В ночь чужой смены

— Когда именно?

— Когда чай пили. После половины первого.

— А во время подъёма?

— Там не лица рассматривают. Там пальцы берегут.

Начальник сказал это резко, но Андрей услышал не уклонение, а привычку. На опасной работе человек следит за железом, а не проверяет соседу паспорт.

Вторым пришёл Виктор Круглов, пожилой слесарь с прожжённым рукавом. Он нарисовал пресс точнее, обозначил цепи, упоры и даже место, куда положили деревянную проставку. Людей он расположил почти так же, только Хабирова поставил у пульта, а Захарченко — у дальнего края.

— Кто командовал талью?

— Коля, — сказал Круглов. — Захарченко то есть.

— С какого места?

— От пульта.

— А Хабиров?

— Подсказывал, где край сел.

— Вы его видели?

— Рядом стоял.

— Лицо?

Круглов потёр серую щетину.

— Щиток поднят был. Или шапка низко. Слушайте, чего вы цепляетесь? Рустам это был. Он перед подъёмом ещё Белова обругал: тот проставку сырую принёс.

— Какими словами?

— Нормальными заводскими. В бумагу не надо.

— Смысл.

— Сказал, что мокрую доску под крышку только Белов мог сунуть. И велел сухую взять у сварочного поста.

Этот эпизод не был записан в наряде. Андрей отметил его отдельно. Придуманное сообща алиби обычно держится за одну формулировку; здесь люди помнили разное и спорили о местах. Работа была настоящей.

— Кто внёс время?

— Рустам. Он у нас с бумагами аккуратный.

— Видели, как писал?

— Видел спину у верстака. Потом подписался в своей строке.

— Свою подпись узнаёте?

Круглов посмотрел на фотографию наряда и сразу ткнул в нижнюю из рабочих подписей.

— Вот моя.

Подпись стояла рядом с фамилией Круглова. Две другие рабочие строки занимали Хабиров и молодой слесарь Сергей Белов. Четвёртая принадлежала Захарченко. Пять подписей, обещанные планом смены, нашлись не на одном листе: пятая стояла в электронном табеле приёма работы у диспетчера. Андрей попросил пока её не подсказывать следующим свидетелям.

Сергей Белов вошёл настороженный, с мокрыми после умывания волосами. Он не стал рисовать пресс, пока Андрей не объяснил, что художественных способностей не проверяют.

— Я у направляющей был. Круглый — с другой стороны. Рустам краном не управлял, он цепь страховал.

— Круглый — это Круглов?

— Да. Мы его так зовём.

— Кто принёс проставку?

Белов покраснел.

— Я. Не ту сначала взял.

— Кто заметил?

— Рустам.

— Вы видели его лицо?

— Когда орал — видел.

— Он был в маске?

— В вязаной шапке и очках. Очки прозрачные. Потом снял, запотели.

— Что у него было на руках?

— Перчатки.

— Какие?

— Серые. Нет, верхние брезентовые, под ними тонкие. Он верхние снял, когда наряд заполнял.

— Какой рукой писал?

— Правой.

Андрей впервые поднял взгляд от блокнота. Савин, чьё имя пока не прозвучало ни в одном опросе, в фактах существовал только как будущая разгадка. Нельзя было подгонять свидетелей под неё. Сейчас перед ним был молодой рабочий, уверенно описавший прозрачные очки, две пары перчаток и правую руку.

— Во сколько вы закончили?

— В две двадцать шесть. В наряде же есть.

— Откуда взялось время?

— Рустам на часы посмотрел.

— Вы сами смотрели?

— Нет. Подписал, когда уже болты наживили.

— Сколько прошло между установкой крышки и вашей подписью?

— Минут пять. Может, семь.

— Тогда почему окончание стоит до подписи?

Белов пожал плечами.

— Там окончание операции, не время автографа. Мы же не на бегах.

Именно такие мелочи делали документ убедительнее и слабее одновременно. Он точно сообщал, что тяжёлая крышка встала на место. Он не доказывал, в какую секунду каждый человек взял ручку и чей голос назвал время.

После Белова Андрей позвал диспетчера смены Аллу Руденко. Она подписывала электронный табель не рукой, а личным кодом. К шести утра её экран показывал: Хабиров Р. Ф., явка 21:53, рабочее место №6, четыре с половиной часа фактической работы, замечаний нет.

— На каком основании вы подтвердили работу? — спросил Андрей.

