Слово против слова. Голос с того света.

Фамилия специалиста была указана. Моя. С правильным ударением в транскрипции, что меня почему-то задело больше всего.

Язык у поручения был сухой, точный, без единого лишнего слова. Так пишут люди, которые не любят, когда их переспрашивают. В конце стояла подпись, мелкая, наклонная, и я подумала, что Сальви, наверное, левша, потому что левши так пишут, когда торопятся.

– Ну? – спросила Эльвира.

Я перевела ей вслух, целиком, медленно. Она слушала, крутя зажигалку, и только на словах «идентификации голоса» перестала крутить.

– Они хотят, чтобы ты сказала то, чего не сказала у нас, – сказала она, когда я закончила.

– Может быть.

– Не «может быть». – Эльвира положила зажигалку на стол. – Вера, я двадцать пять лет читаю такие бумажки. У них есть дело против кого-то в Генуе. Им нужен этот голос. Ты в суде сказала, что установить личность невозможно без образцов. А у них, может, образцы есть. Или они думают, что ты знаешь больше, чем написала. И они правы?

Я ничего не ответила. Она посмотрела на меня поверх очков долго, секунд десять, и я выдержала, хотя это было трудно, потому что Эльвира смотрит не так, как Марк. Марк смотрит, чтобы понять. Эльвира смотрит, чтобы ты сама поняла, что она уже поняла.

– Ладно, – сказала она. – Не моё дело, пока ты мне за него не платишь. Слушай меня внимательно. Это ловушка или шанс. Обычно и то, и другое. Тебя зовут туда, где тебя никто не знает и где тебя некому прикрыть. И одновременно тебя зовут туда, где, может быть, лежит то, что ты ищешь. Я не знаю, что ты ищешь. Ты, я вижу, знаешь.

– Я хочу поехать.

– Я вижу, что хочешь. – Эльвира вздохнула. – А Раевский?

– Это моя работа, Эльвира Давидовна. Меня приглашают как специалиста.

– Ох, детка, – сказала Эльвира. – Ты сейчас говоришь, как он в октябре. «Это мой бизнес, это мои решения». Я этот тон знаю.

Я встала. Мне вдруг стало очень душно в этом кабинете с лепниной, с запахом табака и старых книг, с дождём, текущим по стёклам.

– Ответьте, что я согласна.

Эльвира посмотрела на меня снизу вверх и, кажется, хотела сказать что-то ещё. Потом взяла ручку.

– Отвечу, что ты согласна, – сказала она. – Через прокуратуру, официально, всё как положено. И ещё дам тебе телефон одного генуэзского адвоката, мы с ним когда-то вместе судились против одной греческой компании и оба проиграли. Это сближает. Позвонишь, если что.

Я вышла на Ратушную и долго стояла на крыльце. Шёл мелкий дождь, тёплый уже, апрельский, совсем не такой, как мартовский снег, и пахло мокрым камнем и почками, которые набухли на старых липах вдоль площади. У тротуара кто-то пытался припарковаться задом и не мог, ему сигналили. Голуби сидели под карнизом ратуши, распушившись, и смотрели на дождь с одинаковым недовольным выражением. Я думала о том, что впервые в жизни решила что-то важное, не дожидаясь, пока кто-нибудь скажет мне, что так можно. Ни мама, ни дядя Олег, ни Эльвира, ни Марк. И что мне от этого не легче, а страшнее.

Потом я позвонила маме. Она не взяла трубку. Через десять минут пришло сообщение: «Занята, совещание. Позвоню вечером». Она не позвонила. Я так и не спросила её, что она получала каждое первое число.

Марку я сказала вечером, у себя, на кухне. Он пришёл с Бруно и с пакетом мандаринов, которые где-то нашёл, несмотря на апрель, мелких, кисловатых, с тонкой кожурой, и мы сидели за моим маленьким столом, где он едва помещался, и чистили их, и кухня наполнилась этим запахом, острым, новогодним, совсем не весенним, и Бруно у нас под ногами ловил шкурки.

