В ночь чужой смены

— Вот это и выясняем.

Начальник смены посмотрел через стекло вниз. Хабирова оттуда не было видно.

— Тогда спросите, кто мог работать вместо сокращённого, — сказал он.

— Что значит «вместо сокращённого»?

Захарченко потёр переносицу.

— Ничего. Оговорился.

— Вы не похожи на человека, который путает предлоги.

— Я тридцать часов не спал.

— Кто мог работать?

— Любой слесарь с допуском к тали.

— Вы сказали про сокращённого.

— Потому что у нас сокращение. Люди хватаются за чужие часы. Один заболел — другой вышел. Потом в табеле меняют. Обычное дело.

— В табеле этой ночи ничего не меняли.

— Значит, не обычное.

Захарченко поднялся и ушёл, прежде чем Андрей успел задать следующий вопрос. Грачева не стала его останавливать в коридоре.

— Сейчас прижмём — он закроется, — сказала она. — А фамилию всё равно даст кадровый список.

— Если список сохранился.

— Кадры любят бумагу сильнее людей.

К девяти утра лаборатория не могла дать результат смыва, зато Колесников провёл простой предварительный тест. Он растворил часть сухого остатка из кружки в дистиллированной воде и использовал полоску, которая показывала наличие сахаров. Контрольный сладкий чай дал яркое изменение цвета. Смыв из кружки Хабирова — едва заметное, на уровне обычного чайного следа.

— Это не заключение, — повторил эксперт. — Не пишите, что сахара не было совсем. Могли ополоснуть. Могли выпить сладкую часть и оставить слабый остаток. Мог быть заменитель, хотя в пакете обычный сахар. Точно скажут после исследования.

— Но на три ложки не похоже? — спросила Грачева.

— Если кружку не мыли и в ней оставался чай — не похоже.

Хабиров выслушал это, стоя у окна кабинета охраны. Он больше не сердился. Наоборот, стал спокойным.

— Я сахар не положил, — сказал он. — Желудок ночью прихватило.

— Раньше вы не помнили, — заметил Андрей.

— Теперь вспомнил.

— Таблетки принимали?

— Нет.

— В комнате мастеров лежат от изжоги.

— Не мои.

— Кому-нибудь сказали, что болит желудок?

— Я взрослый человек. Не обязан докладывать.

— Круглов спросил, почему не пьёте.

— Не хотел обсуждать.

Объяснение было возможным. Именно поэтому оно раздражало сильнее явной лжи. Человек мог однажды отказаться от привычных трёх ложек, переодеть робу без свидетелей, забыть карту в сломанном шкафчике и не заметить чужие перчатки. Каждая странность отдельно помещалась в обычную жизнь. Только вместе они начинали теснить друг друга.

— Старые перчатки откуда? — спросил Андрей.

— С сушилки взял по ошибке.

— Когда?

— В начале смены.

— Белов видел их на человеке после чая.

— Значит, на мне видел.

— На манжете две чёрные линии. Не ваша метка.

— Не моя.

— Чья?

— Спросите у перчаток.

Мартынов, до этого молчавший возле двери, кашлянул. Он пришёл десять минут назад и слушал, не вмешиваясь.

— Андрей, выйдем.

В коридоре старший участковый прикрыл дверь.

— Ты его сейчас не расколешь, — сказал он.

— Я не колю. Проверяю.

— Со стороны похоже, что чай расследуешь, а труп забыл.

— Труп лежал снаружи. Карта Хабирова вышла наружу, пока его бригада работала внутри. Если внутри был не он, у него исчезает алиби на время смерти.

— А если он просто не положил сахар?

— Тогда останутся перчатки.

— А если перчатки общие?

— Останется роба, которую он якобы сменил без свидетелей. И карта, которую якобы забыл в ней. И люди, видевшие шапку, очки и знакомое место за столом.

Мартынов посмотрел в сторону лестницы.

— Иногда три мелкие правды выглядят как одна большая ложь.

— Иногда наоборот.

— Поэтому не объявляй подмену раньше времени.

— Я не объявляю.

— Захарченко уже вышел белый. Через час весь завод будет знать, что вы ищете второго рабочего.

Андрей услышал не только предостережение. Мартынов говорил так, будто второй рабочий был не догадкой, а человеком, которого следовало вовремя спрятать.

— Кого надо защитить? — спросил он.

Старший участковый повернулся к нему.