— Закрытая операция, отметка мастера и расход материалов. Всё сошлось.

— Самого Хабирова видели?

— В начале смены видела у столовой. Ночью — по камере цеха.

— Камера сохраняет запись?

— Эта — нет. Только картинка на посту. Архив у нас урезали весной.

— Во сколько смотрели?

— Когда крышку поднимали. Я слежу, чтобы таль не брали одновременно два участка. Примерно в два пятнадцать.

— Что увидели?

— Четверых возле пресса.

— Хабирова узнали?

— Кто же ещё? Там его бригада.

— Лица на картинке различимы?

Руденко сняла очки и протёрла их краем халата.

— Лица там размером с пуговицу. Но людей четверо, операция закрыта, мастер подтвердил. Вы хотите, чтобы я сказала, будто работа не сделана? Она сделана.

— Я хочу понять, что именно подтверждает ваша подпись.

— Результат и часы.

— Не личность рабочего?

— Личность подтверждает пропускная система.

Круг замкнулся так чисто, что Андрей несколько секунд ничего не говорил. Проходная подтверждала карту. Табель подтверждал работу. Диспетчер считала, что личность подтверждает проходная. Начальник видел знакомую бригаду и не смотрел в лица. Каждый документ был честен в своих узких пределах, но вместе они рассказывали больше, чем знал любой из подписавших.

Грачева вошла, когда Руденко уже собиралась уходить.

— Хабиров говорит, карта выпала в раздевалке. Доступ к шкафчику был у всей смены, замок сломан с прошлой недели. О смерти узнал от нас. Телефон оставлял в куртке, звонков ночью нет. Что у тебя?

Андрей передал ей рисунки и кратко изложил показания.

— Значит, алиби крепкое, — сказала Грачева.

— Работа крепкая. Насчёт фамилии пока только привычка.

— Четыре человека называют Хабирова.

— Трое видели фигуру в робе у пресса. Один видел его лицо раньше, во время чая. Белов уверяет, что видел лицо при подъёме, но одновременно говорит про шапку и запотевшие очки. Диспетчер видела четыре пуговицы на экране. Пятая подпись подтверждает результат.

Руденко задержалась у двери.

— Вы так любого человека можете отменить, — сказала она. — Он отработал ночь, железо стоит на месте, все его знают, а вы говорите — фигура.

— Я никого не отменяю, — ответил Андрей. — Я разделяю то, что вы видели, и то, что решили.

Она ушла, не попрощавшись.

Грачева положила рисунки один на другой. Положения людей не совпали, но порядок действий совпадал почти полностью: сырая проставка, сухая доска, подъём, остановка, болты, наряд. Выдумать это после смерти Левина за короткое время было трудно.

— Время смерти эксперт сузит не раньше дня, — сказала она. — Пока от часа ночи до двух двадцати. Если Хабиров действительно был здесь хотя бы после двух, он мог встретить Левина раньше.

— Мог. Но карта вышла в разгар работы. Кто-то взял её не случайно.

— Или Хабиров сам отдал, чтобы создать видимость выхода.

— Тогда зачем? Его алиби и без выхода держится на бригаде.

— Может, человек с картой должен был сделать что-то снаружи.

Андрей посмотрел на часы над дверью. Они показывали 06:11. Телефон — 06:14. Три минуты, одинаково потерянные всеми заводскими бумагами.

— Нужно восстановить хронометраж не по записям одного времени, — сказал он. — Пуск тали, расход электричества, внутренний телефон, выдача инструмента. Всё, что отмечалось независимо.

Они пошли к шестому прессу. Дневная бригада уже обтягивала крышку болтами. Грачева попросила остановиться и позвала эксперта. Тот осмотрел свежие следы на гайках, смазку, отпечатки на окрашенном металле. Поднять и поставить такую крышку действительно можно было только талью и несколькими людьми. На цепи оставалась свежая светлая полоса, на деревянной проставке — глубокий полукруглый след.

Энергетик принёс журнал нагрузки. В заводские 02:13 таль шестого пролёта включилась, в 02:19 остановилась, в 02:21 заработала ещё на сорок секунд. Кладовщик показал запись о выдаче двух длинных болтов в 02:08 на фамилию Белова. В 02:31 мастер позвонил диспетчеру и сообщил, что крышка установлена.

Внешняя рамка наряда выдержала проверку. Более того, независимые отметки сделали её почти безупречной.