Я рассказала про поручение. Про DDA, про магистрата Сальви, про причал № 7 и экспертизу. Сказала, что меня приглашают как специалиста, что всё официально, через прокуратуру, что расходы оплачивают итальянцы и что это, вообще-то, большая честь для независимого эксперта из Зееграда. Я говорила спокойно, по порядку, и всё это было правдой. Про банк я не сказала. Про ячейку, про уполномоченное лицо, про ключ, который лежал в коробке под академическим словарём в полуметре от его ботинка, не сказала. Про голос не сказала тоже.

Он слушал, не перебивая, отрывая дольки по одной. Когда я замолчала, он положил очищенный мандарин на тарелку и долго на него смотрел.

– Когда? – спросил он.

– Через неделю. Может, чуть позже, пока оформят.

– Надолго?

– Не знаю. Неделю, две. Сколько понадобится.

Он кивнул. Потом поднял на меня глаза, и я ждала, что он сейчас скажет «нет», или «опасно», или «я подумаю, как это устроить», и я уже приготовила ответ, длинный, с аргументами, про профессию, про независимость, про то, что я не его сотрудник. Я его даже немного отрепетировала в трамвае, глядя на своё отражение в мокром стекле.

– Я тоже лечу, – сказал Марк.

– Что?

– У меня в Генуе страховой клуб. Тот самый, который мне с мая всё перекрыл. Я всё равно собирался к ним ехать, разговаривать лично. Антон говорит, по почте они со мной разговаривать не будут, а глаза в глаза, может быть. – Он взял мандарин с тарелки и протянул мне. – Значит, полетим вместе. Это удобно.

Я взяла мандарин. Я не знала, что сказать. Он не спорил, не запрещал, не спрашивал. Он просто нашёл, как оказаться рядом. Это было так на него похоже и так не похоже на то, что я ждала, что я на секунду растерялась.

Потом я подумала про Сальви, про банк, про номер на +39, который знал, где я живу. И про то, как Марк умеет решать вопросы. И про Корсака, который в Генуе за сутки найдёт всё, что я буду искать неделю, и найдёт раньше меня.

– Хорошо, – сказала я. – Но у меня условие.

– Слушаю.

– Ты едешь как жених. Не как хозяин. – Я положила мандарин обратно на тарелку. – Это моя работа, Марк. Меня туда зовут как специалиста. Ты не решаешь мои вопросы, не звонишь своим людям, не договариваешься ни с кем за моей спиной. Ты летишь к своим страховщикам, а вечером мы ужинаем. И без Корсака.

Он чуть помолчал. Совсем немного, секунды две. Я считала.

– Без Корсака, – сказал он.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Он сказал это спокойно и сразу, и это меня почему-то не успокоило, а наоборот. Раньше на слово «без Корсака» он бы как минимум поднял бровь. Я списала это на то, что он изменился. Мне хотелось так думать. Мы оба последнее время много на что списывали.

Бруно выбрался из-под стола, положил морду Марку на колено и посмотрел на мандарины. Марк дал ему дольку. Бруно её выплюнул на пол с таким видом, будто его отравили, и мы оба засмеялись, и на секунду всё стало, как в январе, когда за окном шёл снег, а мы сидели на этой же кухне, и мне казалось, что больше ничего плохого случиться не может.

Неделя ушла на бумаги. Прокуратура, министерство, визы, которые Сальви, судя по всему, выбила каким-то своим способом, потому что нам их поставили за три дня, хотя обычно ставят месяц. Я каждый вечер собирала чемодан и разбирала обратно. Положила тетрадь «Генуя – Неаполь». Вынула. Положила снова. Ключ от ячейки я завернула в носовой платок и сунула во внутренний карман сумки, который теперь всегда застёгивала. Вырванную страницу сфотографировала и оставила в тетради. Записку взяла с собой. Я не знала зачем. Просто не могла её оставить.

