткую мозоль у основания указательного и подняла брови.

– Канаты?

– И штурвал.

– Годятся, – сказала Эмилия Карловна и выпустила его руки, как выпускают проверенную вещь. – Здоровайтесь, вы же знакомы.

Это «вы же знакомы» было сказано с таким невинным видом, что Варвара, стоявшая на ступеньках веранды в сером свитере, поняла: всё это время Эмилия Карловна прекрасно знала, где она стоит, и с каким лицом, и чего ей стоило сюда выйти. Спустилась на дорожку, прошла несколько шагов по мокрому песку и остановилась по эту сторону калитки, на полшага дальше, чем рассчитывала.

– Здравствуй, – сказала она.

– Здравствуй, – ответил Николай Андреевич.

Они посмотрели друг на друга. У него глаза были те же, серые, спокойные, с усталой тенью, только теперь в них не отражалась зелёная лампа, а отражалось небо, мокрое и белёсое, и в этом свете он выглядел на несколько лет моложе. Она подумала, что надо сказать что-нибудь простое, вроде «долго ехал?» или «дорога тяжёлая», но простое никуда не годилось, потому что всё, что ей хотелось спросить, было непростым. Он, судя по выражению лица, думал о том же самом.

– Течёт? – спросил он наконец.

– Над кроватью.

– Покажи.

И они оба с таким облегчением ухватились за слово «течёт», что тётя, наблюдавшая за ними с невозмутимостью шахматиста, чуть заметно кашлянула в кулак.

– А это кто? – спросила она, глядя поверх плеча Николая Андреевича.

Варвара тоже посмотрела. В окне «Нивы», на пассажирском сиденье, прижавшись носом к стеклу и растопырив усы, сидел огромный серый кот с обломанным левым ухом и смотрел на происходящее с видом хозяина, которого забыли пригласить к столу.

– Боцман, – сказала Варвара.

Кот в машине моргнул.

– Это судовой кот, – сказал Николай Андреевич. – Зимой при мне. Он не любит оставаться один в доме, а в Тарусе у меня дом от матери, там ему скучно. Я подумал, что...

– Он знает, что вы подумали?

– Он сам сел.

– Пусть выходит, – сказала Эмилия Карловна. – Но с Фугой знакомится сам. Это вопрос приличия. Я за него не отвечаю.

Николай Андреевич открыл пассажирскую дверцу, и Боцман, помедлив ровно столько, сколько требовало его достоинство, спустился на землю, встряхнул передними лапами, как встряхивает рукавами человек, выбравшийся из тесного кителя, и пошёл вдоль забора неторопливо, останавливаясь, чтобы обнюхать каждый куст. Бемоль, который, казалось, должен был немедленно броситься на него, вместо этого лёг на брюхо и положил морду на лапы, и Варвара, знавшая собачий характер лучше, чем собственный, поняла, что такса перед кем-то капитулировала сразу и без боя.