Хабирова привели обратно к прессу, чтобы эксперт сфотографировал его рабочую одежду. Он выслушал перечисление времени с усталой злостью.

— Я вам с самого начала сказал, где был.

— Сказали, — ответил Андрей.

— Тогда карту ищите у того, кто украл. А не делайте из меня привидение.

— Кто знал, что замок шкафчика сломан?

— Все.

— Кто знал, где лежит карта?

— Я думал, она в кармане робы.

— Роба была на вас.

Хабиров на секунду задержал взгляд на Андрее.

— Запасная. В шкафчике висит старая. Карта могла остаться там после столовой. Я переодевался: рукав маслом залило.

Этого раньше он не говорил. Грачева сразу спросила, где старая роба. Хабиров указал на нижний крючок. Там висела куртка с мокрым тёмным рукавом. В карманах карты не оказалось.

— Кто видел, как вы переодевались?

— Никто. В раздевалке один был.

— Во сколько?

— Около полуночи.

Он произнёс это без торопливости, словно добавлял не новую щель в рассказе, а ненужную подробность. Андрей записал время. Карта вошла через внутренний турникет до полуночи, а после могла остаться в любой из двух курток.

На верхней полке шкафчика стояла кружка с засохшим чайным ободком. Рядом лежал пакет сахара, закрученный резинкой, и две пары грубых перчаток: одна почти новая, другая стёртая на больших пальцах. Андрей не стал трогать вещи. Глава о них наступит позже, если они окажутся не просто заводским беспорядком.

У выхода из цеха их догнал Мартынов. Он держал два бумажных стакана и протянул один Андрею.

— Табель победили?

— Пока табель победил нас.

— Значит, честный табель.

— Честнее людей. Он не врёт, просто отвечает не на тот вопрос.

Мартынов отпил кофе и посмотрел через стекло на Хабирова. Тот стоял между Грачевой и экспертом, тяжёлый, испачканный, вполне настоящий.

— В Крутояре, — сказал Мартынов, — если четыре человека подписали, что ночь была днём, утром солнце обязано взойти.

— Они не говорят, что была днём. Они говорят, что крышку поставили.

— А фамилия сама приклеилась?

— Фамилию принёс табель. Табелю её дала карта. Карту в это время вынесли через третью проходную.

Мартынов помолчал, глядя в стакан.

— Тогда ищи человека между фамилией и работой.

Фраза была точной. Андрей хотел спросить, кого старший участковый имеет в виду, но из коридора позвала Грачева: пришли первые сведения по телефону Левина. Последний исходящий вызов был сделан вечером жене. Последний входящий — в 01:46 с заводского номера без закреплённого кабинета.

Андрей поставил недопитый кофе на подоконник.

К семи утра у Хабирова были четыре рукописные подписи, пятая электронная, подъём тяжёлой крышки, след тали, выданные болты и звонок мастера диспетчеру. Всё это доказывало, что работа состоялась именно тогда, когда карта Хабирова вышла с завода.

Ни один предмет не умел назвать человека, который её выполнил.

Глава 3. Три ложки сахара

В раздевалке пахло мокрой шерстью, железной пылью и дешёвым мылом. К началу дневной смены здесь стало тесно, но люди старались обходить шкафчик Хабирова так, словно вокруг него натянули невидимую ленту.

Настоящую ленту эксперт всё-таки натянул. Красно-белая полоса прошла от скамьи до батареи и сразу сделала обычный угол раздевалки местом, на которое нельзя смотреть без подозрения.

Рустам стоял у двери. Его не задержали, но и уйти не разрешили. Он успел умыться, переодеться в чистую куртку и теперь казался старше, чем у пресса. Серое лицо, припухшие веки, на подбородке порез от торопливого бритья.

— Вы говорили, карта могла остаться в старой робе, — напомнила Грачева.

— Могла. Не осталась же.

— Кто ещё открывал шкафчик?

— Кто хотел, тот и открывал. Замок для красоты.

Эксперт Сергей Колесников присел перед дверцей. Язычок замка действительно не держал: металл вокруг прорези был выгнут, на краске лежали старые царапины. Свежего скола не было. Шкафчик взломали не этой ночью.

— Когда сломался? — спросил Андрей.

— Во вторник, кажется. Ключ повернул, а он внутри застрял. Я дёрнул.

— Кому сказали?

— Начальнику сказал. Новый замок со склада обещали. У нас теперь всё обещают после закрытия цеха.