Медальон Луки тоже положила. Маленький, серебряный, с Мадонной, его отдал мне в декабре Корсак, сказал, что нашёл его на причале, когда всё закончилось. Я тогда пообещала себе, что отвезу его в Неаполь, вдове. Позвонила ей в понедельник из кафе у суда, номер был в деле. Ассунта сначала долго молчала, а потом заплакала и сказала, что будет ждать. Говорили мы на неаполитанском, вернее, она на неаполитанском, а я как могла, и она один раз даже засмеялась над моим «guaglió». Это был лучший разговор за весь март.

Даша звонила дважды, спрашивала, когда улетаю. Я сказала. Она сказала: «Ага» – и почему-то повесила трубку очень быстро.

Аэропорт в Зееграде маленький, одно здание из стекла, похожее на аквариум, и в нём всегда пахнет кофе из автомата и мокрой одеждой. Утро было туманное, такое, что с парковки не было видно взлётной полосы, только огни, жёлтые и синие, расплывались в серой мгле, и где-то в ней невидимо гудел двигатель. Туман лежал на всём, на машинах, на стеклянных стенах терминала, на наших плечах, и казалось, что весь мир сжался до нескольких метров вокруг. Марк вёз чемоданы на тележке, колёсико у неё заедало и повизгивало, я шла рядом с сумкой на плече и проверяла рукой карман, где был ключ. Бруно остался на «Маяке» с Антоном и дедом Саввой, прощание с ним было накануне, и я до сих пор не могла про него думать без кома в горле.

У стойки регистрации была очередь, человек двадцать. Командировочные с портфелями, пара пенсионеров с огромными сумками, семья с двумя детьми, которые бегали вокруг тележки. Мы встали в конец. Марк молчал и смотрел на табло. Я смотрела по сторонам, по привычке, просто смотрела, кто вокруг.

Через два ряда, за ограждением соседней стойки, стоял Корсак.

В тёмной куртке, с маленьким рюкзаком за спиной и с книжкой в руках. Книжка была ярко-жёлтая, тонкая, с картинкой Колизея на обложке, и среди серых курток и чёрных чемоданов она светилась. Я разглядела название, большие буквы: «Итальянский. Разговорник для путешественников». Корсак держал его обеими руками, очень серьёзно, и шевелил губами. Он меня не видел. Или делал вид, что не видит, у Корсака это одно и то же.

Я повернулась к Марку. Марк смотрел на табло.

– Марк, – сказала я.

Он не успел ответить.

– Вера! Верка! Сюда!

С другой стороны зала, от входа, махала рукой Даша. В ярко-красном пуховике, с огромным рюкзаком, с камерой на шее и с картонным стаканом кофе, из которого на ходу выплёскивалось. За её спиной автоматические двери разъехались, и в зал вполз клок тумана, белый, медленный, и растаял у её ног. Она пробиралась к нам через очередь, извиняясь на каждом шагу и задевая всех рюкзаком.

– Командировка! – крикнула она, ещё не добравшись. – Мне редакция одобрила! Мы расследуем Lanterna! Ты же не думала, что я тебя одну отпущу в Италию с этим?

Она кивнула на Марка. Марк посмотрел на неё, потом медленно, очень медленно, перевёл взгляд через два ряда, туда, где Корсак со всей серьёзностью перелистывал жёлтый разговорник на странице «В ресторане».

Я тоже посмотрела туда. И тоже медленно.

Глава 9

Intraducibile (ит.) – непереводимое. Обычно так говорят ленивые переводчики. Непереводимых слов почти нет. Есть слова, за перевод которых потом придётся отвечать. А. Л.

Ниже, карандашом: «Раньше я подчёркивала это двумя чертами».

Она смотрела на меня, и я видел, что она ждёт. Не крика, не оправданий. Она ждала, что я сейчас скажу что-то такое, после чего всё опять встанет на место. Вокруг нас шумел зал, кто-то катил чемодан, дети носились вокруг тележки, динамик под потолком бормотал что-то про рейс на Москву, а мы стояли в этом шуме, и звук до нас доходил приглушённо, будто через воду. Даша стояла рядом с картонным стаканом, переводила глаза с неё на меня, потом на Корсака, и до неё, кажется, начало доходить, что она пришла не вовремя.

