Слово против слова. Голос с того света.

Он откинулся на спинку стула. Ему, кажется, было трудно дышать, он дышал ртом, коротко, с присвистом, и на лбу у него выступили мелкие капли пота. Горелова у двери сделала шаг к нам, и он махнул ей рукой: ничего, ничего.

– И Люда, – сказал он, отдышавшись. – Ты на неё не злись. Она сделала то, что могла. Она тоже не всё говорила. Твоя мать каждое первое число получала…

Дверь распахнулась.

– Шмелёв, время, – сказал конвойный. Не тот, что стоял, а другой, старший, с красным лицом, я его раньше не видела. – Обход. На выход.

– Пять минут, – сказала Горелова.

– Никаких пяти минут, товарищ следователь, у меня обход по графику. Шмелёв, руки.

Шмелёв посмотрел на него, потом на меня. Протянул руки. Щёлкнули наручники. Конвойный взял его под локоть и поднял со стула, не грубо, но так, что сопротивляться было бессмысленно.

– Олег Викторович, – сказала я. – Что получала?

Он обернулся у двери. Открыл рот. Конвойный дёрнул его за локоть, и он, кажется, передумал. Улыбнулся мне. Без губ, на этот раз только глазами, и это было почему-то хуже.

– Андрей бы тобой гордился, – сказал он. – Как никто.

Дверь закрылась.

Мы с Гореловой ещё минут пять сидели в пустом кабинете. Она стояла у окна, я сидела за столом и смотрела на то место, где лежали его руки. Солнечные полосы уже уползли с этого места на пол, и стол там был пустой, серый, с царапинами, которые кто-то когда-то оставил ногтями или ручкой, и я разглядела среди них чьи-то буквы, неразборчивые, давние. Потом Горелова сказала:

– Вы этого конвойного знаете?

– Нет.

– Я тоже. – Она достала телефон, что-то записала. – Это не его смена. Я тут бываю каждую неделю, у меня все смены в голове.

Потом мы подписали протоколы по пожару. Те самые, которые я обещала Марку подписать.

Домой я ехала на трамвае, хотя Горелова предлагала довезти. Мне надо было, чтобы вокруг были люди, которые ничего про это не знают. Трамвай был полупустой, тёплый, с запотевшими окнами, и пах мокрой резиной и чьими-то духами. Женщина напротив ругалась по телефону с сыном из-за какой-то куртки. Двое школьников на задней площадке смотрели видео и ржали. Я протёрла ладонью окно и смотрела на канал, на лёд у берегов, на старые дома, освещённые холодным мартовским солнцем, и думала про маму. Каждое первое число. Чего? Писем? Звонков? Денег? Я вспомнила, как мы жили после папы, первые два года, ещё до Геннадия. Мама не работала. Мы не продали машину. Я поступила в Петербург, на платное, потому что на бюджет не добрала двух баллов, и мама сказала, что заплатит, и заплатила. Я тогда не задумывалась, откуда деньги. Мне было семнадцать, я думала, у взрослых деньги просто есть.

В дневнике я записала разговор. Не дословно, по памяти, кусками, и на полях поставила знак вопроса, как папа ставил в словарях. Марку не позвонила. Он прислал в восемь сообщение, что застрял с аудиторами и приедет поздно или не приедет, если я не против. Я написала, что не против. Отправила и подумала, что ещё неделю назад меня бы это расстроило.

Спала я плохо. Снился седьмой причал, контейнеры, мокрый бетон, жёлтый фонарь, в свете которого косо летел дождь, и какой-то человек в пальто, который стоял ко мне спиной, и я никак не могла обойти его, чтобы посмотреть в лицо. Я обходила, а он поворачивался вместе со мной, медленно, и всё время оставался спиной.

Телефон зазвонил в шесть ноль восемь. За окном было ещё серо, предрассветно, и фонари на канале горели бледно, устало, будто тоже не спали всю ночь. Горелова.

– Вера Андреевна. – Голос у неё был совсем без интонаций. – Шмелёв умер.

Я села в кровати.

– Когда?

– Ночью. Нашли в четыре двадцать на обходе. Врач говорит, сердце. Предварительно. – Она помолчала. – На плече след, похожий на укол. Ему вчера вечером ставили капельницу в медчасти, так что может быть и от неё. А может быть и нет. Вскрытие будет днём.

Я молчала. Я вдруг очень ясно вспомнила его руки на столе, в полосе солнечного света, старые, в пятнах, как он убрал их под стол, как я.