— С чего ты взял, что кого-то надо защищать?

— Вы сказали не торопиться не потому, что жалеете Хабирова.

— Я сказал не ломать людей версией. В Крутояре работу по знакомству дают, по знакомству отнимают и по знакомству прощают. Если кто-то вышел за другого, у него могла быть причина, которая к убийству не относится.

— Какая?

— Найди сначала человека. Потом спроси.

Мартынов ушёл по лестнице. Андрей не окликнул. Прямого признания не было, но в разговоре появилась граница, которую старший участковый уже видел и не хотел называть.

Грачева вышла из кабинета с телефоном в руке.

— Кадры дадут список сокращённых к полудню. Вдова Левина сама работает у подрядчика в отделе кадров. Говорит, у мужа был свой список, но дома его нет.

— Чёрная тетрадь?

— Возможно. Ещё сказала, что Борис последние две недели ругался из-за ночных выходов людей, которых официально уже нет на заводе.

— Фамилии?

— По телефону не скажет. Ждёт нас дома.

Андрей вернулся в раздевалку за блокнотом. Шкафчик Хабирова стоял открытый и почти пустой. На полке остался светлый круг от кружки. Рядом — несколько рассыпанных сахарных крупинок, которые могли пролежать там месяц.

Он записал отдельно, не смешивая факт с догадкой.

Кружка Хабирова: предварительно чай почти без сахара.

Обычная привычка: три ложки, подтверждают трое.

Старые перчатки: Хабиров сначала назвал своими, затем общими; на манжете чужая метка.

Свидетели узнавали человека по месту, одежде и бригаде.

Ниже Андрей оставил пустую строку для имени.

Пока у него был не второй рабочий, а только чужой несладкий чай в кружке человека, который всю жизнь клал три ложки.

Глава 4. Последний список

Дом Левиных стоял на улице Металлургов, в пяти минутах от заводской ограды. Из окна кухни были видны верхушки градирен и труба, из которой даже в безветрие тянулась серая полоса. Андрей подумал, что Борис Левин, должно быть, и дома определял время по заводским звукам: короткий гудок перед сменой, длинный после аварии, ночной лязг вагонеток.

Татьяна Левина открыла не сразу. За дверью сначала щёлкнул замок, потом цепочка, потом снова стало тихо.

— Кто?

— Участковый Нестеров. Мы разговаривали утром. Со мной следователь Грачева.

Цепочка звякнула. Татьяна была в том же тёмно-синем свитере, в котором приезжала на опознание, но теперь надела поверх него старый мужской жилет. Наверное, первое, что попалось под руку. Она посмотрела на Андрея, потом на Светлану, словно решала, кого из них обвинить в том, что день всё ещё продолжается.

— Я уже всё сказала.

— Вы сказали о списке ночных выходов, — напомнила Грачева. — Нам нужно его увидеть.

Татьяна сжала край двери.

— Я сказала, что Борис что-то записывал. Это не значит, что список у меня.

— Можно войти?

— С ордером?

— Пока просим добровольно. И не обыскивать квартиру, а поговорить.

За стеной работал телевизор. Диктор бодро сообщал о погоде, как будто в Крутояре могло случиться что-то важнее мокрого снега. Татьяна оглянулась в глубину квартиры и отступила.

— Только недолго. У меня дочь скоро придёт.

В прихожей висели три заводские куртки: новая женская, старая мужская и ещё одна, совсем выцветшая, с прежней эмблемой комбината. Под полкой стояли начищенные ботинки Бориса. На коврике рядом с ними таял снег с обуви Андрея и Светланы.

Кухня была маленькой и слишком аккуратной. На столе — две чашки, хотя Татьяна была одна. Вторая стояла у стены, чай в ней давно остыл. На холодильнике под магнитом висел график смен, перечёркнутый красной ручкой. Двадцать девятое число было обведено дважды.

— Его график? — спросил Андрей.

— Мой. Я в подрядной организации кадрами занимаюсь. Занималась. Через месяц отдел объединят с заводским, а нас троих оставят из девяти.

Она села, не предложив гостям места. Андрей и Грачева всё же устроились напротив.

— Вы сказали, Борис спорил из-за сокращённых рабочих, которые продолжали выходить ночью, — начала Светлана. — С кем спорил?

— Со всеми. С начальником участка, с бригадирами, со мной.

— С вами почему?