– Без Корсака, – сказала Вера тихо. Даже не вопросом.

Можно было соврать. Сказать, что он в отпуске, что давно хотел в Италию, что купил билет сам. Корсак бы подтвердил, он бы подтвердил что угодно. Я посмотрел на него через два ряда. Он опустил разговорник и смотрел на меня так же, как тогда на крыльце: ровно, без упрёка, ожидая, что я сейчас сделаю.

– Он летит, потому что я не могу иначе, – сказал я. – Будет жить в другой гостинице. К тебе не подойдёт. Ни во что не полезет.

– Ты обещал.

– Я обещал, что он не будет решать твои вопросы. Он и не будет.

Это была правда. Каждое слово. И я слышал, как это звучит, и Вера слышала, и мы оба знали, что так отвечают юристы, а не женихи. Она чуть прищурилась. Я ждал, что она сейчас развернётся и уйдёт к выходу, и не знал, что буду делать, если она уйдёт.

Она не ушла. Она посмотрела на Корсака, долго, и Корсак, к его чести, не отвёл глаз. Потом она посмотрела на Дашу.

– А ты, значит, тоже не можешь иначе, – сказала она.

– Я журналист, – сказала Даша. – Нам вообще ничего нельзя иначе. – И, подумав, добавила: – Кофе хочешь?

В этот момент над стойками ожило табло. Строчка с Генуей, через пересадку, мигнула и стала красной. Динамик под потолком откашлялся и сообщил женским голосом, что в связи с метеоусловиями в аэропорту Зееград все утренние вылеты отменяются, пассажиров просят обратиться к представителям авиакомпании. Очередь вокруг нас хором вздохнула. Пенсионер с огромной сумкой сказал что-то про наш климат, что я тоже не стану повторять.

Я посмотрел в стеклянную стену. Туман лежал на поле так плотно, что не было видно даже самолётов у терминала. Только где-то в глубине серого, далеко, мигал красный огонь на крыле, медленно, равнодушно.

– Завтра, – сказал представитель авиакомпании, молодой и очень уставший, когда мы до него добрались. – Завтра в то же время. Если развиднеется.

Обратно ехали все вместе. Так вышло. Корсак сел за руль, потому что больше было некому, Вера села назад, я рядом с ней, Даша вперёд, потому что её такси уехало, а другое обещали через час. Туман за окнами был такой густой, что фары упирались в него, и мы ехали медленно, сорок километров в час, и встречные машины выплывали из серого внезапно, двумя жёлтыми пятнами, и так же внезапно исчезали. Сорок минут до косы Даша говорила. Про Lanterna, про то, что редакция наскребла ей денег на неделю, про то, что она уже нашла в Генуе каких-то журналистов, которые пишут про порт, и что один из них ответил ей по-английски с ошибками, и это хороший знак. Корсак молчал. Я молчал. Вера смотрела в окно, где не было ничего, кроме тумана и иногда чёрных стволов сосен, проступавших из него и снова тонувших. Где-то на середине пути Даша наконец замолчала тоже, обернулась, посмотрела на нас троих и сказала:

– Я, кажется, всё испортила.

– Нет, – сказала Вера. – Не ты.

Больше до «Маяка» никто ничего не сказал.

Бруно встретил нас у ворот. Он стоял рядом с дедом Саввой, который вышел на звук мотора в ватнике и в тапках, и когда Вера вылезла из машины, Бруно сделал к ней два шага и остановился. Он с ней попрощался вчера вечером. Она сидела с ним на полу в гостиной почти час, чесала ему уши, говорила что-то по-итальянски, а он лежал, положив голову ей на колени, и вздыхал так, что у меня внутри что-то сжималось. А теперь она вернулась. Он посмотрел на неё, на чемодан, который Корсак доставал из багажника, снова на неё. Потом развернулся и ушёл в дом. Медленно, не оглядываясь.