– Тот конвойный, – сказала я.

– Я уже спросила. Говорят, подменял заболевшего. Ничего необычного. Смена как смена. – Горелова вздохнула. – Вера Андреевна, я вам ещё кое-что пришлю. Мне это из камеры сфотографировали, пока они там всё не прибрали. Посмотрите сами, мне кажется, это вам.

Она отключилась. Через минуту пришло фото.

Камерный стол, металлический, с облупленной краской. Кружка, пустая, с тёмным кольцом от чая на дне. Очки, сложенные дужками вниз. И лист бумаги, обычный, в клетку, вырванный, видимо, из тетради, которую ему разрешали держать для записей к защите. На листе одно слово, крупно, синей ручкой, с нажимом.

«Lanterna».

Почерк я узнала сразу. Шмелёв двадцать пять лет подписывал мне открытки на день рождения. Каждый год одно и то же: «Верочке, с любовью. Твой дядя Олег». Буква «L» у него всегда начиналась с маленькой петли внизу, как будто ручка сначала спотыкалась, а потом уже шла вверх. Здесь была та же петля.

Я увеличила фото. Буквы шли ровно, синие, с нажимом, и только последняя «a» была почти бесцветной. Паста кончилась на ней. Он не взял другую ручку, он дописал эту букву пустым стержнем, вдавливая его в бумагу, так что от неё осталась одна борозда, без цвета, видная только по тени. Внизу, у самого края листа, были короткие синие штрихи. Я сначала приняла их за цифры, а потом поняла, что это он расписывал ручку, прежде чем начать.

Я положила телефон на одеяло. За круглым окном светлело, небо над крышами на той стороне канала из серого становилось бледно-розовым, а потом золотым по краю, и по каналу шёл первый катер, оставляя за собой на тёмной воде длинный светлый след, который медленно расходился к берегам. На мосту кто-то кричал на чаек. Я сидела и думала, что вчера утром он сказал «меня тут скоро не будет» и что я решила, что он хочет меня разжалобить.

Потом я открыла дневник и записала: «06:08. Шмелёв умер. 04:20. Сердце (?). След на плече. Lanterna».

Слово было итальянское. «Фонарь». И ещё маяк в Генуе, который стоит там с двенадцатого века и который папа обещал мне когда-нибудь показать.

Глава 7

Interprete (ит.) – переводчик. И ещё исполнитель роли: interpretare Amleto – играть Гамлета. Итальянцы честнее нас, они сразу признают, что переводчик играет. Хороший играет так, что его не видно. А. Л.

Ниже, карандашом: «Марк сказал, что девочку у Пароди он поймал на третьей фразе. Я им горжусь, и мне от этого почему-то грустно».

Про Шмелёва я узнал в субботу в половине восьмого утра от Эльвиры. Я стоял у стеклянной стены в гостиной на «Маяке» с первой чашкой кофе, и за стеклом над заливом медленно поднималось солнце, бледное, мартовское, и туман над водой розовел, отрываясь от поверхности клочьями. Она позвонила, сказала «он умер» и замолчала, ожидая, что я что-нибудь скажу. Я ничего не сказал. Тогда она сказала, что Байков уже на ногах, что вскрытие днём, что в СИЗО полно народу из Москвы и что если меня кто-нибудь спросит, где я был ночью, я был дома, с собакой, и собака подтвердит.

– Я был в порту до двух, – сказал я.

– Тем лучше. Там камеры. Твои же, которые ты сам повесил для аудиторов. Хоть какая-то от них польза.

Вера позвонила через полчаса. Сказала, что ей сообщила Горелова. Голос у неё был ровный, слишком ровный, и я подумал, что так она, наверное, говорит в суде, когда переводит что-то страшное. Я спросил, как она. Она сказала, что нормально, просто странно, что человек, которого она знала всю жизнь, вот так. Я спросил, не приехать ли. Она сказала, что не надо, у неё перевод к понедельнику.

Я не поехал. Я сидел на кухне на «Маяке», пил кофе и смотрел, как Бруно гоняет по дюнам чайку, которая каждый раз отлетала ровно настолько, чтобы он не мог её достать. Песок на дюнах после ночного заморозка был серый, жёсткий, и Бруно оставлял на нём глубокие тёмные следы, петлями. В четверг Шмелёв наклонился ко мне в кабинете и сказал про её отца. В пятницу он умер. Я не верю в совпадения, у меня профессия такая, я в порту двадцать лет и ни одного совпадения ни разу не видел. Всё, что выглядит как совпадение, кто-то когда-то спланировал.