— Потому что я видела списки сокращения раньше людей. Так получилось по работе. Он считал, что я могла предупредить каждого.

— Могли?

Татьяна посмотрела на остывшую чашку.

— Неофициально? Наверное. Официально мне запрещали. Если человек заранее узнает, начинается беготня: больничные, жалобы, перевод, разговоры с директором. Начальство хотело объявить всем в один день.

— Борис предупреждал?

— Некоторых. А потом делал вид, что это случайность. Кто-то успел взять отпуск, кто-то принёс справку. Я из-за него получила выговор.

— Но список ночных выходов он всё равно вёл.

— Не знаю, как он это называл.

— Где чёрная тетрадь?

Татьяна подняла голову слишком быстро.

— Какая тетрадь?

— Небольшая, чёрная, на резинке. Коллеги говорят, он носил её при себе.

— На работе носил. Домой не приносил.

— Вы уверены?

— Если бы приносил, я бы видела.

Андрей не стал напоминать, что утром она уверяла почти теми же словами: никаких списков муж не вёл. За окном прошёл грузовой состав. Стёкла мелко задрожали, ложка в блюдце звякнула.

— Татьяна Сергеевна, — сказал он, — нам сейчас не нужно доказывать, хороший был ваш муж или плохой. Нам нужно понять, из-за чего его убили.

— А потом вы напишете, что он торговал сменами.

Это прозвучало не вопросом.

— Кто вам сказал про торговлю? — спросила Грачева.

— Никто. Я не глухая. Полгорода знает, что вы ходите по цеху и спрашиваете, кто работал вместо кого.

— Полгорода знает за несколько часов?

— Здесь завод быстрее вашего отдела.

Она потянулась к чайнику, но не включила его. Пальцы легли на крышку и остались там.

— Борис не торговал людьми, — сказала она. — Не надо делать из него кассира у чёрного входа. Людей вышвырнули перед Новым годом. У одного ипотека, у другого мать лежачая, у третьего ребёнку уколы нужны. А работа оставалась. Начальство хотело, чтобы её делали те же руки, только на бумаге рук стало меньше.

— Он брал деньги?

— Я не знаю.

— Это не ответ.

— Это единственный честный ответ. Я видела у него деньги, которых не было в нашей общей коробке. Он сказал, вернули долг. Может, брал за то, что закрывал глаза. Может, сам давал кому-то. Вы всё равно выберете худшее.

Грачева положила на стол тонкую папку, не раскрывая.

— Мы выберем то, что подтверждается. Поэтому и нужен список.

Татьяна посмотрела на папку. Андрей видел, как меняется её страх. До этого она боялась слов, которые попадут в протокол. Теперь решила, что список уже нашли где-то ещё и пришли проверить её ложь.

— У меня нет чёрной тетради, — повторила она.

— А листы из неё?

Пауза длилась дольше, чем требовалось для удивления.

Из комнаты снова донёсся телевизор. Ведущая засмеялась, потом началась реклама. Татьяна встала и закрыла кухонную дверь.

— Дочь не должна это услышать.

— Её сейчас нет, — заметил Андрей.

— Она может прийти.

— Тогда давайте закончим до её возвращения.

Татьяна прошла к окну и отдёрнула занавеску. Внизу, у подъезда, стояла служебная машина. Она посмотрела на неё, будто только сейчас поняла, что соседки уже запомнили номер.

— Когда утром позвонили, я поехала к вам, — сказала она. — Потом вернулась. Дверь была закрыта. Всё как обычно. Но на кухне стул стоял не так.

— Как именно?

— Борис всегда задвигал его до конца. Я не задвигаю. Утром он стоял боком.

— Вы сказали об этом кому-нибудь?

— А что я должна была сказать? Что муж умер, а стул повернулся? Вы бы решили, что я не в себе.

— Что ещё было не так?

— Ящик стола не закрывался. Там ложка попала под направляющую. В прихожей открыта дверца шкафа.

Грачева выпрямилась.

— Вы заходили домой между нашим звонком и поездкой на опознание?

— Нет. Я была у сестры. Ночевала там после второй смены. Мы с Борисом поссорились.

— Из-за чего?

— Из-за его людей. Из-за денег. Из-за того, что он вечно спасал одних за счёт других, а потом удивлялся, почему спасённые его ненавидят.

— Ключи от квартиры у кого есть?

— У меня, у Бориса, у дочери. Запасной был у моей сестры, но она его потеряла прошлым летом. Мы сменили личинку.

