В ночь чужой смены

Елена Горская

В ночь чужой смены

От автора

Заводской табель выглядит убедительно: время, подписи, выполненная работа. Но документ сохраняет только то, что в него внесли. Он не всегда отвечает на простой вопрос — кто именно стоял у станка, нёс сумку или говорил в телефон.

Эта история — о расследовании, в котором жалость толкает хорошего человека на ложь, а несколько честных подписей случайно подтверждают чужое алиби. Здесь нет всевидящей камеры и одной чудесной улики. Есть привычки, предметы и люди, которым приходится выбирать между удобной версией и безопасностью живого свидетеля.

Все персонажи и события вымышлены.

Глава 1. Третья проходная

В два часа семнадцать минут ночи третья проходная Крутоярского комбината выпустила человека, которого Андрей Нестеров не увидел.

Он в это время стоял у закрытого киоска напротив общежития и пытался оторвать от подошвы полоску мокрого картона. Снег, выпавший вечером, к полуночи превратился в серую кашу, а после двух схватился коркой. С заводской стороны тянуло горелым маслом. За бетонным забором ровно гудела вытяжка ремонтного цеха, и этот гул за четыре месяца успел стать для Андрея чем-то вроде часов: если стекло в комнате дрожит, значит, комбинат ещё жив.

Телефон завибрировал в кармане. Дежурный районного отдела говорил быстро, будто виноват был именно Андрей.

— Третья проходная, склад цветного металла. Охранник нашёл человека без сознания. Скорая едет из центра, наших пока нет. Ты ближе всех.

— Кто человек?

— Мастер Левин. Кажется, мёртвый.

Слово «кажется» продержалось до ворот.

Андрей пересёк пустой проспект, проскользнул между двумя грузовиками у весовой и показал удостоверение охраннику за стеклом. Тот уже держал в руке журнал, раскрытый на сегодняшней дате. Над окошком висели круглые часы. Минутная стрелка дёргалась раз в полминуты, словно экономила силы.

— Нестеров, участковый. Кто обнаружил?

— Я и обнаружил. Седых Валерий Петрович. Сначала думал, выпил и лёг. Потом свет включил.

Седых был широк в плечах и слишком аккуратно застёгнут на все пуговицы. Такие люди на холоде обычно сутулятся, а он стоял прямо. Лицо у него покрылось красными пятнами, хотя в будке было жарко.

— Где он?

Охранник указал на калитку, но не нажал кнопку.

— За складом, у сетки. Я ничего не трогал. Только пульс попробовал. Перчатку снял, потом назад надел. Мою, не его.

— Хорошо. Кто ещё подходил?

— Никто. Я крикнул сменному, чтобы скорую вызвал. Сам здесь. Там люди в цехе, но склад ночью закрыт.

Андрей попросил его записать на чистом листе время, когда он вышел из будки, что именно трогал и кому звонил. Седых потянулся за ручкой, потом остановился.

— В журнале уже есть.

— Журнал останется на месте. Пишите отдельно, пока помните.

Это было первое правило, которому Андрей доверял без оговорок: память портилась быстрее следов на снегу.

Калитка щёлкнула. За ней начинался узкий коридор между сетчатым ограждением и глухой стеной инструментального корпуса. Жёлтые фонари стояли через один. Под работающими снег казался ржавым, под погасшими — синим. Андрей включил фонарь телефона, но сразу убрал: собственная тень закрывала половину прохода.

Седых шёл впереди и показывал дорогу, не оборачиваясь.

— Мастерская бригада до шести. Вторая ночная. Левин к ним не относится, он дневной мастер склада. Иногда задерживался с бумагами.

— Сегодня задерживался?

— Я его не видел.

— А вошёл он через вас?

— Не знаю. Входов три, для начальства ещё центральная. Карта покажет.

Склад оказался длинным приземистым зданием без окон. На воротах висел новый навесной замок, блестевший в свете фонаря. Дальше сетка поворачивала к железнодорожному тупику. Там, в полосе между двумя сугробами, лежал мужчина.

Он лежал на правом боку, подтянув колени, будто хотел переждать ветер. Тёмная шапка откатилась к сетке. На затылке волосы слиплись. Крови на снегу было немного, узкая тёмная корка, и от этого смерть выглядела ещё менее убедительно — словно человека можно было окликнуть, поднять и отругать за испорченную куртку.

