Слово против слова. Голос с того света.

«Папа, ещё нет».

Я лежал и смотрел ей в затылок, на тёмные волосы на белой подушке, на плечо, выглянувшее из-под одеяла, бледное в темноте. Я понимал каждое слово. И не понимал ничего.

Маяк на мысу мигал. Я лежал и думал так, как думаю, когда на причале что-то пошло не так: где точка опоры, куда уйдёт вес, что сорвётся первым. Ответа не было. Я лежал до тех пор, пока окно не начало сереть и туман за ним не стал из чёрного серым, а потом молочным, и внизу не завозился Бруно, которому пора было на улицу.

Глава 10

Punto di non ritorno (ит.) – точка невозврата. Слово лётчиков: после этой точки топлива уже не хватит, чтобы вернуться на аэродром вылета. У синхронистов это момент, когда ты начал фразу и поменять её смысл можно только враньём. А. Л.

Ниже, карандашом: «Я начала эту фразу в понедельник, в зале №3».

Утром туман не ушёл. Он стоял за окнами белой стеной, неподвижной, плотной, и казалось, что «Маяк» за ночь отплыл от берега и теперь висит где-то посреди пустоты, где нет ни залива, ни сосен, ни города. Корсак приехал ровно в шесть, постоял у ворот, посмотрел на небо, которого не было видно, и сказал, что аэропорт закрыт до обеда, а там как повезёт. Даша прислала сообщение из трёх слов: «Опять. Ненавижу Балтику». Марк сварил кофе и долго стоял у окна с чашкой, не отпивая.

Он ничего не спросил. Ни утром, ни за завтраком, ни когда я вышла с Бруно на дюны и вернулась с мокрыми по колено джинсами. На дюнах в тумане всё было беззвучным и одинаковым, сосны возникали и пропадали, песок под ногами был тяжёлый от влаги, и Бруно бегал вокруг меня кругами, то пропадая в белом, то выныривая из него чёрным пятном, как будто проверял, на месте ли я. Я думала, что после ночи Марк спросит. Мне показалось, что он хотел, ещё ночью, когда я лежала у него на груди и он гладил меня по спине и вдруг перестал гладить, как будто собрался что-то сказать. Я тогда заговорила про родинки. Специально. Я это поняла только утром, когда чистила зубы и смотрела на себя в зеркало, и мне стало неприятно от того, как это ловко у меня вышло.

Бруно второй раз прощаться не стал. Он лежал у камина, отвернувшись к стене, и делал вид, что спит. Когда я подошла и присела рядом, он приоткрыл один глаз, посмотрел на меня и закрыл обратно. Савва сказал, что это у него характер, весь в хозяина, и что Марик в детстве тоже так обижался, неделями.

– Я не обижался неделями, – сказал Марк из кухни.

– Обижался, – сказал Савва. – Когда отец тебе велосипед не купил. Месяц ни с кем не разговаривал.

– Это была не обида. Это была позиция.

Бруно на этих словах тяжело вздохнул, и мы все трое засмеялись.

В одиннадцать позвонила Горелова. В воскресенье, после смерти Шмелёва, я сама ей звонила и просила об одном: спросить Кравца, слышал ли он когда-нибудь в кабинете Шмелёва итальянскую речь и кто её переводил. Это был единственный вопрос, который я могла задать, не объясняя, зачем он мне. Горелова тогда помолчала и сказала, что попробует. Сейчас она сказала, что знает про отменённый рейс, что у неё есть ответ и что она подъедет в аэропорт к трём, если мы будем там. По телефону она не хотела. Голос у неё был такой же, как в то утро, когда она звонила про Шмелёва. Без интонаций.

В аэропорт мы приехали к двум. Туман к этому времени стал реже, через стекло было видно край полосы и два самолёта у терминала, мокрых, блестящих, с каплями на фюзеляжах, и как будто тоже уставших ждать. Табло показывало наш рейс как «задерживается» и время вылета 18:40. В зале было людно и душно, пахло кофе из автомата и чьими-то пирожками. Даша уже сидела в кафе на втором этаже с ноутбуком и тремя пустыми стаканами. Корсак стоял у колонны неподалёку и читал свой жёлтый разговорник. Он был, по-моему, уже на главе «В аптеке».

