В ночь чужой смены

— Вы сказали половина десятого, — заметила Грачева.

— Приблизительно. Здесь точное время.

— Почему вчерашний документ зарегистрирован только сейчас?

— Забыл в планшете.

— Почему не сообщили о нём, когда Нестеров назвал фамилию Савина?

— Потому что объяснение пустое. Пётр был дома.

— Это не вам решать, пустое оно или нет.

Мартынов расстегнул куртку. В комнате было жарко, но на виске у него блестела влага.

Андрей прочитал лист ещё раз. Почерк Мартынова он знал: крупные буквы, короткая перекладина у «т», цифра семь без черты. Подпись Петра выглядела неровной, словно лист лежал не на столе. В правом верхнем углу остался серый след от зажима.

— В каком планшете? — спросил Андрей.

— В служебном.

— Покажи.

— Он в машине.

Грачева попросила дежурного принести планшет. Мартынов отдал ключи без спора.

— Кто видел вас у Савиных в девять десять? — спросила она.

— Никто. Ирина была на смене, девочка в школе.

— Вы звонили в домофон?

— Дверь подъезда была открыта.

— Петру звонили?

— Нет. Постучал.

— Служебную машину где оставили?

— Во дворе.

Андрей открыл журнал выдачи машин на компьютере дежурного. Вчера Мартынов получил служебный автомобиль в девять сорок две. До этого машина была у ночного экипажа и вернулась в гараж в девять тридцать шесть. Мартынов мог приехать на личной, но его старая «Лада» уже неделю стояла у дома с разобранным колесом — Андрей видел её сам.

— Ты на чём ездил в девять десять? — спросил он.

— Пешком.

От отдела до Карьерной было чуть больше трёх километров. Дойти можно. Но утреннее совещание закончилось в девять ноль пять, и Мартынов отмечался в журнале оружейной комнаты в девять двадцать одну: сдавал ключ от сейфа после проверки. Запись подтвердил дежурный. Его подпись стояла напротив времени.

Грачева положила рядом копию журнала.

— В девять десять вы начали опрос на Карьерной. В девять двадцать одну вы находились здесь. В девять двадцать семь закончили опрос там. Объясните.

Мартынов долго смотрел на две бумаги.

— В журнале могли ошибиться.

Дежурный, стоявший у двери, нахмурился.

— Время с камеры ставил, — сказал он. — У нас после проверки начальника велено точно.

— Камеру сохраните, — сказала Грачева.

Запись из коридора открыли на служебном компьютере. В девять девятнадцать Мартынов вошёл в комнату с ключом, поговорил с дежурным и вышел в девять двадцать три. На стене за его плечом шли электронные часы. Ошибки в часах не было: их сверили с сервером.

— Может, дата на камере другая? — спросил Мартынов, уже без уверенности.

— Дата вчерашняя, — ответил Андрей.

Служебный планшет принесли в прозрачном пакете. Между крышкой и блокнотом лежал отрывной лист с номером аптеки. Самого объяснения там, конечно, уже не было. Андрей заметил в блокноте вдавленные строки. Грачева запретила трогать страницу и вызвала специалиста.

— Когда вы на самом деле разговаривали с Петром? — спросила она.

— Я сказал.

— Ваше время невозможно.

— Значит, я перепутал. Написал девять вместо одиннадцати.

— В одиннадцать вы были на заводской проходной вместе с Нестеровым. Есть журнал входа.

— Тогда позже.

— Насколько позже?

Мартынов потёр ладонью лицо.

— После обеда.

— Во сколько?

— Не помню.

— Почему в документе девять десять?

— Чтобы не объяснять, почему я поехал к нему после того, как фамилия появилась в списке.

Это прозвучало почти как признание, но отвечало только на половину вопроса. Список Андрей получил от Татьяны Левиной после обеда. Мартынов увидел фамилию вместе с ним. Значит, разговор мог состояться позже, и тогда Пётр уже знал, что полиция ищет сокращённых рабочих.

— Кто предложил написать, что он был дома? — спросила Грачева.

— Он был дома.

— Я спросила не это.

— Это его слова.

— Почему вы сделали вид, будто получили их до появления фамилии?

Мартынов сжал губы.

— Потому что иначе вы бы решили, что я подсказал ему ответ.

— А вы подсказали?