Андрей присел в двух шагах. Не дотрагиваясь, посмотрел на лицо, на руки, на подошвы. Мужчине было около пятидесяти пяти. На левой руке — обручальное кольцо, на запястье — старые часы с треснувшим стеклом. Стрелки шли. Рядом с ладонью лежал пластмассовый колпачок от авторучки.

— Борис Аркадьевич Левин, — сказал Седых позади. — Точно он.

— Откуда подошли?

Охранник показал на ряд собственных следов. Они тянулись от угла склада почти по прямой. В двух местах поверх них уже лёг мелкий сухой снег.

— Свет на дальнем углу моргал. Я пошёл проверить. У нас кабель старый, однажды замкнуло. Увидел ботинок.

— Не обходите меня. Возвращайтесь той же дорожкой.

Седых послушно попятился. Андрей достал из кармана сложенную медицинскую маску, надел её не столько ради пользы, сколько чтобы не дышать паром прямо над телом. Ветер вдоль сетки был сильнее, чем у ворот. Он донёс запах железа, дизельного топлива и чего-то сладкого, похожего на растворитель.

Телефон показал два тридцать одну. Андрей позвонил дежурному и подтвердил смерть, попросил следственно-оперативную группу, криминалиста и ограждение обоих концов прохода. Потом сделал обзорные фотографии, начиная издалека. Следы вокруг тела не складывались в ясную картину. Завод жил здесь годами: снег был утоптан рабочими ботинками, колёсами тележек, дворником. Свежую дорожку можно было угадать только у самой сетки, где корка ещё держалась.

На проволоке примерно на высоте пояса зацепилась синяя нитка. Ниже снег был продавлен длинной бороздой. Андрей отметил место на фотографии и не стал приближаться.

— Валерий Петрович, у Левина были ключи от склада?

— Должны быть. Он материально ответственный вместе с кладовщицей.

Связка нашлась под полой куртки. Бумажник лежал во внутреннем кармане, телефон — в наружном, экраном к телу. Грабёж становился маловероятен, хотя Андрей знал цену этому слову в первые полчаса. На заводе могли убить из-за пропуска, из-за пачки электродов и из-за обиды десятилетней давности, а взять кошелёк забыть.

Скорая приехала через третью проходную. Фельдшер, невысокая женщина в синей куртке, спешила, пока не увидела положение тела. Потом движения у неё стали медленными и точными. Она прошла по указанной дорожке, проверила признаки смерти и выпрямилась.

— Не меньше часа, — сказала она тихо. — Точнее вам эксперт скажет. Травма головы видимая, остальное после осмотра.

— Переворачивать не будем.

— Не будем.

Седых спросил издали:

— А вдруг сердце?

Фельдшер посмотрела на него, но ответила Андрею:

— Причину я здесь не устанавливаю.

За сеткой медленно прошёл маневровый тепловоз. Красный фонарь на последнем вагоне на секунду осветил лицо погибшего. Андрей увидел на щеке мелкие блестящие крупинки. Не снег: они не таяли. Он сделал ещё один снимок.

Следователь из района обещал быть через сорок минут. Сорок минут на морозе возле тела — долго, а для завода, где каждые несколько минут кто-нибудь открывает дверь, передвигает тележку или подписывает бумагу, почти целая смена. Андрей вернулся к проходной, велев Седых никого не пропускать по коридору у склада.

В будке теперь сидел второй охранник, молодой, с выпуклыми наушниками на шее. На столе перед ним стоял монитор системы доступа. По экрану бежали строки: фамилия, номер карты, турникет, время. Андрей видел похожую программу в районной администрации, только там люди проходили по обычным пропускам и никто не носил одинаковые серые робы.

— Как вас зовут?

— Костя. Константин Рябов.

— Запишите полностью и телефон. Камеры у склада есть?

— На воротах была, месяц не работает. Кабель сняли, когда траншею копали. На проходной всё пишет.

— Покажите входы и выходы с полуночи. Ничего не меняйте и не распечатывайте, пока я не сфотографирую экран.

Рябов потянул мышь к верхнему меню. Седых сразу сказал:

— Там фильтр нужен. Иначе весь завод выдаст.

Он встал за плечом молодого. Андрей попросил обоих отойти и сначала сфотографировал общий экран с часами в углу. Заводское время отставало от телефона на три минуты. Он записал это в блокнот.