Хабиров усмехнулся, но никто не поддержал.

Колесников фотографировал каждую полку до того, как прикоснуться. На верхней стояла эмалированная кружка с синей каёмкой. Рядом — пакет сахара, стянутый красной резинкой, коробок спичек и смятый чек из заводского буфета. На среднем крючке висела чистая куртка, на нижнем — промасленная. Внизу лежали ботинки и две пары рабочих перчаток.

— Всё ваше? — спросила Грачева.

— Моё.

— Обе пары?

— На заводе перчатки не женятся. Сегодня твои, завтра кто-то унёс.

— Вы сказали «моё».

— Потому что в моём шкафчике.

Грачева посмотрела на Андрея. Он понял вопрос без слов: простая неряшливость или заранее оставленная возможность отказаться от любой вещи.

Колесников достал кружку в перчатках и поставил на чистый лист. На дне темнел высохший чай. Сахарных кристаллов по краям не было, но Андрей не собирался строить вывод по тому, что могло раствориться.

— Когда пили из неё последний раз? — спросил он.

— Ночью.

— Во сколько?

— До работы с крышкой. В половине второго, может.

— Один?

— С бригадой.

— Что пили?

— Что в кружке, то и пил. Чай.

— С сахаром?

Хабиров впервые ответил не сразу.

— Наверное.

— Вы не помните?

— Товарищ участковый, у нас человек умер. Вы хотите, чтобы я считал ложки?

— Пока хочу знать, кто пользовался вашими вещами.

— Я пользовался.

Колесников раскрыл пакет. Внутри лежала алюминиевая чайная ложка с погнутой ручкой. Эксперт отдельно упаковал её, пакет и кружку. Хабиров следил за его руками и раздражался всё заметнее.

— Отпечатки найдёте, — сказал он. — Мои найдёте. И что?

— Если только ваши, будет один ответ, — сказала Грачева. — Если чужие — другой.

— Тут полцеха чай пьёт из чужих кружек.

— Только что вы сказали, что ночью пили вы.

— Я и пил.

Андрей отошёл к окну. За запотевшим стеклом серело утро. Между корпусами тянулись люди дневной смены, одинаковые в тёмных куртках. На расстоянии двадцати шагов лица исчезали. Оставались походка, рост и привычки — то, что коллеги принимали за личность, пока не приходилось отвечать отдельно за каждую примету.

В дверь заглянул Николай Круглов.

— Круглый, стой, — окликнул его Хабиров. — Скажи им, мы ночью вместе чай пили.

Круглов остановился так резко, будто его поймали на попытке пройти мимо.

— Пили, — сказал он.

— Где? — спросил Андрей.

— В комнате мастеров. Перед крышкой.

— Из чего Хабиров пил?

— Из своей кружки.

— Кто заваривал?

— Да кто-то заварил. Там чайник общий.

— Кто положил сахар?

Круглов перевёл взгляд на Хабирова.

— Рустам сам всегда кладёт.

— Сколько?

— Три.

Ответ вышел слишком быстрым для подсказки. Хабиров тихо выругался.

— Всегда три? — уточнил Андрей.

— Всегда. У него не чай, а сироп. Мы ещё смеёмся: ложка стоит.

— Ночью видели, как он положил три?

— Не смотрел. Сидел рядом, пил.

— Человек был без шапки и очков?

— В шапке. У нас в комнате мастеров окно сифонит. Очки снял, на стол положил.

— Лицо видели?

Круглов начал отвечать и запнулся.

— Видел. Ну... сидел напротив.

— Опишите, что делал этот человек.

— Чай пил. Молчал. Потом Захарченко пришёл, сказал про крышку.

— Он ел что-нибудь?

— Нет.

— Разговаривал?

— Сказал, что проставка сырая. Или это потом было.

Андрей записал. Круглов помнил место, шапку и слова о работе. Лица в его рассказе опять не было. Оно появлялось только после прямого вопроса.

— Кружку после чая кто унёс? — спросила Грачева.

— Рустам, наверное.

— Видели?

— Нет.

— А сейчас она в шкафчике.

— Значит, унёс.

Хабиров развёл руками, будто свидетель наконец доказал очевидное.

— Чай оставался? — спросил Андрей.

Круглов нахмурился.

— Оставался. Он сделал глотка два и поставил. Я ещё спросил: остыл, что ли? Он головой мотнул.

— Почему не допил?