— Нет.

— Почему тогда боялись именно этого?

Он посмотрел на закрытую дверь, за которой спала девочка Савиных.

— Потому что у вас есть бумага, а у них есть ребёнок. Бумага всегда победит, если дать ей правильное время.

— Вы поставили правильное время? — тихо спросил Андрей.

Мартынов не ответил.

Грачева объявила перерыв и велела ему не покидать отдел. Объяснение, журналы и записи камеры оформили отдельно. Полного допроса Петра в эту ночь не проводили: он устал, ребёнок нуждался в матери, а после действий Мартынова любой торопливый разговор можно было представить как давление. Грачева записала только обстоятельства поездки к карьеру и предложила защитника перед следующим разговором.

Петра вывели через заднюю дверь. Он задержался рядом с Андреем.

— Евгений Павлович хотел помочь, — сказал он.

— Помощь не должна требовать ложного времени.

Пётр опустил глаза.

— Иногда время — единственное, что можно передвинуть.

— Нет. Передвинув время, ты передвигаешь человека. Он оказывается там, где его не было.

Пётр поднял сумку.

— Тогда спросите, где был каждый.

— Спрошу.

— И тех, у кого табель красивый?

— В первую очередь.

Пётр ушёл за сотрудником, не добавив ничего. Он не признал ни чужую смену, ни встречу с Левиным. Но впервые отделил себя от людей с красивым табелем не словами, а тем, как произнёс вопрос.

Мартынов сидел в дежурной комнате один. Перед ним лежал чистый лист. Он не писал.

Андрей остановился в дверях.

— Когда был разговор?

— Светлана сама спросит.

— Я не про час. До того, как ты увидел список, или после?

Мартынов поднял голову.

— После.

— Пётр сам сказал, что был дома?

— Я уже ответил.

— Нет. Ты спрятался за его подписью.

— А ты спрячешься за журналами. Так безопаснее.

— Журналы хотя бы не знают, кого жалеть.

— Поэтому они и ломают людей ровно, без перекоса.

Андрей хотел напомнить ему про карьер, выключенные телефоны и Хабирова, знавшего сторожку. Но понял, что Мартынов всё это уже знает. Жалость не сделала его осторожнее. Она только убедила, что он вправе решать за других, какая ложь им полезна.

На столе дежурного лежали две копии. По одной Пётр Савин находился дома с девяти десяти. По другой Мартынов в девять двадцать одну стоял перед камерой за три километра от его дома. Обе бумаги были подписаны. Только одна не просила верить человеку на слово.

Андрей забрал копию журнала и пошёл к Грачевой.

Теперь у них был не ответ, где находился Пётр в ночь смерти Левина. У них был документальный факт: Мартынов солгал о том, когда впервые закрепил его алиби.

А значит, настоящее время разговора могло изменить всё, что было сказано после него.

Глава 8. Билет после проходной

Утром Крутояр проснулся под мокрым снегом. Автобусы шли медленнее расписания, заводская сирена прозвучала над крышами в семь ноль ноль, а возле проходной уже стояли две очереди: одна на смену, другая — в отдел кадров за справками о сокращении.

Андрей не поехал ни туда, ни туда. В половине седьмого он был на автостанции.

Здание помещалось в первом этаже бывшей бани. Над кассой висели часы с остановившейся секундной стрелкой, в зале пахло мокрой одеждой и тестом из ларька. На стене у расписания фломастером дописали: «Карьер — по требованию». Это был не отдельный маршрут, а остановка между Крутояром и посёлком геологов.

Диспетчер Валентина Сухова выслушала Андрея и покачала головой.

— Ночью у нас ничего не ходит. Последний на геологов в двадцать три сорок, первый обратно в пять десять.

— А после двух часов?

— После двух только заводские развозки. Они к нам не относятся.

— Бумажные билеты на пригородных сохранились?

— На старых автобусах. Водитель продаёт из рулона, контрольный корешок остаётся у него. На новых терминал.

— Какой шёл вчера в пять десять от геологов?

Сухова открыла толстую тетрадь.

— Семьдесят третий. Водитель Корнеев, кондуктор Лапина. Только он в Крутояр не зашёл, поломался у карьера. Подменный забрал людей.

— Билеты сохранились?

— Если Лапина рулон не выбросила. Смена закрыта, выручка сдана.