— Теперь фильтр по третьей проходной. От двадцати двух ноль-ноль до настоящего времени.

Строк осталось двадцать восемь. В двадцать два часа вошла ремонтная бригада. Несколько работников выходили курить и возвращались через пять-семь минут. В час сорок восемь вышла уборщица. В два семнадцать — карта на имя Рустама Фаридовича Хабирова.

— Кто это? — спросил Андрей.

Седых ответил раньше Рябова:

— Слесарь пятого разряда. Ремонтный цех. Сейчас в смене.

— Если карта вышла, значит, он ушёл?

— Не обязательно. Может, в аптечку к охране ходил или к автомату. Хотя обратно отметки нет.

Андрей посмотрел следующие строки. Карта Хабирова действительно не возвращалась. В два двадцать три через ту же калитку вошёл начальник смены Захарченко. В два двадцать восемь — фельдшер скорой по гостевому пропуску.

— Где сейчас Хабиров?

Рябов поднял внутренний телефон.

— В цех позвоню.

— Спросите мастера, находится ли Хабиров на рабочем месте. Не говорите про Левина и не зовите самого Хабирова к трубке.

Пока охранник набирал номер, Андрей ещё раз посмотрел на строку. Карта вошла в двадцать одну пятьдесят три через северную проходную. Затем был один внутренний турникет в двадцать два ноль семь. Выход — в два семнадцать здесь. Цифры создавали аккуратную дорожку через ночь. Человек пришёл на смену, дошёл до цеха, отработал половину и вышел. Если Левин умер около часа назад, этот человек был внутри заводского забора.

Рябов прикрыл ладонью трубку.

— Захарченко говорит, Хабиров у шестого пресса. Гидравлику собирает. Отойти не мог, там наряд на троих.

Седых усмехнулся без радости:

— Значит, карту кому-то дал покурить. За такое лишают премии.

— Пусть мастер ничего ему не говорит, — сказал Андрей. — И попросите никого из бригады не отпускать до приезда следователя. Под благовидным предлогом. Проверка инструмента, например.

— Они и так до шести.

— Тогда просто ничего не меняйте.

Андрей попросил вывести историю карты Хабирова за неделю. Она появлялась ровно по графику: вход перед сменой, внутренний турникет, столовая, выход. Вчера человек опоздал на семь минут. Три дня назад выходил через центральную. Сегодняшняя строка ничем не выделялась, кроме времени и близости к мёртвому мастеру.

— Левин мог пройти без отметки? — спросил Андрей.

— Мог на машине с начальником, — сказал Седых. — Мог через центральную. Его здесь все знали. Но вообще карта у него есть.

Поиск по фамилии показал вход Левина в девятнадцать сорок две через центральную проходную. Выхода не было.

— Он должен был быть здесь вечером?

— Складской день до восьми, — ответил Седых. — Если зашёл без двадцати восемь, значит, за чем-то вернулся.

Андрей отметил время. Между появлением Левина и началом ночной смены оставалось одиннадцать минут. Достаточно, чтобы открыть склад. Недостаточно, чтобы понять, зачем дневной мастер приехал обратно в морозный вечер.

На проходной зазвонил городской телефон. Седых снял трубку, послушал и протянул её Андрею.

— Дежурный директор.

Мужчина представился Олегом Романовичем Беловым и сразу потребовал не останавливать цех. Андрей объяснил, что решения о работе предприятия пока никто не принимал, но коридор возле склада будет закрыт.

— Там утром вывоз, — сказал Белов. — Машина под погрузку в семь. Если ваши ленты перекроют ворота, мы сорвём договор.

— Что вывозите?

На том конце возникла короткая пауза.

— Отходы цветного металла. По накладной. Это к делу отношения не имеет.

— До осмотра машина не войдёт.

— Вы участковый, насколько я понимаю?

— Правильно понимаете. Следователь будет через полчаса. С ним и согласуете.

Белов положил трубку первым.

Седых смотрел в журнал.

— Закрывают нас, — сказал он. — Ремонтный цех первым. Тут каждый день как последний, поэтому все нервные.

— Левин тоже нервничал?

— Он был не из нервных. Он был из тех, кто записывает.

— Что записывает?