– Обиделся, – сказал Савва. – Ты, Верка, с ним попрощалась, а сама не уехала. Это нечестно. Он, может, всю ночь готовился скучать.

Даша засмеялась. Вера тоже, но как-то криво.

Вечером он лёг на её чемодан. Чемодан стоял у лестницы, собранный, на колёсиках, и Бруно сначала лёг рядом, а потом, когда думал, что никто не видит, аккуратно забрался на него целиком. Чемодан был маленький, а Бруно нет. Он свисал с него со всех сторон, как тесто с противня, но лежал с очень серьёзной мордой и не шевелился. В камине трещали дрова, и отблески огня ходили по его чёрной шерсти, по стенам, по стеклу гостиной, за которым стоял туман, и в этом стекле отражалась вся комната, тёплая, жёлтая, с людьми и собакой, висящая в серой пустоте.

– Ты посмотри на него, – сказал Савва. Он остался на ужин, потому что Антон приехал только к восьми, а без него Савва ехать отказывался. Он теперь будет жить на «Маяке», пока нас нет, кормить Бруно и, как он выразился, «сторожить от твоих бандитов, Марик, а то мало ли». – Он умнее вас всех. Чемодан не отдаст.

– Бруно, – сказал я. – Scendi.

Это значит «слезай». Вера меня научила. Бруно повернул голову, посмотрел на меня и отвернулся. Я сказал ещё раз, построже. Он вздохнул и закрыл глаза.

– Ударение, – сказала Вера из кухни, не оборачиваясь. – Ты опять говоришь как на погрузке. Он думает, ты ругаешься. – Она вытерла руки, подошла, присела перед чемоданом на корточки и сказала совсем тихо: – Bruno. Vieni qua.

Он открыл глаза, полежал ещё секунду для приличия, потом сполз с чемодана и положил ей голову на колени. Она гладила его, а он смотрел на меня поверх её руки, и вид у него был такой, будто это он меня победил в споре.

– Он с тобой каждый вечер будет по видео разговаривать, – сказал Савва. – Я научился. Антон мне показал, где кнопка. Ты только звони, Верка. Он тебя слушается, а меня нет. Меня в этом доме вообще никто не слушается, даже чайник.

– Буду звонить, – сказала Вера. – Каждый вечер.

– И Марику тоже звони, – сказал Савва и посмотрел на меня. – Он тебя тоже, наверное, слушается. Хоть иногда.

Антон уехал в одиннадцатом часу и увёз Дашу в город. Корсак уехал ещё раньше, сказал, что заберёт нас в шесть. Савва ушёл спать в гостевую, долго гремел там чем-то, ругал диван, потом затих. Огонь в камине прогорел, угли тлели красным, и по гостиной медленно расползалась темнота. Бруно остался у лестницы, рядом с чемоданом, и, кажется, не собирался оттуда уходить всю ночь.

Мы поднялись наверх, в комнату в башне.

Это была её комната, когда она здесь жила, в ноябре и в декабре. Потом она переехала к себе на канал, а комната так и осталась её, никто в ней не жил, я туда даже заходил редко. Здесь было холоднее, чем внизу, старый кирпич всегда держит холод, и стены пахли сыростью и немного морем. Узкая кровать с белым бельём. Стул. Круглое окно смотрело на залив. В тумане ничего не было видно, только маяк на соседнем мысу мигал раз в шесть секунд, жёлтым пятном, как будто кто-то за стеной включал и выключал фонарик.

Вера стояла у окна спиной ко мне. На ней был свитер, мой, серый, который она забрала в январе и больше не отдавала. Рукава закрывали ей пальцы. В круглом стекле я видел её отражение, бледное, размытое туманом с той стороны, и своё, тёмное, большое, за её плечом.