В воскресенье мы с Верой гуляли с Бруно по косе, и она почти не говорила. Ветер был сильный, с моря, он трепал ей волосы и забивал рот, и мы шли вдоль кромки воды, где песок мокрый и плотный, и волны накатывали и отступали, оставляя за собой пену и водоросли. Один раз она спросила, знаю ли я, что такое «Лантерна». Я сказал, что это компания, которая скупает контракты «Нордлайна». Она кивнула и сказала, что ещё это маяк в Генуе. Больше мы об этом не говорили.

Никколò Пароди прилетел в понедельник. Про визит Антону сообщили в пятницу, письмом на бланке Lanterna Shipping, с просьбой о встрече с руководством холдинга «по вопросу взаимовыгодного сотрудничества в связи с изменившейся ситуацией на рынке». Антон прочитал мне это вслух и сказал, что за такой оборот в письме он бы лично увольнял. Я сказал, что пусть приезжает. Мне было интересно посмотреть на того, кто пишет «изменившаяся ситуация на рынке» через неделю после того, как его страховой клуб перекрыл мне половину Средиземного моря.

Он пришёл в одиннадцать, ровно. Это я про себя отметил. Итальянцы, с которыми я работал, всегда опаздывали минут на двадцать и считали это вежливостью.

Ему было лет тридцать пять. Высокий, худой, тёмные волосы зачёсаны назад, костюм синий, сидел так, как сидит только то, что шили на тебя. Он вошёл в переговорную так, как входят люди, которые с детства знают, что любая комната, в которую они входят, рада их видеть. Ботинки хорошие и при этом ношенные, не новые. Это мне не понравилось. Человек, который носит хорошие ботинки до потёртостей, знает, сколько они стоят, и не собирается их менять ради впечатления. С ним был юрист, пожилой, седой, который за всю встречу не сказал ни слова, и переводчица.

Переводчица была молодая, лет двадцать пять, светлая, в очках, из какого-то московского агентства. Звали Кристина. Она очень старалась. Это было видно по тому, как она держала блокнот, обеими руками, у груди, как держат что-то, что могут отнять.

В левом ухе у Никколò был наушник. Маленький, телесного цвета, его почти не было видно, если специально не смотреть. Я смотрел специально. Корсак, когда они проходили через проходную, сказал мне по рации одно слово: «Связь». Значит, кто-то его слушал. Значит, кто-то ему подсказывал.

Мы сели в переговорной на третьем этаже элеватора. Окно на порт, длинный стол, вода в бутылках. За окном был пасмурный день, низкое серое небо лежало на кранах, и по стеклу ползли редкие капли. Антон рядом со мной, их трое напротив.

Никколò начал по-итальянски. Говорил медленно, давая Кристине время, и улыбался. Улыбка у него была хорошая, тёплая, такая, какую в детстве ставят на семейных фотографиях. Улыбался он мне, а смотрел чуть мимо, в окно, на краны. Он рассказал, что Lanterna Shipping молодая компания с очень старыми корнями, что за его семьёй двести лет генуэзского судоходства, что они всегда уважали Балтику и особенно Зееград. Что в связи с известными событиями контракты «Нордлайна» оказались, как он выразился, «сиротами», и что Lanterna взяла их под опеку, чтобы рынок не пострадал.

Кристина переводила хорошо. Гладко, грамотно. Но после Веры я слышу, как переводят, даже если не понимаю всех слов. Вера полгода гоняла меня по итальянскому каждый вечер, сначала в шутку, потом всерьёз, и я многого не понимаю, но кое-что понимаю. И на третьей фразе Никколò сказал «il russo», чуть кивнув в мою сторону, сказал так, как говорят про мебель, которую собираются передвинуть. А Кристина перевела: «господин Раевский». Вежливо. Правильно, наверное, с её точки зрения.

Я посмотрел на неё. Она покраснела и уткнулась в блокнот. Поняла, что я понял.

Никколò, кажется, тоже заметил. Улыбка у него стала чуть шире.

Дальше он перешёл к делу. Он знает о моих трудностях. Проверка из Москвы, следствие, страховой клуб. Он искренне сочувствует. Он видел моё выступление на ступенях суда и, как человек, считает его мужественным, но как бизнесмен вынужден признать, что оно было неосторожным. Европейские партнёры очень чувствительны к таким вещам. Особенно генуэзские.