— Всё. Кто сколько получил, кто опоздал, кто у кого ключ взял. С ним спорить бесполезно: он через месяц тетрадь откроет и скажет, что ты семнадцатого числа в три десять обещал.

— Тетрадь при нём была?

— Чёрная, на резинке. Всегда носил.

Андрей мысленно вернулся к телу. Телефон, бумажник, ключи, колпачок ручки. Тетради он не видел.

— Вы уверены?

— Я его с ней десять лет знаю.

— Никому пока об этом не говорите.

Снаружи послышался автомобиль. К проходной подъехала тёмная служебная машина, из неё вышли следователь, эксперт и двое оперативников. Андрей встретил их у калитки, коротко передал, что сделано, назвал дорожку, по которой ходили, разницу заводских часов и телефона, отсутствие камеры у склада. Следователь, капитан Светлана Грачева, слушала, застёгивая белый комбинезон поверх куртки.

— Свидетелей разделил?

— Охранники в одной будке. Обнаруживший уже записывает объяснение. Бригада пока в цехе. Есть вход Левина в девятнадцать сорок две без выхода. Карта слесаря Хабирова вышла здесь в два семнадцать, но мастер утверждает, что сам Хабиров всё время собирает пресс в цехе.

— Камера?

— Только проходная. У склада месяц не работает.

— Прекрасно, — сказала Грачева. — На заводе с тысячей работников одна полезная камера, и та смотрит людям на шапки.

Она пошла к складу с экспертом. Андрей остался с оперативником и Рябовым, чтобы сохранить записи системы доступа. Программист комбината отвечал сонно и сначала предлагал прислать таблицу утром. После разговора с Грачевой согласился приехать. До его появления Андрей сделал последовательные фотографии всех строк и записал номера карт.

В два пятьдесят шесть Рустам Хабиров всё ещё числился внутри, хотя его карта почти сорок минут считалась вышедшей.

Оперативник по фамилии Шаров предложил сразу привести слесаря.

— Подождём, пока Грачева осмотрит, — сказал Андрей. — Если он не знает о смерти, увидим рабочее место как есть.

— А если сбежит через забор?

— Его карта уже сбежала.

Шаров посмотрел на него, решая, шутка это или упрямство новичка. Андрей не стал объяснять. Он сам ещё не понимал, почему строка на экране тревожила его сильнее, чем отсутствие тетради. Возможно, потому что строка казалась безупречной. В ней не было ни сомнения, ни человеческого голоса. Только фамилия, ворота и точное время.

Грачева вернулась в три двадцать. На белом комбинезоне у колен серела снежная грязь.

— Похоже на удар тяжёлым узким предметом, но причину подтвердят после вскрытия. Тело, вероятно, перемещали на несколько метров. У сетки есть волокно и борозда. В карманах ключи, деньги, телефон. Чёрной тетради нет. Ты говоришь, всегда носил?

— Так утверждает Седых.

— Проверим. Теперь цех.

До ремонтного корпуса они шли по крытому переходу. Металлические ступени звенели под ногами. За матовыми окнами вспыхивала сварка. Внутри пахло горячей сталью, ветошью и крепким чаем. Люди работали в одинаковых робах с отражающими полосами; лица скрывали шапки, щитки, поднятые воротники. Андрей впервые ясно подумал, что карта на проходной знала о человеке меньше, чем его походка.

Начальник смены Захарченко встретил их у шестого пресса. Рядом на настиле лежали детали разобранного гидроузла, каждая на своём куске картона. Трое рабочих стояли вокруг открытого корпуса. Один держал фонарь, второй очищал паз, третий сверял номера на бумаге.

— Хабиров кто? — спросила Грачева.

Мужчина у бумаги поднял голову. Ему было чуть за сорок, нос сломан когда-то давно, на щеке тёмная полоса машинного масла.

— Я. А что случилось?

— Отойдём поговорить.

— У нас сборка.

— Теперь перерыв.

Хабиров снял перчатки и положил их на верстак. Под ними оказались тонкие хлопчатобумажные перчатки, тоже грязные. Он не выглядел человеком, который только что пришёл с мороза: лицо блестело от жара, волосы у висков были мокрыми.

Грачева назвала Левина. Хабиров замер на секунду, потом спросил:

— Насмерть?

— Да. Когда вы видели его в последний раз?

— В понедельник на планёрке. Он к нашей смене не имеет отношения.