Я подошёл и встал сзади. Не обнял. Просто встал близко, так, чтобы она чувствовала, что я здесь.

– Ты злишься, – сказал я.

– Немного.

– Он правда к тебе не подойдёт.

– Я знаю. – Она помолчала. – Это хуже, Марк. Если бы подходил, я бы хоть видела.

Я ничего не ответил. Мне нечего было ответить. Маяк на мысу мигнул. Вера, я знал, считала про себя до шести, она всегда считает. Я не считал. Я стоял и чувствовал то, что чувствуешь в кабине крана за секунду до того, как груз начнёт раскачиваться: ещё ничего не видно, а трос уже пошёл.

Потом она повернулась. Посмотрела на меня снизу, близко, серьёзно, и положила ладонь мне на грудь, левую, с тем шрамом от оконной рамы. Я знаю этот шрам наизусть, бледная полоса через всю ладонь, чуть наискосок. Я его целовал в январе, когда она первый раз позволила.

– Я не хочу сегодня ругаться, – сказала она. – Завтра улетаем. Можно я сегодня просто не буду?

– Можно.

– А ты?

– Я и не собирался.

Она чуть улыбнулась, совсем немного, уголком рта. Потом поднялась на носки и поцеловала меня. Медленно, без спешки, как целуют, когда точно знают, что никто не помешает и ничего не надо доказывать.

Раньше, в январе и в феврале, у нас всё было по-другому. Быстро, жадно, как у людей, которые долго чего-то ждали и не верят, что дождались. Сейчас было иначе. Она стягивала с меня свитер и смеялась, потому что он зацепился за часы. Я расстёгивал её джинсы, и пуговица была тугая, и она отвела мою руку и расстегнула сама, и сказала: «Ты бы ещё зубами попробовал». Было холодно. Мы оба покрылись мурашками, пока добрались до кровати, и она сразу залезла под одеяло и потянула меня за собой, и сказала, что в этой башне даже летом можно хранить рыбу.

Под одеялом стало тепло почти сразу. Тепло от неё, от её кожи, от дыхания, и холод комнаты остался снаружи, за краем одеяла.

– Можно? – спросил я, когда она легла на спину и смотрела на меня снизу.

Я всегда спрашиваю. С самого первого раза. Она тогда засмеялась и сказала, что я, наверное, единственный бандит в истории, который спрашивает разрешения. Потом перестала смеяться, когда поняла, что я спрашиваю всерьёз.

– Можно, – сказала она. – Только медленно. Я хочу запомнить.

Я не стал спрашивать, зачем запоминать. Мы ведь не расстаёмся. Мы вместе летим. Но она сказала «запомнить», и я понял, что она тоже это чувствует. Что-то, что лежит между нами и чему нет названия.

Я делал медленно. Целовал её шею, ключицы, место под ухом, где у неё бьётся жилка и где она всегда вздрагивает. Она запускала пальцы мне в волосы и держала, не давая отстраниться. У неё были холодные ноги, она прижала их к моим, я вздрогнул, она засмеялась мне в плечо. Потом перестала смеяться. Дышала часто и неровно, и смотрела на меня, не закрывая глаз, как будто правда хотела запомнить, как я выгляжу. Я тоже смотрел. На её лицо в полутьме, на отросшие волосы, разметавшиеся по подушке тёмными прядями, на то, как она закусывает губу, когда старается не шуметь, потому что внизу Савва.

Маяк мигал в окне. Раз в шесть секунд её лицо становилось на мгновение жёлтым, тёплым, будто его освещала свеча, потом снова серым, туманным, далёким. Я видел это и думал, что тоже запомню.

И всё это время, всё это долгое время, пока она двигалась подо мной, пока шептала моё имя, пока впивалась пальцами мне в спину, у меня в голове лежали три серых листа. Пятница, СИЗО, сорок семь минут. Банк на Портовой. Ассунта. Я знал, где она была и что сказала мне вместо этого. А она не знала, что я знаю. И не знала, откуда.