— Где автобус?

— В гараже перевозчика. А Лапина сейчас на маршруте.

Андрей записал адрес. Ночью он почти не спал, но мысль о билете появилась не из воздуха. В кармане куртки Петра при поверхностном осмотре перед размещением заметили бумажный уголок. Изымать личные вещи без основания не стали. Пётр сказал, что это чек из аптеки. Ирина отдельно упомянула, что муж вернулся домой утром на автобусе, но сразу поправилась: не в день смерти Левина, а «вообще после подработок». Слова могли быть случайными. Могли не быть.

Грачева согласилась начать не с кармана Петра, а с маршрута. Если билет существовал, он должен был совпасть с учётом перевозчика и чьей-то памятью.

Гараж находился за хлебозаводом. Автобус номер семьдесят три стоял над смотровой ямой с поднятым люком двигателя. Механик объяснил: лопнул шланг охлаждения, водитель остановился в пятистах метрах после карьерного поворота в пять тридцать две. Подменный автобус прибыл в шесть ноль восемь.

— Пассажиров много было? — спросил Андрей.

— Семеро по путёвке.

— По именам?

— У нас не самолёт. По билетам.

В сейфе бухгалтерии нашли пакет смены. В нём лежали путевой лист, отчёт по выручке и контрольная лента с номерами проданных билетов. От посёлка геологов до Крутояра продали четыре полных билета. На остановке «Карьер» — ещё один полный и один льготный. На следующей, у лесопилки, — один полный.

— Время продажи фиксируется? — спросил Андрей.

Бухгалтер показала лист кондуктора. Напротив каждой остановки стояла сумма, но часов не было.

— Кондуктор пробивает по ходу. Время только в терминале, а здесь рулон.

— Номер билета можно связать с остановкой?

— Вот начальный номер, вот конечный. Порядок сохраняется, если она не ошиблась и не оторвала пустой.

Билет с карьерного поворота должен был иметь номер между четырьмя геологическими и льготным. Номер Андрей записал, не называя пока имени.

Водитель Корнеев спал после смены. Его жена разбудила по телефону, и через двадцать минут он пришёл в гараж в спортивных брюках под рабочей курткой.

— На карьере двое сели, — сказал он. — Женщина старая и мужик.

— Вместе?

— Нет. Бабка у знака стояла. Мужик из-за насыпи вышел, когда мы уже тормозили.

— Как выглядел?

— Тёмный, в шапке. Все зимой тёмные и в шапках.

— Рабочая одежда?

— Куртка рабочая, без полос. Сумка через плечо.

— Лицо видели?

— В зеркало. Молодой, небритый. Может, тридцать, может, сорок.

— Где вышел?

— Не знаю. Когда шланг порвало, пассажиров пересадили. Я с машиной остался.

— Он нервничал?

Корнеев пожал плечами.

— Все нервничали. На работу опаздывали. Он один не ругался.

— Говорил с кем-нибудь?

— Спросил, успеют ли к семи. Я сказал, если подмену быстро дадут.

Смена на заводе начиналась в восемь у дневных и заканчивалась в восемь у ночных. Человек с карьерного поворота мог спешить куда угодно, но вопрос о семи подходил тому, кто хотел попасть в город до утренней толпы.

— Руки запомнили? — спросил Андрей.

— Руки?

— Перчатки, ожоги, масло.

— Билет голой рукой брал. На большом пальце пластырь был. Или белая изолента.

У Петра на правом большом пальце Андрей вчера видел тонкую трещину у ногтя, но пластыря уже не было. Сварщики часто обжигали и резали руки. Совпадение оставалось общим.

Кондуктора Лапину нашли на конечной у больницы. Она сидела в пустом автобусе и считала мелочь. При виде удостоверения сразу убрала кассу в сумку.

— Я отчёт сдала, недостачи нет.

— Мы не про выручку. Про пассажира с карьерного поворота вчера утром.

Лапина нахмурилась.

— Там двое сели.

Она запомнила старуху: та спорила из-за льготы и показывала удостоверение ветерана труда. Мужчина дал пятисотрублёвую купюру за билет до Крутояра. Сдачу пересчитывал дважды.

— Куда билет положил?

— В наружный карман куртки. Чуть не потерял, ветер был.

— Лицо?