— Ваша карта вышла через третью проходную в два семнадцать.

Хабиров посмотрел сначала на неё, потом на Андрея.

— Не могло быть.

— Почему?

— Потому что я отсюда не уходил. С десяти вечера разбираем пресс. Спросите их.

Он кивнул на двух рабочих. Те уже перестали делать вид, что заняты инструментом.

— Карта при вас?

Хабиров похлопал по нагрудному карману, затем по боковому. Движения стали резкими. Он раскрыл шкафчик у стены, вывернул карманы куртки и достал связку ключей, пачку сигарет, смятую квитанцию.

— Была в робе. Я в столовую ходил перед полуночью, проходил внутренний турникет.

— Кому давали?

— Никому.

— Кто мог взять?

— Да никто. Здесь чужих нет.

Захарченко вмешался:

— Рустам с двадцати двух ноль десять на моих глазах. Мы гидролинию снимали. Потом он с Кругловым под насосом лежал. В половине второго чай пили. С двух опять сборка. Наряд закрывается по операциям, всё записано.

— В два семнадцать видели его?

Начальник смены нахмурился.

— Минуту в минуту не скажу. Но работа не останавливалась.

— На сколько он мог отойти незаметно?

— До туалета — на пять минут. До третьей проходной и обратно не успеть. Здесь через весь завод.

Один из рабочих, пожилой мужчина с ожогом на рукаве, сказал:

— Мы втроём крышку поднимали. Она сто двадцать килограммов. Без него не подняли бы.

— Во сколько?

— После двух. Точное время в наряде.

Захарченко достал планшет с зажимом. На листе стояли номера операций и подписи. Напротив «установка крышки гидроблока» было написано: 02:12–02:26. Ниже расписались трое рабочих и начальник смены.

Грачева сфотографировала лист.

— Оригинал изымаем.

— Это производственный документ, — начал Захарченко.

— Поэтому и изымаем. Сделаете заверенную копию для работы.

Андрей смотрел на подписи. Четыре человека подтверждали, что Хабиров находился у пресса именно тогда, когда его карта проходила через третью проходную. Не просто вспоминали после вопроса — они записали операцию по ходу смены. У алиби были время, тяжёлая крышка и четыре пары рук.

— Рабочие места закреплены? — спросил он.

— Конечно, — сказал Захарченко. — Допуски, разряды. Тут с улицы не поставишь человека.

— А в одинаковой робе легко перепутать двоих?

Начальник смены посмотрел на него с обидой.

— Я своих людей по спине узнаю.

Хабиров стоял у открытого шкафчика. На нижней полке лежала кружка с коричневым ободком, две пары грубых рабочих перчаток и пакет сахара. Андрей отметил это машинально, не придавая значения. Сейчас важнее была карта.

— Когда обнаружили, что её нет? — спросил он.

— Только сейчас.

— После столовой доставали?

— Нет. Зачем она здесь?

— Значит, с полуночи вы не можете сказать, где карта находилась.

Хабиров сжал челюсть.

— Могу сказать: в кармане. Другое дело, что вы мне не верите.

— Я пока проверяю.

Это прозвучало спокойнее, чем Андрей себя чувствовал. В Крутояре его всё ещё называли новым участковым, иногда — присланным. Мартынов знал, кто с кем учился, чей отец строил котельную и почему охранник Седых не разговаривает с начальником гаража. Андрей знал улицы, номера домов и папки с жалобами. Завод оставался городом внутри города, со своими воротами, родственниками и долгами.

Грачева распорядилась опросить всех троих отдельно и изъять запись наряда. Хабиров должен был проехать в отдел после окончания первичных действий. Он не спорил. Только попросил разрешить ему закончить крепление, чтобы открытый узел не повело.

— Другой закончит, — сказала Грачева.

Когда его увели в комнату мастеров, Андрей задержался у верстака. На картоне лежали болты, покрытые свежей смазкой. Один рабочий очищал их, другой держал фонарь. Работа действительно шла. Нельзя было собрать её задним числом за несколько минут, как нельзя было заставить тяжёлую крышку запомнить не те руки.

— Андрей Сергеевич.

Он обернулся. У входа стоял Евгений Мартынов, старший участковый. В расстёгнутом полушубке, с инеем на усах, он выглядел так, будто пришёл не из дома, а из другой зимы.