Это было не как в ноябре, когда я молчал про пожар. Тогда я молчал и считал. Сейчас я ничего не считал. Я просто знал и не говорил. И она знала что-то и не говорила. И мы лежали, прижавшись друг к другу так, что между нами не прошёл бы лист бумаги, а между нами всё равно лежало что-то. Я не знал, как это назвать. Ни по-русски, ни по-итальянски. Вера бы, наверное, нашла слово. Но спросить её я не мог.

Когда всё закончилось, она долго лежала у меня на груди и молчала. Дышала уже ровно. Я гладил её по спине, по позвонкам, медленно сверху вниз, так, как когда-то проверял ладонью трос перед подъёмом, медленно, на ощупь: нет ли где обрыва, торчащей пряди. Обрыва не было. Было что-то другое, чего ладонь не находила.

– Марк, – сказала она тихо.

– М?

– Ничего. Просто.

Я подождал. Она ничего не добавила.

Я хотел спросить. У меня даже фраза была готова, я её придумал ещё на обратном пути из аэропорта, глядя Корсаку в затылок. Простая фраза: «Вер, ты была у Шмелёва в пятницу?» Короткая, без зазоров. Я проверил её со всех сторон, как проверяют строп перед подъёмом. Если она скажет «да», я скажу, откуда знаю. Если скажет «нет», я… Дальше я не придумал. Дальше начинался вопрос, на который у меня не было ответа: что я сделаю, если она мне соврёт, глядя в глаза.

Я открыл рот.

– Ты знаешь, что у тебя на спине три родинки, как Орион? – сказала Вера сонно. – Я в январе заметила. Пояс Ориона. Три в ряд.

– Не знал.

– Теперь знаешь.

Она зевнула, потёрлась щекой о моё плечо и затихла. Я закрыл рот. Фраза из восьми слов так и осталась у меня в голове. Я подумал, что спрошу утром. Или в самолёте. Или в Генуе, за ужином. Я подумал, что если она сама не скажет до Генуи, я спрошу обязательно. Я знал, что так думают люди, которые не спросят никогда.

Она уснула минут через десять. Я лежал на спине и смотрел в потолок, где раз в шесть секунд появлялось жёлтое пятно от маяка и медленно гасло, растекаясь по старым кирпичам. Внизу, на лестнице, Бруно тяжело вздохнул во сне и что-то проворчал. Савва в гостевой храпел, ровно, басом. В трубах что-то булькнуло и затихло. Где-то далеко за дюнами, невидимое, шумело море, и этот звук был таким постоянным, что его переставали слышать.

Около трёх она заговорила.

Я сначала не понял, что это она. Подумал, что-то за окном. Она лежала на боку, спиной ко мне, лицом к круглому окну, и говорила совсем тихо, неразборчиво, во сне так говорят, не размыкая губ до конца. Потом громче.

– Papà, – сказала Вера. – Non ancora.

И ещё что-то, уже совсем невнятное. Вздохнула и затихла.

Год назад я бы не понял. Год назад для меня все итальянские слова звучали одинаково, как шум в порту, когда разгружается итальянское судно и экипаж кричит друг другу через палубу. Я бы подумал, что ей что-то снится по работе, и уснул бы.

Но полгода, каждый вечер, после ужина, она садилась напротив меня за длинный стол на кухне, или ложилась рядом в постели, и учила меня. Сначала цифры. Потом дни недели. Потом то, что она называла «выживательным минимумом», и то, что она называла «минимумом для меня», и это были разные списки. Она смеялась над моим акцентом и заставляла повторять. И одно из первых слов, которое она меня научила, ещё в январе, было «ancora». Ещё. Она сказала его мне ночью, на этой самой кровати, когда я собрался встать: «Ancora un po’». Ещё немного. Останься ещё немного. И потом объяснила, что «ancora» – это и «ещё», и «уже», и «пока», смотря как поставить, и что «non ancora» – это «ещё нет». Не сейчас. Рано. Подожди.