— Захарченко позвал.

— Вы пробовали его чай?

Теперь Круглов посмотрел на Андрея с настоящим недоумением.

— Зачем?

— Например, перепутали кружки.

— Нашли что спрашивать. Я без сахара пью. После Рустама у меня зубы сводит.

Колесников поднял глаза от пакетов.

— Здесь сахаром не пахнет, — сказал он. — Но запах — не исследование.

— Можно проверить остаток? — спросил Андрей.

— Если сохранилось достаточно. В лаборатории посмотрят состав смыва. Не ждите чуда: кружку могли ополоснуть, сахар растворяется, чай высох. Но приблизительно понять можно.

— Я её не мыл, — сказал Хабиров.

— Почему?

— Потому что работал. Потом вы пришли.

Круглова отпустили не сразу. Андрей попросил его отдельно описать всех, кто сидел за столом. Круглов назвал Белова, себя, Хабирова и электрика из соседней бригады. Электрик, по его словам, ушёл первым. Белов прибежал позже, взял кипяток и почти не задержался.

— Кто-нибудь мог перепутать кружки? — спросил Андрей.

— У Рустама одна эмалированная. У нас стеклянные и пластиковые. Не перепутаешь.

— Кто знал, что он кладёт три ложки?

— Все знают.

Это обесценивало примету как тайный знак и одновременно делало её полезной. Человек, который изображал Хабирова, мог знать привычку. Мог забыть. Мог не захотеть сладкого. Пока существовали все три объяснения.

После Круглова позвали Сергея Белова. Он подтвердил чай, но самого чаепития почти не видел. В комнату мастеров вошёл за кипятком, когда трое уже собирались вставать.

— Рустам держал кружку? — спросил Андрей.

— Перед ним стояла.

— Он пил?

— Не видел.

— Сахар клал?

— Он всегда три ложки кладёт.

— Я спрашиваю про эту ночь.

Белов смутился.

— Про эту не видел.

— Что он делал руками?

— Перчатки натягивал. Тонкие серые, потом верхние.

— Перед чаем?

— После. Наверное, после. В перчатках чай не пьют.

— Какие верхние?

Колесников показал обе пары, не вынимая из прозрачных пакетов. Первая была из плотного серого спилка, почти новая, с красной окантовкой. Вторая — старая брезентовая, вытертая на больших и указательных пальцах, с тёмным пятном у манжеты.

Белов указал на старую.

— Эти.

— Уверены?

— У него пятно там. Я ещё подумал, что он переоделся, а грязные перчатки опять надел.

Хабиров резко повернулся к нему.

— Ты ночью пятна разглядывал?

— Сам спросили — отвечаю.

— У всех пятна.

— На этих у манжеты, — упрямо сказал Белов.

— Человек натягивал их как обычно? — спросил Андрей.

— А как можно необычно натянуть перчатки?

— С какой руки начал?

Белов закрыл глаза, пытаясь вернуть движение.

— С правой. Нет, правой рукой тянул левую. Значит, с левой.

— Это важно?

— Пока не знаю.

Хабиров фыркнул.

— Скоро спросите, с какой ноги я штаны надеваю.

— Если кто-то работал в ваших штанах, спрошу.

В раздевалке стало тихо. Белов отвёл взгляд. Хабиров шагнул к Андрею, но Грачева встала между ними без резкого движения.

— Повторите, — сказал Хабиров.

— Ваша карта прошла через турникет, когда возле пресса работал человек, которого назвали вашей фамилией. Мы выясняем, был ли это один и тот же человек.

— Четверо видели меня.

— Четверо видели работу.

— Значит, вы уже решили.

— Если бы решил, не спрашивал бы про чай.

Хабиров смотрел ещё секунду, потом отступил.

Грачева велела Белову ждать в коридоре и спросила Хабирова о перчатках. Тот сказал, что новые выдали в понедельник, но они натирали костяшки, поэтому он продолжал носить старые. Обе пары были его. Потом поправился: новые точно его, старые могли остаться от прежнего владельца шкафчика.

— Кто был прежним владельцем? — спросила она.

— Не помню.

— Четыре часа назад обе пары были ваши.

— Я сказал: что в шкафчике, тем пользуюсь. Бумаги на каждую тряпку нет.