– Синьор Пароди считает, – переводила Кристина, – что в сложившейся ситуации холдингу «Северная гавань» нужен партнёр из Евросоюза с безупречной репутацией. Это позволит снять вопросы у проверяющих органов и, вероятно, пересмотреть позицию страхового клуба. Lanterna Shipping готова приобрести сорок девять процентов акций холдинга по справедливой рыночной цене. Управление остаётся за вами. Синьор Пароди подчёркивает: это не поглощение. Это спасение.

Он замолчал и чуть наклонил голову, прислушиваясь. Я видел, как дрогнуло его лицо, совсем немного, у глаз. Ему что-то сказали в наушник. Он кивнул сам себе и добавил ещё фразу.

– И синьор Пароди говорит, что его мать передаёт вам привет, – сказала Кристина. – Она очень уважает людей, которые строили своё дело руками.

Антон рядом со мной тихо выдохнул. Он умеет считать быстрее меня. Сорок девять процентов при нынешних проверках, с Байковым и с московскими аудиторами, через полгода превращаются в пятьдесят один, потому что меня либо посадят, либо отстранят, либо я сам уйду. Это не спасение. Это лестница, у которой первая ступенька выглядит как помощь.

– Скажите синьору Пароди, – сказал я Кристине, – что я благодарен за предложение и за привет. И что «Северная гавань» не продаётся. Ни сорок девять, ни один процент.

Кристина перевела. Аккуратно, ничего не смягчив, я проверил. Никколò выслушал, кивнул, как будто ответ его устроил. Снова прислушался к наушнику. На этот раз дольше. Секунд десять он сидел с полуулыбкой, глядя в окно на краны, и я смотрел, как у него медленно двигается челюсть. Он что-то отвечал. Беззвучно. Губами. Где-то далеко, за тысячи километров, в доме, которого я никогда не видел, кто-то сидел и говорил ему в ухо, и я почти физически чувствовал присутствие этого человека в переговорной.

Потом он сказал что-то юристу, тот собрал папку. Никколò поднялся, застегнул пиджак, протянул мне руку через стол. Рукопожатие было сухое, крепкое, короткое. Я тоже встал.

– Кристина, спасибо, – сказал он по-русски, с сильным акцентом, но правильно. – Вы можете идти. Дальше мы сами.

Кристина растерянно посмотрела на меня, потом на него, взяла блокнот и вышла. Юрист вышел за ней. Антон остался. Никколò посмотрел на Антона, потом на меня, понял, что Антон не выйдет, и, кажется, не удивился.

Дальше он говорил по-английски. Хорошим английским, без акцента, тем английским, которому учат в дорогих швейцарских школах.

– Mr. Raevsky, I’ll be honest with you. My mother thinks you made a mistake. She’s been doing this for forty years, and she rarely thinks people make mistakes. She usually thinks they make choices.

Я ничего не ответил. Он подождал, улыбнулся, как будто я пошутил.

– She asked me to tell you one more thing. Personally. – Он чуть понизил голос, хотя в переговорной, кроме нас троих, никого не было. – Mama says you have no friends in Genoa. But very soon you will have a relative there.

Он посмотрел мне в глаза. Впервые за всю встречу прямо в глаза, а не мимо, на краны. Глаза у него были светлые, почти прозрачные, серые, неожиданные при таких тёмных волосах, и в них ничего не отражалось, ни окно, ни я.

Я выдержал. Я двадцать лет выдерживаю такие взгляды, это не трудно, если знаешь, что в этот момент ты не должен ничего чувствовать. Я ничего не чувствовал. Я думал про Шмелёва, который наклонился ко мне в кабинете СИЗО, и про то, что он сказал, и про лист под принтером.

– Give my regards to your mother, – сказал я.

– I will, – сказал Никколò. – She’ll be pleased.

Он ушёл. Я видел из окна, как он садится в чёрную машину у проходной, блестящую под дождём, как Кристина стоит у ворот одна, с блокнотом, прижатым к груди, и не знает, что делать, и как юрист открывает ей заднюю дверь. Машина уехала, оставив на мокром асфальте две тёмные полосы, которые медленно затягивались водой.

Антон долго молчал.

– Какой родственник? – спросил он наконец.

– Не знаю.

– Марк.

– Я сказал, не знаю, – сказал я. – Иди посчитай, сколько мы теряем без итальянцев до конца года. По месяцам. К вечеру.

Он ушёл считать. Я остался в переговорной один и стоял у окна, пока не перестал видеть краны. Не потому, что стемнело, а потому, что смотрел и не видел.