— Ворот поднят. Глаза светлые, вроде. Нос обычный. Вы мне десять похожих поставите — не выберу.

— Он сел в пять двадцать пять?

— Плюс-минус. Мы от геологов вышли с опозданием на семь минут.

— До Крутояра доехал?

— На подменный пересел. Вышел у старого рынка. Я запомнила, потому что он спросил, можно ли раньше открыть дверь, пока светофор держит. Я не открыла.

— Во сколько были у рынка?

— В шесть сорок две. Диспетчеру звонила после высадки.

Телефон подтвердил звонок в шесть сорок три. Подменный автобус имел спутниковый журнал: у старого рынка он остановился в шесть сорок одну и тронулся через минуту.

От рынка до дома Савиных было двенадцать минут пешком. Ирина вчера сказала, что муж вернулся «после подработки» до семи. Если речь шла о нужном утре, время складывалось.

Но пока складывалось без имени.

Андрей вернулся в отдел. Пётр уже сидел у Грачевой с защитником, которого нашла Ирина. На столе лежала его куртка. Пётр согласился добровольно показать содержимое карманов, после того как ему объяснили, что именно ищут и почему.

Из наружного кармана он достал две перчатки, гайку, сложенный список лекарств и смятый билет. Положил вещи по одной. На правом большом пальце белела новая полоска пластыря.

— Это чек из аптеки? — спросил Андрей.

Пётр посмотрел на билет.

— Ошибся вчера.

Бумага размокла по краю, но номер читался. Он совпал с полным билетом, проданным на остановке «Карьер». Направление — Крутояр. Цена — сто восемьдесят рублей.

— Когда получили? — спросила Грачева.

— Не помню.

— Кондуктор продала его вчера утром.

— Тогда вчера.

— Почему вы были у карьера в пять двадцать пять?

Защитник наклонился к Петру и что-то сказал вполголоса. Пётр кивнул.

— Я воспользуюсь правом не отвечать.

— Это ваше право, — сказала Грачева. — Билет вы передаёте добровольно или хотите, чтобы мы оформили изъятие другим способом?

— Добровольно.

Он подписал протокол осмотра. В этот раз время стояло настоящее, часы на стене попали на фотографию.

— Где вы были до остановки? — спросил Андрей, когда формальная часть закончилась.

Защитник поднял ладонь, но Пётр ответил:

— Гулял.

— Пять утра, закрытый карьер, мороз. Далеко гуляли?

— Достаточно.

— На заводе были?

Пётр посмотрел на него без злости.

— На этот вопрос я отвечу, когда пойму, вы ищете убийцу или человека без пропуска.

— Эти люди могут оказаться одним человеком.

— Могут. А могут нет.

— Левин был жив, когда вы его видели?

Защитник вмешался:

— Мой доверитель не говорил, что видел Левина.

— Я и не говорю, что видел, — сказал Пётр.

Это была осторожная фраза, слишком осторожная для человека, который просто гулял у карьера. Однако Андрей не стал повторять вопрос. Билет доказывал только поездку от карьерного поворота. Он не доказывал, откуда Пётр пришёл туда, чью карту держал и видел ли Левина.

Грачева закончила разговор. Петра снова отвели в безопасное место. Куртку вернули после того, как билет упаковали отдельно.

— Теперь у нас человек с билетом после проходной, — сказал Андрей.

— У нас Пётр с билетом в пять двадцать пять и карта Хабирова, вышедшая в два семнадцать, — поправила Грачева. — Между ними три часа, семь километров и ни одного свидетеля.

— Он мог переждать в сторожке.

— Мог. Мог идти пешком. Мог приехать к карьеру из другого места. «Мог» в дело не подшьёшь.

— Корнеев описал его.

— Молодой мужчина в тёмной куртке с сумкой. Полгорода.

— Пластырь.

— Сегодня пластырь есть. Вчера на остановке могла быть изолента у другого человека.

Она убрала копию протокола в папку.

— Нам нужна точка между проходной и автобусом.

Такой точкой могла стать заводская развозка. После ночной смены автобусы забирали рабочих у трёх проходных и везли по районам. Маршрут к Карьерной улице проходил мимо старого рынка, но не возле самого карьера. Человек, желавший скрыть выход, мог не садиться в заводской автобус: там лица знали.