— Следы взлома заметили?

— Нет.

— После возвращения вы убирали?

Татьяна кивнула, и в этом кивке было виноватое упрямство.

— Я не знала, что вы захотите квартиру смотреть. Протёрла стол, вымыла пол. Сложила его вещи.

— Какие вещи?

— Всё, что лежало. Бумаги тоже.

— Куда?

Она прижала ладонь ко лбу.

— Я не прятала убийцу. Я хотела сначала сама понять.

Грачева не повысила голос.

— Куда вы сложили бумаги?

Татьяна вышла из кухни. Андрей услышал, как она открыла шкаф в комнате. Светлана достала телефон и коротко распорядилась, чтобы к квартире направили криминалиста. Потом убрала папку обратно в сумку.

— В папке что-нибудь есть? — тихо спросил Андрей.

— Чистые листы.

— Я так и думал.

— Поэтому молчал убедительно.

Татьяна вернулась с серым пакетом из обувного магазина. Поставила его на стол, но не выпустила ручки.

— Здесь его рабочая мелочь. Зарядка, чеки, бумаги. Я не знала, что важно.

— Не доставайте сами, — сказала Грачева.

— Там ничего страшного.

— Тогда тем более нет причины портить следы.

Пальцы Татьяны разжались. Пакет остался между ними.

Криминалиста ждали двадцать минут. Всё это время говорили о Борисе Левине. Не о смерти, а о последних двух месяцах. В ноябре он стал задерживаться после смены. Дважды возвращался домой на заводском автобусе, хотя обычно ходил пешком. Перестал оставлять телефон на кухне и носил его даже в ванную. Три недели назад поменял пароль.

— Он кого-то боялся? — спросил Андрей.

— Он злился. Это у него почти одно и то же. Когда боялся, становился громче.

— Кому звонил?

— Не знаю. Иногда выходил на лестницу. Один раз сказал: «Я тебя больше прикрывать не буду». Я спросила, кого. Он ответил: «Тебе лучше не знать».

— Мужчине говорил или женщине?

— Мужчине. Голос у Бориса был другой. Не домашний.

— Когда это было?

— В воскресенье вечером. Число не помню.

Андрей посмотрел на календарь у холодильника. Последнее воскресенье было четыре дня назад.

— Он называл имя?

— Нет. Сказал ещё: «До закрытия цеха не дотянешь». Я решила, ругается с рабочим.

— Почему решили?

— Потому что после разговора достал список сокращённых.

Грачева и Андрей переглянулись.

— Тот самый список сейчас в пакете? — спросил Андрей.

— Копия. Старая. Я выдала её ему ещё в ноябре.

— Нарушив запрет?

— Да. Пишите. Увольнять меня всё равно скоро.

— Зачем выдали?

— Он сказал, хочет понять, кого можно вернуть через подрядчика. Потом я увидела, что напротив фамилий появились числа и ночи. Потребовала отдать лист. Он вернул, но уже другой. Чистый.

— А этот?

— Нашла сегодня в ящике.

— И решили спрятать, потому что на нём видно, что муж устраивал чужие смены?

— Потому что на нём можно написать что угодно. Борис мёртв и не объяснит. Начальство скажет, что он один всё придумал. Рабочие скажут, что платили ему. Те, кто пользовался этими людьми бесплатно, останутся чистыми.

Криминалист Колесников приехал с молодым сотрудником, которого Андрей раньше не видел. Оба надели бахилы в прихожей. Сергей выслушал Грачеву, сфотографировал пакет и стол, затем начал доставать вещи по одной.

Сначала появилась зарядка с перемотанным изолентой проводом. Потом связка чеков из заводского буфета, запасные очки в пластиковом футляре, инструкция к таблеткам от давления, два ключа без бирок. Бумаги лежали в прозрачной папке.

Колесников вынул её последней.

Внутри оказалось шесть листов. Три расчётных квитанции, служебная записка о ремонте вентиляции, копия приказа о сокращении и список фамилий. В верхнем правом углу стояла дата — двенадцатое ноября. Напротив каждой фамилии были должность, разряд и дата увольнения.

По левому краю Борис провёл карандашом вертикальную линию. Рядом с несколькими фамилиями стояли короткие пометки: «вт», «2н», «К-4», «через Р.». Некоторые были обведены. Одна строка оказалась тщательно зачёркнута синей ручкой.