Вере я позвонил в обед. Рассказал про визит, про сорок девять процентов, про переводчицу, которую поймал на «il russo». Она засмеялась, впервые за несколько дней, и сказала, что гордится мной, что это очень профессиональный слух и что она бы на месте Кристины сгорела со стыда. Её смех в трубке был тихий и удивлённый, как будто она сама не ожидала, что ещё умеет. Про «родственника» я ей не сказал. Я сказал себе, что не хочу её пугать.

Корсак пришёл в девятом часу вечера.

Я был ещё в кабинете под крышей, в элеваторе. Порт за стеклом горел жёлтыми огнями, дождь кончился, и мокрые причалы отражали прожекторы, так что казалось, будто каждый фонарь стоит над своим собственным маленьким озером света. Шла ночная разгрузка, первая за неделю, литовский балкер с удобрениями, по документам, которые мы проверили три раза. Корсак постучал, хотя дверь была открыта. Он стучит всегда, это у него с армии.

Он положил на стол папку. Тонкую, серую, обычную картонную. Три листа внутри, не больше. Положил и отошёл к окну, встал ко мне спиной, руки в карманах. Его силуэт на фоне освещённого порта казался вырезанным из чёрной бумаги.

Я посмотрел на папку.

В прошлом году у меня в сейфе лежала другая. Толстая, синяя, с её именем на корешке, собранная за два месяца. Там было всё, от её оценок в школе до того, сколько она платит за квартиру. Я её ни разу не открыл. Я брал её в руки, наверное, раз десять, держал и клал обратно. Мне казалось, что если я открою, я стану человеком, которому нельзя доверять. А в декабре я её сжёг. При ней, в камине. Она стояла рядом и смотрела, и я думал, что вот так это заканчивается.

– Это за пять дней, – сказал Корсак, не оборачиваясь. – С четверга.

Я открыл.

Четверг: квартира, весь день, никуда не выходила. Вечером такси в «Кнехт», сорок минут, вернулась с пакетом. Пятница: десять ноль-ноль, СИЗО №1, вместе со следователем Гореловой. Внутри сорок семь минут. Вышла одна, Горелова позже. Домой на трамвае. Суббота: квартира. Воскресенье: коса, со мной. Понедельник, сегодня: одиннадцать двадцать, отделение банка на Портовой. Двадцать пять минут. Сотрудница, с которой Корсак потом поговорил «как с соседкой», сказала, что девушка интересовалась, как можно получить доступ к банковской ячейке в Италии, если ключ есть, а владельца нет, и можно ли отправить запрос в итальянский банк от её имени. Ей дали форму. Она её заполнила и отправила при сотруднице. Банк назывался «Банка дель Порто», Генуя. Номер ячейки сотрудница не запомнила.

И последняя строчка. Понедельник, четырнадцать сорок, кафе у суда. Вера говорила по телефону минут десять, по-итальянски, но «не так, как обычно, как-то по-другому, нараспев». Корсак сидел за два столика от неё. Он услышал имя. Ассунта. И ещё слово, которое он записал, как услышал, русскими буквами: «гуальо». Потом он поднял дело Феррары, он его знает почти наизусть, и нашёл. Ассунта Феррара, вдова Луки. Неаполь. Номер телефона в деле совпадал с тем, который он видел на экране у Веры, когда она положила телефон на стол.

Я дочитал до конца. Потом перевернул третий лист, там ничего не было, чистая обратная сторона. Потом вернулся к первому и прочитал всё ещё раз, медленно, каждую строчку. Лампа на столе гудела. Внизу, в порту, лязгнул металл, и крановщик что-то крикнул в рацию, и голос его, искажённый, далёкий, прохрипел в динамике у меня на подоконнике и затих.

Пятница. СИЗО. Сорок семь минут. Вместе с Гореловой.

«Еду к Гореловой подписывать протоколы по пожару».

Она была у Шмелёва. За несколько часов до того, как он умер. Сорок семь минут она сидела с ним в том самом кабинете, где он за день до этого наклонился ко мне. И мне она сказала про протоколы. А в субботу утром позвонила ровным голосом и сказала, что ей сообщила Горелова.

– Ян, – сказал я.

– Да.

– Ты слышал, что она ему говорила? В кафе?

– Нет. Только имена. – Он повернулся от окна. Лицо у него было усталое и какое-то очень простое. – Марк Александрович, я вам скажу один раз. Я это делаю, потому что вы приказали. Мне это не нравится. Ей бы это тоже не понравилось.