— Дежурный поднял, — сказал Мартынов. — Левин?

— Левин. У склада. Карта Хабирова вышла в предполагаемое время, а сам Хабиров по наряду и свидетелям здесь.

Мартынов посмотрел на открытый шкафчик, на людей у пресса и на лист в прозрачном пакете у оперативника.

— Заводские бумаги, — сказал он. — Здесь ими подпирают всё, что шатается.

— Четыре подписи.

— Значит, шатается сильно.

Андрей ожидал усмешки, но Мартынов был серьёзен. Он подошёл к Захарченко, поздоровался по имени и спросил, кто сегодня принимал смену. Начальник ответил сразу. Потом Мартынов перечислил две фамилии, и Захарченко поправил его только в одной букве. Вот чего не хватало Андрею: старший участковый разговаривал с заводом на языке родства и памяти.

К четырём утра тело увезли, коридор у склада опечатали, журнал проходной и выгрузку системы доступа изъяли. Вывоз отходов перенесли. Над трубами начал сереть воздух, хотя до рассвета оставалось далеко.

Перед отъездом Андрей ещё раз встал у монитора третьей проходной. Строка Хабирова теперь была распечатана и лежала в пакете, но на экране продолжала занимать обычное место между уборщицей и начальником смены.

Вход — 21:53.

Внутренний турникет — 22:07.

Выход — 02:17.

У шестого пресса лежал наряд: установка крышки с 02:12 до 02:26. Четыре подписи. Андрей мог представить, как потом эту простую связку перескажут в кабинете: карта ошиблась или картой воспользовался кто-то другой; Хабиров был на рабочем месте; к смерти Левина отношения не имеет.

Только система не ошибалась. Она честно записала, что пластмассовый прямоугольник коснулся считывателя.

Кто держал его в руке, она не знала.

Глава 2. Безупречный табель

К шести утра у алиби Рустама Хабирова появилось больше свидетелей, чем у смерти Бориса Левина.

Андрей разложил на столе комнаты мастеров четыре чистых листа. За стеной ремонтный цех гремел уже без ночной осторожности: пришла дневная смена, люди перекликались, двигали тележки, хлопали железными шкафчиками. Запах горячего масла смешался с запахом дешёвого кофе из автомата. Светлана Грачева отвела Хабирова в бывший кабинет нормировщика, а Андрею поручила разобраться с теми, кто подписал наряд.

— По одному, — сказала она. — И не спрашивай сразу, видели ли они Хабирова. Сначала пусть расскажут работу. Люди охотно подтверждают фамилию, когда она уже прозвучала.

Первым вошёл начальник смены Николай Захарченко. Без каски он казался ниже и старше. На лбу осталась красная полоса от ремня, в волосах белела металлическая пыль.

Андрей попросил его нарисовать шестой пресс и отметить, где кто стоял с двух часов до половины третьего. Захарченко недовольно посмотрел на пустой лист.

— Я вам уже сказал: крышку ставили.

— Теперь покажите как.

Начальник нарисовал прямоугольник, сбоку добавил кривой овал гидроблока и три кружка. Себя поставил у пульта тали, Круглова — со стороны маслопровода, Белова — у направляющих, Хабирова — у дальнего угла.

— Если их было трое рабочих, почему кружков три?

Захарченко пересчитал и дорисовал четвёртый.

— Я себя не считаю. Я на кнопке был.

— Кто подавал команды?

— Рустам. Оттуда зазор видно. Сначала выбрали цепь, потом он крикнул: «Стоп, правый край сел». После этого Белов болт наживил.

— Какая была команда перед остановкой?

— «Майна помалу». Обычная.

— Кто расписался первым?

— Я. Нет, Рустам. Лист на верстаке лежал, он время записал, потом ребята, потом я закрыл операцию.

— По часам или по памяти?

— По часам над воротами.

Андрей записал: заводское время. Те самые три минуты отставания. В наряде стояло 02:12–02:26, значит, по его телефону работа шла с 02:15 до 02:29. Карта прошла турникет в заводские 02:17, то есть в телефонные 02:20. Расхождение не исчезало, наоборот, попадало в самую середину подъёма.

— Во что был одет Хабиров?

— В робу.

— Какого цвета шапка?

— Тёмная. У всех тёмные.

— Лицо видели?

Захарченко помолчал.

— Конечно. Я с человеком смену работаю.