— Не трогайте, — предупредил Колесников, хотя никто не тянулся.

Андрей наклонился. Под плотной штриховкой проступали только начало и конец фамилии. Первая буква могла быть «С», последняя — «н». Должность справа не зачеркнули полностью: «сварщик ручной...».

— Кто это? — спросила Грачева.

Татьяна не ответила.

— Вы кадровик, — сказала Светлана. — Список ваш. Сварщиков здесь четверо. Фамилия на «С» и на «н». Кто?

— Не помню.

— Вы помните, чей стул как стоит. И не помните список, который сами печатали?

— Тогда было сорок семь человек.

Андрей прочёл соседние строки. Сафронов, слесарь. Пётр Сергеевич Савин, сварщик ручной дуговой сварки. Но строка Савина была не зачёркнута. Он посмотрел внимательнее и понял: фамилия стояла двумя строками ниже зачёркнутой. Значит, простая догадка не годилась.

— Здесь Савин есть отдельно, — сказал он.

Татьяна вздрогнула прежде, чем успела спрятать реакцию.

— Кто такой Пётр Савин? — спросил Андрей.

— Работал в ремонтном.

— Вы его знаете лично?

— В Крутояре все кого-то знают лично.

— Это не ответ.

— Его жена работает в столовой подрядчика. Иногда приносила документы. У них девочка болеет.

— Чем?

— Я не врач. Не буду рассказывать про чужого ребёнка.

Грачева указала на лист.

— Почему вы отреагировали на фамилию?

— Потому что знала, что вы за неё зацепитесь. Вы же ищете сокращённого сварщика.

— Мы вам этого не говорили.

Татьяна закрыла глаза. На секунду в кухне остались только шум холодильника и шорох пакета в руках Колесникова.

— Борис говорил, — сказала она наконец. — Не имя. Говорил, что один сварщик опять полез ночью на завод. Я подумала про Петра.

— Почему именно про него?

— Потому что ему нужнее всех.

— Нужда не пропуск.

— Для вас нет. Для завода иногда да.

— Когда Борис это сказал?

— Позавчера. Мы как раз поссорились. Он сказал, если ещё раз увидит Савина у ремонтного, сам сдаст охране.

Фамилия впервые прозвучала вслух не как строка документа, а как человек. Андрей записал её полностью: Савин Пётр Сергеевич. Рядом поставил вопросительный знак. Пока только вопросительный.

— Он говорил, что видел Савина именно в ночь убийства? — спросил он.

— Нет. Позавчера — значит позавчера. Не делайте из этого больше.

— Кто мог провести Савина?

— Я не знаю, что его проводили.

— У него оставался рабочий пропуск?

— После увольнения карту блокируют в тот же день.

— Он мог пользоваться чужой?

Татьяна посмотрела на зачёркнутую строку.

— На заводе можно пользоваться чужим сапогом, чужой кружкой и чужой спиной. Карта висит на человеке. Так должно быть.

— Мы спрашиваем не как должно быть.

— Тогда спрашивайте у охраны.

Колесников подсветил лист сбоку. Под синей штриховкой выступили борозды от шариковой ручки. Он сделал несколько снимков.

— Зачёркивали не на мягком столе, — сказал он. — Под листом было что-то твёрдое. Возможно, папка. Чернила свежими не назову без исследования.

— Это Борис зачеркнул? — спросила Грачева.

— Не знаю, — ответила Татьяна.

— Вы?

— Нет.

Светлана выдержала паузу.

— Татьяна Сергеевна, ложь о документе после убийства мужа не защищает его репутацию. Она только лишает нас времени.

— Я не зачёркивала.

— Тогда почему спрятали список?

Татьяна провела ладонями по лицу. Когда убрала руки, в ней как будто закончилось сопротивление, но не страх.

— Потому что зачёркнутая фамилия тоже Савин.

Андрей снова посмотрел на лист. Отдельная строка Петра Савина была цела. Зачёркнутый человек имел другую должность или другую форму записи.

— Объясните.

— В первом варианте списка был Савин Алексей Петрович, его отец. Электрогазосварщик. Уволился пять лет назад по здоровью, но в базе подрядчика почему-то осталась его старая карточка. Когда готовили сокращение, программа подтянула двух Савиных. Я заметила ошибку и вычеркнула старшего вручную. Потом распечатала исправленный список.

— Значит, зачеркнули вы.