– Я знаю.

– Тогда зачем вы это читаете?

Я не ответил. Я закрыл папку.

В тот раз я её не открыл, и мне потом казалось, что это была моя единственная заслуга во всей той истории. Что, может, всё остальное я сделал неправильно, но папку не открыл. Я этим держался. Я про это думал в камере, когда не мог спать и смотрел на квадрат окна под потолком, где по ночам иногда проходил луч прожектора с вышки.

В этот раз я прочитал всё. Дважды.

Глава 8

Rogatoria (ит.) – судебное поручение другому государству. От rogare, «просить». Единственный вид просьбы, в котором проситель не обязан говорить «пожалуйста». А. Л.

Ниже, карандашом: «Сальви и не сказала».

Ответ из Генуи пришёл во вторник утром, когда я ещё лежала в кровати и уговаривала себя встать. За круглым окном было серо и тихо, по стеклу медленно сползали капли, и в комнате пахло вчерашним чаем и бумагой. Письмо было на итальянском, вежливое, с логотипом банка в углу: маленькая каравелла и буквы BdP. Банка дель Порто подтверждала получение моего запроса и сообщала, что доступ к ячейке № 1147 возможен только лично, при предъявлении ключа и документа, удостоверяющего личность лица, указанного в договоре аренды как уполномоченное. Дальше шла фраза, которую я перечитала раза четыре, потому что сначала решила, что ошиблась в падеже.

Уполномоченным лицом в договоре, заключённом четырнадцатого ноября две тысячи одиннадцатого года, значилась Lisovskaya Vera Andreevna, с правом самостоятельного доступа по достижении совершеннолетия. Ниже банк вежливо уточнял, что к договору приложено нотариально заверенное согласие законного представителя и что оригинал этого согласия хранится в деле клиента.

Мне тогда было четырнадцать. Я в тот день сидела на физике и ждала магнит с маяком. Законный представитель у меня тогда был один. Я перечитала эту строчку ещё раз и решила, что подумаю о ней потом, потому что если думать о ней сейчас, я не встану с кровати.

Я встала, сварила кофе, выпила его стоя у окна, глядя, как по каналу плывёт одинокий катер, медленно, раздвигая носом серую воду, и поняла, что поеду в Геную. Не знаю как, не знаю когда, но поеду. Решение было какое-то совсем бытовое, как решают купить новый чайник, когда старый окончательно сломался. Дальше оставалось только придумать, на какие деньги и что сказать Марку.

Придумывать не пришлось. В одиннадцать позвонила Эльвира и сказала, чтобы я бросала всё и ехала в бюро.

Бюро Эльвиры занимает второй этаж старого дома на Ратушной, с лепниной на потолке и скрипучим паркетом, который Эльвира отказывается перестилать, потому что по скрипу слышит, кто идёт. Лестница туда узкая, с чугунными перилами, отполированными тысячами ладоней до блеска, и на площадке между этажами стоит фикус в кадке, которому, по слухам, больше лет, чем самой Эльвире. В кабинете пахло табаком, старыми книгами и кофе, высокие окна выходили на площадь, и по стеклу бежали дождевые ручейки, искажая очертания ратуши напротив. Эльвира сидела за своим огромным столом, заваленным папками, и держала в руках пачку листов, скреплённых степлером. Сверху была шапка на итальянском и русском, герб Итальянской Республики и много печатей.

– Садись, – сказала она. – Читай. Мне это из прокуратуры переслали в семь утра, с пометкой «срочно», и я уже час сижу и понимаю каждое третье слово. Перевод у них прилагается, но переводил, по-моему, тот же человек, который в прошлом году переводил мне инструкцию к кофемашине.

Я взяла листы.

Это было международное поручение. Direzione Distrettuale Antimafia, Генуя, Procura della Repubblica. Магистрат Беатриче Сальви, sostituto procuratore, просила российскую сторону о правовой помощи в рамках уголовного дела о преступном сообществе, занимающемся контрабандой через порты Лигурии и Балтийского моря. Конкретно она просила две вещи. Первое: материалы по убийству Виктора Лапина на причале № 7 порта Зееград, включая показания свидетелей и данные видеофиксации. Второе: содействия в приезде в Геную специалиста, проводившего экспертизу фонограммы допроса Луки Феррары, для участия в процессуальных действиях и консультаций по вопросам идентификации голоса. Расходы итальянская сторона брала на себя.