Андрей присел возле пакетов. У новых перчаток пальцы лежали ровно. Старые, даже снятые, сохраняли изгиб ладони. Правая была шире растянута у основания большого пальца, левая — сильнее протёрта сбоку указательного. На правой манжете шариковой ручкой стояла короткая чёрная черта, похожая на половину буквы.

— Это ваша метка? — спросил он.

Хабиров наклонился.

— Не моя.

— Раньше видели?

— Нет.

— Но перчатки ваши?

— Старые перчатки. Может, Белов сунул. Может, Круглый. Здесь сушилка общая.

Колесников повернул пакет. С внутренней стороны манжеты обнаружилась вторая черта. Вместе они могли составлять букву «П», но ткань была сложена, а чернила расплылись. Эксперт ничего не стал угадывать и записал только: две линии чёрного цвета.

— Снимки ваших рук нужны, — сказала Грачева. — И образцы отпечатков, если добровольно.

— Я уже давал на проходной десять лет назад.

— Там рисунок пальца для доступа, а не материал дела. Добровольно дадите сейчас?

— Дам. Чтобы вы закончили этот цирк.

Пока Колесников снимал отпечатки, Андрей попросил разрешения осмотреть комнату мастеров. Хабиров остался с Грачевой.

Комната находилась в конце галереи над цехом. Через грязное окно были видны шестой пресс и жёлтая таль. На столе стояли четыре кружки, электрический чайник и банка растворимого кофе. Сахар держали в большой жестяной коробке из-под печенья. Ложка лежала сверху.

Дежурная уборщица уже протёрла стол, но мусорное ведро ещё не вынесла. В нём лежали чайные пакетики, пластиковые стаканы, кожура от мандарина и обрывок бумажной салфетки. Андрей не стал копаться сам. Он закрыл дверь и вызвал Колесникова.

— Если тот чай заваривали здесь, зачем человек унёс кружку в шкафчик недопитой? — спросила подошедшая Грачева.

— Чтобы она оказалась там, где должна быть кружка Хабирова.

— Или Хабиров унёс свою кружку, потому что всегда так делает.

— Тогда почему не положил сахар?

— Мы ещё не знаем, что не положил.

— Круглов говорит, после двух глотков человек отказался пить.

— Слишком сладко? — предположила Грачева.

— Или слишком непривычно.

Колесников осмотрел ведро. Среди использованных пакетиков нашёлся один, завёрнутый в салфетку. На салфетке блестели крупинки сахара. Сам по себе сахар ничего не доказывал: его могли рассыпать, смахнуть со стола или высыпать из слишком сладкой кружки.

— Упаковывать? — спросил эксперт.

Грачева кивнула.

— Потом лучше выглядеть смешными из-за салфетки, чем умными без неё.

Андрей открыл ящик стола. Внутри лежали карандаши, изолента, таблетки от изжоги и несколько одноразовых деревянных палочек. На одной засохла коричневая капля. Колесников забрал и её.

В комнату вошёл начальник смены Захарченко. Он увидел пакеты и помрачнел.

— Теперь чай виноват?

— Пока чай свидетель, — сказал Андрей. — Кто его заваривал ночью?

— Не знаю. У нас самообслуживание.

— Хабиров обычно кладёт три ложки?

— Три. Иногда четыре, если злой.

— Ночью он был злой?

— Молчаливый был. Я решил, из-за сокращений.

— Вы видели, как он пил?

Захарченко задумался.

— Когда зашёл, кружка стояла перед ним. Я сказал про пресс. Он встал.

— Что ответил?

— «Сейчас придём».

— Именно так?

— Кажется.

— Голос узнали?

— Голос как голос. Хриплый.

— У Хабирова хриплый голос?

— После смены у всех хриплый. Шум, пыль.

— Он назвал вас по имени?

— Нет.

— Сказал что-нибудь, что мог знать только Хабиров?

Захарченко нахмурился сильнее.

— Я не устраивал ему экзамен. Человек сидел на месте Хабирова, в его куртке, с его бригадой. Вы всё время спрашиваете, почему я не сомневался. А почему я должен был?

— Не должны были, — ответил Андрей. — Поэтому тот, кто рассчитывал на привычку, выбрал хорошее место.

Грачева бросила на него предупреждающий взгляд. Версия ещё не стала фактом, а он произнёс её почти как установленную. Андрей исправился:

— Если рассчитывал.

Захарченко сел на край стола.

— Вы хотите сказать, Рустама ночью не было?

— Я хочу найти человека, который вынес его карту в 02:17.

— А крышку кто ставил?