— Тогда, в ноябре. Не сегодня. Я сказала «нет», потому что вы бы решили, что я скрываю Петра.

— А вы его скрываете?

— Я не знаю, где он был ночью.

— Но знаете про старую карточку его отца.

— Она не действует. Должна не действовать.

— У кого она?

— Понятия не имею. Карты сдавали в бюро пропусков.

Грачева попросила Колесникова отдельно упаковать список. Андрей почувствовал разочарование, хотя не имел на него права. Зачёркнутая фамилия оказалась не тайным признанием, а кадровой ошибкой. Но возле неё стояла карандашная пометка Бориса: «проверить С.». И на целой строке Петра Савина — маленькая буква «н» в кружке.

— Что означает «н»? — спросил Андрей.

— Ночь, наверное.

— А «через Р.»?

— Не знаю.

— Рустам?

Татьяна посмотрела прямо на него.

— В городе есть ещё Романов, Рябов, Руденко и две Риты. Не подгоняйте букву под человека.

Это было справедливо. Андрей записал пометку без расшифровки.

— Вы сказали, Борис видел Савина у ремонтного, — продолжил он. — Когда именно?

— В понедельник ночью. Он вернулся домой в половине четвёртого, злой. Сказал: «Этот парень доиграется». Я спросила кто. Он назвал Петра.

— Почему не сообщил охране?

— Потому что сначала хотел поговорить. Борис всегда сначала хотел поговорить, а потом уже написать. На этом и погорел.

— С Петром поговорил?

— Не знаю. На следующий день сказал, что дал последний срок.

— Срок до чего?

— Уйти самому. Больше не выходить. Может, вернуть деньги. Я не спросила.

— Где живут Савины?

Татьяна ответила не сразу.

— Улица Карьерная, дом восемь. Квартира не знаю какая.

Андрей заметил, как Мартынов утром предупреждал его не торопиться с поиском второго рабочего. Если старший участковый знал Савиных, он знал и адрес. Возможно, уже ездил туда. Возможно, поэтому говорил о человеке так, словно защищал не отвлечённого нарушителя.

— Вы звонили Савину сегодня? — спросила Грачева.

— Нет.

— Его жене?

— Нет.

— Покажете телефон добровольно?

Татьяна положила аппарат на стол. В исходящих звонках после сообщения о смерти были сестра, дочь, номер комбината и неизвестный мобильный. Последний вызов длился семь секунд.

— Чей номер?

— Не ответили.

— Кому звонили?

— Борису.

Грачева сверила цифры. Это действительно был телефон погибшего.

— Зачем?

— Хотела услышать его голос в записи. Там автоответчик.

Она сказала это спокойно, и допрос на несколько секунд стал похож на вторжение. Андрей отвёл взгляд к окну. Снег налипал на стекло и сразу сползал водой.

Колесников закончил упаковку. Список, остальные бумаги и два ключа забирали на исследование. Квартиру осмотрели без большого обыска: следов взлома не нашли, на шкафу и ящиках после уборки остались только смазанные следы. Татьяна подписала согласие на изъятие, перечитав каждую строку.

У двери она остановила Андрея.

— Петра не надо тащить на завод.

— Почему?

— Если он что-то видел, там узнают раньше, чем вы доведёте его до кабинета.

— Кто узнает?

— Все. Вы сегодня спросили про чай, а через час мне позвонили и рассказали про три ложки.

— Кто позвонил?

— Женщина из расчётного отдела. Ей сказал муж, мужу — Белов. Вы думаете, убийца медленнее?

— Вы считаете, Савин был на заводе ночью?

Татьяна посмотрела в комнату, где на спинке кресла лежала рубашка Бориса.

— Я считаю, Борис знал, кто выходит под чужими фамилиями. И кто-то очень не хотел, чтобы он донёс список до утра.

— Это не ответ про Савина.

— Другого у меня нет.

На улице Грачева села в машину, но не завела двигатель. Андрей остался рядом, держа блокнот на колене.

— Поедем на Карьерную? — спросил он.

— Сначала проверим адрес, телефоны и пропуска. И поговорим с Мартыновым.

— Если поедем через отдел, к Савину успеет половина города.

— Если рванём без проверки, сами покажем, кого считаем важным.

Андрей посмотрел на окна Левиных. Татьяна стояла за занавеской и держала телефон у груди.

— Она сказала правду не до конца.