Марк сказал, что пойдёт позвонит Антону, и отошёл к окну. Я видела, что он отошёл, чтобы оставить меня с Гореловой одну. Я не просила. Он сам.

Горелова пришла в начале четвёртого, в той же тёмной куртке, с мокрыми волосами, к которым прилипли мелкие капли тумана, как роса к траве. Взяла себе чай, мне ещё кофе, хотя я не просила, и села напротив за маленький столик у перил. Внизу под нами шла очередь на регистрацию, кто-то спорил с девушкой за стойкой про лишний килограмм.

– Вы просили спросить Кравца про итальянцев, – сказала Горелова. – Я спросила. Вчера вечером. И он заговорил.

Я поставила стакан.

– После Шмелёва он напуган до смерти, – продолжала она тихо, глядя в чай. – Он же понимает, что если Шмелёва достали в СИЗО, то его достанут тем более. Он мне три часа рассказывал. Без адвоката, сам отказался. Сказал, что адвокаты в этом городе все чьи-то. Я его понимаю.

– Что он сказал?

Горелова подняла на меня глаза.

– Вера Андреевна, это материалы дела. – Она помолчала. – Я вам это говорю, потому что вы через три часа будете в самолёте, а через сутки в Генуе, и я хочу, чтобы вы там знали, с кем имеете дело.

Она рассказала. Негромко, по порядку, как привыкла на допросах.

Поджог на Каштановой заказывали двое. Шмелёв, это мы знали и раньше. И итальянцы. Кравец сам с ними напрямую не общался, ему всё передавал Шмелёв, но один раз, в начале октября, он был у Шмелёва в кабинете, когда тому позвонили по громкой связи. Говорили по-итальянски, переводчик переводил на русский. Кравец запомнил фразу, потому что она его удивила. Итальянцы хотели, чтобы «девчонка исчезла». Не «чтобы её посадили». Не «чтобы её дискредитировали». Именно исчезла. Насовсем.

– А потом, – сказала Горелова, – Кравец говорит, переводчик сказал что-то от себя. Шмелёву, по-русски, быстро, почти шёпотом. Кравец не всё расслышал. Расслышал «не трогайте её» и «я вас прошу». И Шмелёв ему ответил: «Андрей, это не я решаю». – Горелова допила чай. – Он запомнил имя, потому что Шмелёв потом весь вечер был злой и дважды повторял его вслух.

Я сидела и смотрела вниз, на очередь. Мужчина, который спорил про лишний килограмм, наконец сдался, открыл чемодан прямо на полу и стал перекладывать вещи в рюкзак. Вокруг него обходили. Свитер, носки, какая-то банка, завёрнутая в газету, и всё это лежало на сером полу аэропорта, жалкое, домашнее, выставленное на всеобщее обозрение.

Значит, в начале октября папа был на связи. Значит, он переводил тот разговор, где решали, что со мной сделать. Сидел где-то в Генуе, с наушником в ухе, и переводил, как его хозяева хотят, чтобы я исчезла. Ровным голосом, профессионально, так, чтобы Шмелёв всё понял правильно. А потом сказал от себя: не трогайте её. Я вас прошу.

И они всё равно подожгли. И Шмелёв сказал ему: «Это не я решаю». И через две недели папа надиктовал фальшивку с голосом Луки. Ту самую, из-за которой меня объявили в розыск.

– Вера Андреевна, – сказала Горелова. – Вы понимаете, о ком это?

– Понимаю.

– Я не буду спрашивать, давно ли вы знаете, – сказала она. – Не моё дело. Пока. – Она надела куртку. – Но я хочу, чтобы вы понимали. Он мог вас спасать. А мог просто торговаться. Иногда люди просят «не трогайте» не потому, что любят, а потому, что знают: если тронут, они потеряют то, что держит их на поводке. И то, и другое может быть правдой. У меня такое было, с одним свидетелем по наркотикам, давно. Он просил не трогать свою дочь. А потом сам её продал.